logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Два вида достояния

На Эгине вечереет. Середина лета. Ты сидишь на веранде и наблюдаешь, как пламенеющее солнце погружается в море. Если я подойду к тебе и начну излагать, что мне на ум взбрело, ты рассердишься, что я испортил тебе лучшую минуту жизни.

Другим летним вечером, в Марафоне, мы ужинаем компанией. Твой друг Парис привлек всеобщее внимание. Он рассказывает анекдоты, и все мы смеемся, даже ты, хотя тебя рассмешить не так просто. Вдруг капитан Костас, причаливший со своим рыболовецким судном недалеко от таверны, просит о помощи. Якорь ушел на глубину, и цепь порвалась от большого напряжения. «Прошу тебя, – обратился он к тебе, – так как ты умеешь нырять, можешь сейчас нырнуть и продеть эту веревку через скобу якоря? Я бы нырнул, но у меня ревматизм, спина болит». «Да, конечно», – говоришь ты, чтобы не упустить шанса стать героиней дня; и у всех на виду ныряешь в море.

Итак, ты помнишь закат, ты помнишь шутки Париса, ты помнишь свою радость, после того как нырнула, чтобы помочь капитану Костасу. Три вещи были прекрасными, были добром, были благом. Но они не были товаром.

В чем различие между благом и товаром? Товары – это блага (например, твой iPad), но блага – не обязательно товары. Товары – это блага, которые производятся на продажу. Закат на Эгине, анекдоты Париса и ныряние ради капитана Костаса невозможно выставить на продажу.

Не знаю, обращала ли ты на это внимание, но в обществе, в котором мы живем, все чаще смешивают блага с товарами. Чем дороже какой-то товар, тем более желанным он становится. Конечно, с товарами это так, потому что благодаря этому поддерживается производство: чем больше мы готовы заплатить за iPad, тем больше этих устройств готова производить фирма Apple. Но об анекдотах Париса мы так никогда не скажем. Если мы предложим заплатить Парису, чтобы он рассказал побольше анекдотов, это будет выглядеть странно. Скорее всего, как только мы ему заплатим, он начнет рассказывать их совсем не смешно. То же самое, если бы капитан Костас решил заплатить тебе за ныряние: твой подвиг сразу бы обесценился, ты не почувствовала достоинство смелости, азарт приключения, свободу нырнуть просто так, по дружбе.

Если Парис, когда вырастет, станет профессиональным комиком, а ты решишь выучиться на профессиональную ныряльщицу, тогда анекдоты и ныряния станут товарами. Вы будете их продавать за деньги: они приобретут рыночную стоимость. Цена товара соответствует меновой стоимости блага, выставленного на продажу; другими словами, соответствует ценности тех вещей, которые ты могла бы приобрести, предложив какому-то покупателю анекдоты или ныряния.

Но жизненная ценность ныряния, заката и анекдота – совсем другое. Все три вещи могут иметь огромную жизненную ценность и не иметь меновой ценности, меновой стоимости – закат ты не продашь. И напротив, можно рассказывать анекдоты без всякого удовольствия (особенно со сцены) и получать за это большие деньги.

Итак, две ценности, жизненная и меновая, – совсем разные. Но зачастую в современном обществе признаются только меновые ценности. Что не имеет цены, что нельзя выгодно продать, то считается лишенным значения. И наоборот, в наших обществах ошибочно считают, что если какое-то благо стоит дорого, если его меновая стоимость большая, то тогда это благо и полезнее всего для общества. Если мы говорим об iPad, то он очень полезен. Но не всякое благо имеет цену.

Рынок крови

Во многих странах кровь сдают бесплатно: доноры-добровольцы считают своим долгом помочь собратьям, жизнь которых в опасности. В других странах доноры получают плату за сданную кровь. Где, как ты думаешь, больше сдается крови? Где доноры получают плату за то великое благо, которое они жертвуют, или где не получают платы?

Думаю, ты угадала правильный ответ. Давно отмечено, что в тех странах, где доноры получают деньги за сданную кровь, собирают крови гораздо меньше, чем в странах, где кровь сдают добровольно и бесплатно. Плата отвращает многих из тех, кто хотел бы сдавать кровь добровольно, по порыву души, а не ради собственной пользы; а привлекает плата немногих.

Те, кто смешивает понятие блага с понятием выгоды, не могут понять, что сдача крови уменьшается, когда донорам начинают платить. Они спрашивают, почему же это доноры отказываются сдавать кровь, когда им собираются заплатить. Они не понимают, что жизненные ценности перестают что-то значить, если их оценивают выгодой!

Сейчас для тебя это уже просто: ты вспоминаешь, как нырнула по просьбе капитана Костаса. Он просто тебя попросил вечером нырнуть, чтобы помочь с якорем, и радость от вклада в общее дело и чувство, что ты поступаешь хорошо и «героически», пересилили страх перед темнеющим морем и неприятное ощущение, когда соль оседает на волосах. Вполне вероятно, что, если бы он сказал: «Вот тебе пять евро, чтобы ты нырнула», ты бы не стала это делать. Подсознательно тебе бы не понравилось, что твой вклад, твой героизм и твоя радость стоят всего лишь пять евро. Ты бы даже сочла, что этих денег недостаточно, в сравнении с тем, что ты можешь наглотаться соленой воды, а потом будешь сохнуть. А вот твою безвозмездную радость, что ты нырнула, чтобы с удовольствием помочь капитану Костасу, уже ни на что не променять.

То же самое действительно и для донорства. Многие доноры радуются уже тому, что сдают кровь безвозмездно. Когда им предлагают за это деньги, они уже как бы не вносят свой вклад в общее дело, а получают частное возмещение, что разрушает радость от соучастия в общем деле. А для них радость важнее, чем трата времени и сил при сдаче крови и боль от донорской иглы.

Если мы проанализируем, что произошло в двух случаях, в случае ныряния по просьбе капитана Костоса и в случае сдачи крови, получится, что, когда меновая стоимость блага поднялась с нуля до некоторой положительной отметки, его жизненная ценность стремительно упала. В результате никто не хочет делать за плату то, что с удовольствием делал даром!

Оскар Уайльд определил циника как человека, который всему знает цену, но не знает ценности чего-либо. Наше общество в таком случае становится с каждым годом все более циничным. И нет никого циничнее того экономиста, который скажет, что нет никакой ценности кроме меновой и что мол жизненные ценности не востребованы в современном обществе, которое обо всем судит по рыночной стоимости. Но каким образом меновая ценность взяла верх над жизненной?

Экономия или экономика?

Представь такую сцену: мы празднуем Пасху. Весь день мы едим праздничные блюда. Мы, старшие, два дня трудились, чтобы приготовить еду, привести дом в порядок и накрыть на стол. Вечером я прошу тебя немного прибрать в доме. А ты уставшая, говоришь: «Сколько тебе заплатить, папа, чтобы мне не мучиться? Хочешь, я разобью копилку и заплачу тебе?» Как, ты думаешь, я это восприму? Вряд ли ты придумаешь, чем заплатить, чтобы смягчить мой гнев.

В семье или в команде каждый делает работу за другого. Это тоже можно назвать обменом, в некотором смысле, но это не торговый обмен. Когда мы помогаем друг другу поддерживать порядок в доме, такой обмен помощью больше всего напоминает обмен дарами, гостеприимство, а не рынок. На рынке обмен товарами и услугами идет безлично, на основании только меновой стоимости.

Но многие блага производятся и сейчас вне оборота торговых сделок, напоминая, скорее, то, как ведет дела семья, напоминая порядок в доме. От греческих слов экос (дом) и номос (закон) и происходят слова экономия и экономика. Семья земледельцев производила сама и хлеб, и сыр, и сласти, и мясо, и одежду. В благополучные времена, когда удавалось произвести больше необходимого, можно было обменять излишки (плоды или зерно, которые самим не съесть) на продукты других производителей, которые самим изготовить не получается, например, зерно на топоры, а помидоры на абрикосы. В тощие годы, когда следует затянуть пояса и терпеть лишения, торговый обмен сходил на нет – ведь не оказывалось тех излишков, которые можно было бы обменять на другие продукты.

За последние два или три века наши общества совершили большой скачок. Все больше созданные нами продукты превращаются в товары, и все меньше мы производим что-либо для собственного пользования, для нашей собственной жизни или выживания. Загляни в шкаф на кухне, и ты увидишь, сколько продуктов там, произведенных ради их меновой стоимости – мы бы всей нашей семьей никогда не смогли бы их все сделать.

Такое превращение всего в рынок, победное торжество меновой ценности над житейской ценностью, развернулось прямо у нас на кухне. Когда-то земледельцы сами производили для себя весь материал: корм для скота, дрова или семена. Сейчас они все это закупают по большей части у международных компаний, располагающих необходимыми технологиями: новейшие корма позволяют коровам быстрее расти и набирать вес, дрова давно уступили место продуктам переработки полезных ископаемых, а семена прошли такой отбор, что теперь они устойчивы к жаре, холоду и химическим ядам против насекомых, которые, кстати, производят те же самые международные компании. Все эти компании заказывают научные исследования и после получают исключительное право на результаты исследований. Они охраняют свои права собственности на те виды семян, которые производят. Итак, рынок теперь проник и в микромир, и молекулы наследственности тоже получили меновую стоимость.

Постепенно все превращается в рынок: компании покупают и продают друг другу новые виды зерна и даже новые виды скота. Женская утроба получила меновую стоимость: по закону женщина может сдать ее в аренду, став суррогатной матерью, и в ней человеком станет эмбрион, зачатый в лабораторной пробирке. Скоро начнут торговать и космическими телами, и всемогущая власть рынка распространится на всю Вселенную: меновую стоимость получит все, от элементарных частиц до галактик.

Итак, ты видишь, что в наши дни экономика никак не связана с законами дома? Поэтому лучше было бы называть ее агораномикой, то есть рынкономикой, если бы это слово не имело в греческом языке другого значения: государственного контроля над качеством продуктов на рынке.

Мир, не подчиняющийся рынку

У Гомера, как ты знаешь, герои Троянской войны сражались, проливали кровь и отдавали жизнь ради таких благ, как слава, добыча (трофеи), блеск, благоволение Агамемнона и т. д. Ахилл, как рассказывает нам Гомер, оскорбленный решением Агамемнона отнять у него трофей, женщину, которую он считал своей священной добычей, перестал участвовать в войне. Хотя Агамемнон прекрасно понимал, что на войне он не сможет обойтись без помощи Ахилла, ему бы и в голову не пришло предложить компромиссное решение, например, заплатить деньги взамен отнятой добычи. Если бы он предложил выкуп, Ахилл бы почувствовал себя еще более оскорбленным.

Не только древнегреческие поэты отождествляли действительные блага с купеческими товарами, называя все это добром. Овидий (римский поэт, желавший быть продолжателем Гомера) рассказывает о споре Аякса и Одиссея из-за доспехов погибшего Ахилла – доспехов исключительного качества, созданных лично Гефестом по просьбе матери Ахилла. Согласно Овидию, греческие военачальники решили послушать о деяниях претендентов и потом решить, кто более достоин носить доспехи погибшего полубога. Деяния хитроумного строителя Троянского коня оказались важнее деяний неустрашимого воина.

Насколько это непохоже на то, что мы наблюдаем сейчас! Наверное, сейчас доспехи достались бы тому, кто предложил бы за них большую цену.

Но почему мы не можем представить, чтобы доспехи были выставлены на продажу? Потому что эти доспехи интересовали Аякса, Одиссея и любого греческого военачальника не своей меновой стоимостью (они же не собирались их дальше продавать) и не простой утилитарной ценностью (они не собирались их использовать в бою). Они обладали для них огромной ценностью в смысле достоинства, в смысле святыни. Эта ценность была чисто символической, то есть жизненной.

Действительно, в древние времена только меньшая часть продуктов выходила на рынок. Конечно, это не значит, что в древности, в Средние века или в европейских колониях не было купцов, торговли, а значит, меновой стоимости. Все это еще как было. Древние финикийцы, греки, египтяне, китайцы, меланезийцы и другие преодолевали тысячи километров, рисковали жизнью, чтобы доставить разные товары с одного края земли на другой, и тем самым обращали в свою пользу разницу в меновой стоимости. Все общества с самого начала обзаводились своими рынками.

Все началось, как мы говорили в начале, с того момента, как один человек сказал другому: «Дай мне одно яблоко, а я дам тебе один апельсин». Но это еще не было рыночное общество. Иначе говоря, оно не руководствовалось правилами рынка, как это происходит сейчас. Это было общество, познакомившееся с рынком. Чтобы понять различие между рыночным обществом и обществом, в котором есть рынок, достаточно задать два вопроса:

Первый вопрос: Чем объясняется успех испанских торговцев в Латинской Америке и британских и голландских торговцев веком позже на Дальнем Востоке?

Второй вопрос: Чем объясняется успех японской автомобильной промышленности в США в 1970-е годы и позднее?

На первый вопрос легко ответить, приняв во внимание вооружение испанского флота и громадное военное превосходство конкистадоров (испанских завоевателей) над майя и другими жителями Америк.

То же самое можно сказать и о британском и голландском господстве на Дальнем Востоке: торговцы действовали при полной поддержке военного флота в Индийском и Тихом океанах. Итак, на первый вопрос мы ответили.

Но на второй вопрос уже нельзя дать ответ, просто указав на военную мощь и на военно-морские силы. Нам придется рассуждать только в экономических терминах, которые позволят понять устройство японской промышленности, возможность увеличить производство без увеличения расходов, высокое качество произведенных автомобилей, технические характеристики и т. д.

Проще говоря, господство европейских торговцев на Дальнем Востоке и в Америке до XIX века не требует экономического анализа для объяснения: по той простой причине, что тогда еще экономика не подчинилась логике рынка, не возникло рыночное общество, а просто рынок был частью экономики. А современные общества – рыночные общества, и единственный способ их понять – понять экономические законы, по которым они существуют. Но такими общества стали только в последние века, а никогда раньше такими они не были.

Сейчас надо ответить на вопрос: как и почему из общества, имеющего в своем составе рынок, возникает рыночное общество? Что при этом происходит с самим обществом?

Как возникло рыночное общество?

Для производства любого продукта требуется соблюдение трех условий: нужен человеческий труд, нужны инструменты или какие-либо механизмы и нужна, наконец, земля или какой-то землеотвод (это может быть канал или комната в офисе), чтобы было где что-то производить. Еще раз повторим, для производства нужны Труд, Средства Производства (их часто называют просто: Капиталом) и Земля.

В древних обществах ни одно из этих «условий производства» не было товаром. Оно было благом, «добром», «наградой», но не товаром. При феодализме крестьяне работали в поле до изнеможения, но они не продавали свой труд феодалу и не одалживали свой труд. Просто феодал забирал у них, применяя насилие, большую часть собранного ими. Также и мастерские, производившие средства производства, не продавали свой труд и свою продукцию: они обменивали продукцию на урожай крестьян, тем самым оказываясь в зависимости от того же феодала. Эта экономика больше всего напоминает питание в складчину, когда каждый приносит что-то на стол. Землю тоже нельзя было продавать: землевладельцу она досталась от предков, и ему бы даже не пришло в голову продавать наследие предков, а крестьяне работали на земле хозяина, и приобретать землю им было не на что и не у кого.

Рыночные общества возникают тогда, когда все три условия производства получают рыночную цену. Как мы говорим, они приобретают меновую стоимость! Все начинает покупаться и продаваться свободно: работники ищут работу на «рынке труда», ремесленники продают изготовленные ими инструменты на рынках продажи средств производства, наконец, земля получает меновую стоимость в ходе продажи и аренды.

Как же все три условия производства превратились в товар? Что именно дала нам та промышленная революция, которая началась в середине XVIII века в Британии и в Голландии, изменив весь мир и превратив всю планету в глобальное рыночное общество?

Ты понимаешь, что это очень долгая история, и, если я буду рассказывать ее во всех подробностях, мы устанем. В общих чертах, все началось с развития мореходства в Европе, появления компаса (который изобрели китайцы) и общего прогресса в технике навигации. Все это помогло европейским морякам открыть новые маршруты, охватившие весь мир. Испанцы, голландцы, британцы и португальцы грузили на корабли шерсть из Англии и Шотландии и выменивали ее в Китае на китайский шелк, а его могли выменивать на японские мечи в Йокогаме и затем отправиться в Бомбей и обменять мечи на специи, привезти специи и обменять их в Европе на гораздо большее количество шерсти, чем было в начале. И вновь, уже на бо́льших кораблях с бо́льшим числом шерсти, отправиться тем же путем.

Итак, различные продукты: шерсть, шелк, стальные мечи, специи – превратились в товары, имеющие международную стоимость: в товары, стоимость производства которых все больше отстает от меновой стоимости. Торговец или производитель быстро богатеет, когда продает товары на новом рынке.

В какой-то момент землевладельцы Англии и Шотландии, посмотрев на толпы крестьян у ворот своих замков, решили, что стоит лучше употребить новые возможности, предоставленные международной торговлей, чтобы еще больше разбогатеть. «Зачем нам столько крестьян, растящих лук и свеклу? Разве продашь на международном рынке свеклу? Конечно, нет!»

Они подумали, что шерсть гораздо ценнее и поэтому лучше заменить грядки крестьян на пастбища для овец: овцы и послушнее, и дают больший доход! Что и было сделано. В Англии была совершена одна из наиболее жестоких трансформаций общества, этот процесс затем назвали огораживанием. За несколько десятилетий вид Британии изменился полностью. Был совершенно разрушен мир крестьян, которые веками жили благополучно на одном месте, под властью одного и того же феодала, как жили их далекие предки, и этот спокойный порядок казался непреложным.

Как только в ускоренном порядке феодалы выкинули крестьян на улицу, заменив их овцами, Британия сразу стала превращаться из общества, имеющего свой рынок, в рыночное общество. Почему? Прежде всего, изгнание крестьян превратило и труд, и землю в товар! Представь, что бы мы делали, если бы тогда нас вдруг взяли и выкинули на проселочную дорогу? Мы бы пошли в ближайшее селение, постучались в первую дверь и сказали: «Мы готовы выполнять любую работу за кусок хлеба и крышу над головой». Это и есть первый шаг к регулярной оплачиваемой работе.

Так и происходило. Бывшие крестьяне бродили по большим и малым дорогам и предлагали всем единственный товар, который у них был: рабочую силу. В отличие от своих отцов и дедов, которые работали, но не получали оплаты за свой труд (хотя им давали землю и орудия труда), бывшие крестьяне были вынуждены торговать трудом, своим собственным трудом. Трагедия состояла в том, что многие десятилетия, пока рыночное общество не встало на ноги, на этом новом рынке предложение тысячекратно превышало спрос. До создания предприятий ни один купец не смог бы нанять такие большие толпы работников; из-за чего они голодали, болели и бродяжничали.

Теперь посмотрим, как земля стала товаром. Как только крестьяне были изгнаны с земли, сразу же земля была выставлена на рынок. Землевладельцы, променявшие крестьян на овец, поняли, что земля имеет меновую стоимость, а не только полезность и жизненную ценность и что меновая стоимость, хоть и опосредованно, но очевидным образом определяется на международном рынке. Чем больше растет меновая стоимость шерсти на мировых рынках, тем больше стоимость и гектара земли, способного вместить определенное количество овец. Но чем гуще трава растет на этом участке, тем больше овец может на нем пастись, а значит, тем больше шерсти может быть на нем произведено. Так меновая стоимость шерсти создала и меновую стоимость земли!

И вот как-то раз один лорд, у которого были необработанные поля, получил стимул сдать их в аренду некоторым бывшим крестьянам, за плату. Эти бывшие крестьяне, а теперь работники, были вынуждены продавать шерсть на рынке и из доходов платить за аренду.

Заметь, что крестьяне превратились в торговцев в тот самый момент, когда земля их предков стала товаром. До того, как их согнали с земли, сохранялся феодальный порядок. Крестьяне принадлежали земле, а земля принадлежала господину. Крестьяне работали на земле, а господин получал оброк. В таком производственном процессе не было ничего рыночного. Продукция крестьян, сама земля и их труд имели лишь жизненную ценность, и все это делили крестьяне с феодалом в зависимости от того, насколько милостив или жесток был последний к первым.

После изгнания крестьян с земли все изменилось, и большинство населения было вынуждено отправиться на рынок. По большей части крестьяне устремились на рынок труда, предлагая всем собственный труд. Некоторые крестьяне продолжили работать на земле феодалов, но в совершенно другом качестве: как арендаторы, – и бремя арендной платы зависело от стоимости шерсти на мировом рынке. Если их родители заботились лишь о том, чтобы господин не забрал у них слишком много, чтобы они не голодали зимой, новые арендаторы переживали о совсем другом: «Сможем ли мы продать шерсть на рынке и достаточно заработать, чтобы заплатить хозяину арендную плату и купить хотя бы кукурузу на прокорм детей?» Иными словами, они волновались о меновой стоимости своего труда, думая о том, сколько им придется затратить усилий во время работы, а значит, о меновой стоимости шерсти, которую они производили как арендаторы земли.

Фабрики: мрачные мастерские истории

Итак, Британия стремительно превращалась из общества, имеющего рынок, в рыночное общество. Переход завершился во второй половине XVIII века, когда над городами и селами нависли мрачные бесчеловечные здания, с высокими трубами, день и ночь извергающими черный дым. В цехах этих заводов неустанно работали паровые машины, изобретенные шотландцем Джеймсом Уаттом.

Ты меня спросишь: почему это все было в Британии? Почему одновременно промышленные революции не произошли во Франции или в Китае? Было две основных причины. Во-первых, в Британии вся земля перешла в руки немногих землевладельцев. Во-вторых, у этих землевладельцев не было сколь-либо заметной военной силы, в отличие от других стран Европы или Китая, где феодалы располагали большими собственными армиями. Не имея в своем распоряжении военной силы, они были вынуждены искать другие способы увеличения своего богатства, кроме грубого военного вторжения и грабежа. Когда мореходы открыли пути всемирной торговли, британские землевладельцы получили возможность богатеть, увеличивая производство товаров, востребованных во всех странах. Так как земля находилась в руках немногих феодалов, массово согнать крестьян с земли (что и послужило толчком к созданию первого рыночного общества) удалось без особого труда – ведь для этого не нужно было добиваться согласия многих, а хватило молчаливого одобрения немногих.

Представим тогдашнюю Британию. Это огромный котел, в котором варятся сотни тысяч оставшихся без земли безработных. И там же множится золото в лондонских банках, горы которого приносит международная торговля и британские колонии (особенно Карибы, где рабы из Африки обрабатывают земли британских хозяев). Теперь прибавь к этому паровую машину, которую изобрел господин Уатт. Соедини все это вместе, и что у нас получается? У нас получается фабрика!

Бывшие крестьяне и их потомки находят работу (впервые в истории!) как промышленные рабочие. Но промышленность потребовала новых паровых механизмов.

А как возникла идея фабрики? Кто придумал, что нужно строить фабрики? Купцы и некоторые аристократы заметили, что отдельные товары очень востребованы на международном рынке: шерстяные изделия, одежда, металлические вещи. Они поняли, что, если научатся производить это быстро и с наименьшими затратами, они еще больше разбогатеют. Они видели толпы безработных бывших крестьян, готовых вкалывать за кусок хлеба, и сначала их труд считали самым дешевым. Но вдруг они услышали, что некий господин Уатт изобрел машину, способную заменить тысячи работников. Вот и все! Возникновение фабрик было вопросом времени.

Великое противоречие

Триумф ценностей торговли над ценностями производства изменил весь мир. И к лучшему, и к худшему – одновременно!

С одной стороны, продажа всех продуктов земли и ремесел на рынке положила конец рабской привязанности к месту, немыслимым суевериям, мракобесию и слепому доверию. Возникла идея свободы, стала реальностью перспектива отмены рабства, а техника предвещала производство множества благ для всех людей.

С другой стороны, она стала бедствием в череде последующих бедствий: возникли новые формы совершенной нищеты, новые виды действительного рабства. В рыночном обществе бывшие крестьяне, лишенные возможности обрабатывать землю и оставшиеся без всего, превратились либо в промышленных рабочих, либо в новых арендаторов земли у землевладельцев. В обоих случаях они стали свободными работниками, в том смысле, что их никто, как при феодализме, не заставлял работать. Они сами выбирали, работать им или умирать с голоду, и были освобождены и от внешнего принуждения, и от любых средств производства – они в буквальном смысле все оказались на улице. Они могли в любой момент уйти с работы, если только абсолютная нищета и отсутствие крыши над головой могло им чем-то помочь – ведь земли и дома у них не было. Продавая свое тело и ум, они приобрели товарный вид на рынке труда, который, в свою очередь, стал зависеть от всемирного спроса и всемирного предложения произведенных товаров.

Те из них, кто нашел себе работу, трудились по 14 часов в сутки в удушливых цехах Манчестера или на рытье каналов в Уэльсе. Газеты того времени сообщали о десятилетних детях в Англии и Шотландии, день и ночь стоявших за станками, не имея разрешения отойти. Беременные женщины трудились на рытье каналов в Корнуолле и иногда вынуждены были рожать сами, без всякой помощи, прямо на дне лодки. В это же время в колониях, например, на Ямайке, но также и на севере США, производство в основном опиралось на труд рабов, которых европейские работорговцы захватили в Африке, и лишив родины, продали по меновой стоимости.

Такого никогда прежде не было в человеческой истории. Может быть, в начале бытия человечества мир тоже был един (как ты знаешь, мы все вышли из Африки). Но промышленная революция объединила мир и при этом создала великое противоречие: в одном мире рядом существуют баснословное богатство и кричащая бедность.

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.