logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Долг

«Ад там, где я». Так говорит Мефистофель в знаменитой пьесе Кристофера Марло «Доктор Фауст». Являясь в темном серном облаке, Мефистофель приносит с собой ад повсюду. «Ношу с собой то место, в котором нахожусь», объясняет он Фаусту, и мы понимаем, почему Фауст проваливается в ад прямо в момент произнесения этих слов.

Ты еще не читала историю продажи души Фаустом Мефистофелю. Это история для взрослых, не для твоего возраста. Но не потому, что она слишком страшная: сказки братьев Гримм гораздо страшнее. Просто эта история не подходит для детей, потому что они еще не понимают главного в этой истории: что такое экономический долг.

Что происходит в пьесе Марло? Мефистофель подкупает доктора Фауста выгодным предложением. Он будет ему двадцать лет доставлять множество удовольствий, при условии, что Фауст через двадцать лет обещает отдать ему душу. Фауст поразмышлял и решил, что двадцати лет счастья ему хватит, а потом Мефистофель пусть делает с его душой что хочет. Итак, Фауст согласился на условия Мефистофеля. Посланник ада улыбнулся и потребовал подписать договор, который символически очень значим: поэтому Фауст должен подписать его не чернилами, а кровью.

Если мы посмотрим на этот договор спокойно и трезво, это была долговая расписка: Мефистофель дал Фаусту в долг под большой процент. Вот что было сказано в договоре: «Получаю от тебя двадцать лет счастья и обещаю, что, когда накопится долг, ты возьмешь мою душу».

Люди издавна брали в долг. Сосед мог прийти за помощью к другому соседу и, получив помощь, говорил: «Я твой должник». Они оба знали, без всякого договора, что если давший помощь в будущем окажется в нужде, тогда получивший от него добро поможет ему, «исполнив свой нравственный долг». Но есть два различия между нравственным долгом и экономическим долгом, каким мы его знаем: во-первых, появился договор, во-вторых, появились проценты.

Договор превратил неопределенную договоренность (вроде «ты мне поможешь сегодня, а я помогу тебе завтра») в определенные обязательства, в которых все оговорено в форме меновой стоимости, выраженной деньгами. Обозначение процента означает, что тот, кто дает в долг сегодня, получит большую цену завтра. Другими словами, если раньше, при взаимопомощи, стимулом было чувство того, что делается все правильно (я тебе помогаю, как ты помогаешь мне), то в случае долга под процент и договора стимул – меновая прибавочная стоимость: ты отдашь мне завтра больше в меновой стоимости, чем я тебе даю сегодня. Или, говоря иначе, вспоминая предыдущую главу, при взаимопомощи значима только жизненная ценность вещей. А когда ты даешь в долг на условиях рыночного общества, где торжествует меновая стоимость, возникает процент как выражение меновой стоимости.

История Фауста и его долга перед Мефистофелем так важна, потому что она отразила нравственные муки людей, когда привычное им общество превратилось в рыночное общество. Марло написал свою пьесу в начале XVI века, как раз тогда, когда постепенно меновая стоимость стала брать верх над жизненной ценностью. Вот почему я и повторяю, что история Фауста и Мефистофеля – не для детей. Это история, которая сообщает о самых тяжелых моментах большой истории человечества.

Наверное, ты слышала, что в исламе запрещено давать в долг под процент. Мусульмане считают недопустимым обогащаться за счет другого, пользуясь чужими процентами. То же самое думали и в христианском мире, когда Марло писал пьесу. Христиане, как и мусульмане, и в наши дни считают большим грехом ссужать деньги под процент. Существует немало церковных книг, в которых дача денег в рост называется одним из грехов («ростовщичество» от слова «рост») во чреве того змея, который и увлек Адама и Еву ко греху. Неслучайно, что возникавшие тогда, в начале XVI века, банки принадлежали евреям – их религия, в отличие от христианства и ислама, напрямую не запрещала давать деньги в рост.

Конечно, переход от общества, в котором есть рынок, к рыночному обществу, потребовал пересмотра этой идеологической строгости и отмены законодательного запрета на проценты. Процент утвердился, как только землю и труд стали продавать, о чем мы и говорили в предыдущей главе. Так произошел окончательный переворот в человеческих отношениях.

Огромную роль в этом перевороте сыграли протестанты, отколовшиеся от Католической церкви и усвоившие умонастроение купцов. Где допустима постоянная прибыль, там допустим постоянный процент. Католики и протестанты воевали более ста лет подряд по всей Европе, из чего нам сразу понятно, что общественные изменения оплачиваются большой кровью.

Если мы вернемся к истории Фауста, сразу заметим, что сейчас очень редко читают и ставят в театрах версию Марло, но обязательно читают и ставят более новую версию, созданную уже в XIX веке немецким писателем Гёте. Обрати внимание, чем прежде всего различаются эти две версии. В первой из них, версии Марло, по прошествии двадцати лет, Фауст всячески умоляет Мефистофеля освободить его от обязательств по договору и не увлекать за собой в ад. Мефистофель не слушает его и сразу забирает в ад. А в версии Гёте в конце концов Фауст спасается от ада.

Сейчас я тебе объясню, откуда такая разница двух финалов. В эпоху, когда писал Марло, ссуда под проценты считалась большим грехом. Театральные зрители требовали возмездия для Фауста, потому что он без колебаний взял долг у Мефистофеля под самый огромный процент, за цену собственной души, ради всего лишь двадцати лет счастья. А во времена Гёте все изменилось. Ценность сделки стала важнее ценности вещи. Процент превратился в процент прибыли, одобряемый нравственно и политически. Прибыль теперь – законный доход от вложенных денег.

Итак, общество во времена Гёте гораздо снисходительнее относилось к Фаусту. Фауст был для него прямой противоположностью Эбенезера Скруджа, которого ты хорошо знаешь из «Рождественской истории» Чарльза Диккенса. Скрудж всю жизнь собирал и копил богатство, получал огромную прибыль, а на себя расходовал самую малость. В конце концов, после встречи во сне с призраками Рождества, он открыл сундуки и стал все раздавать, впервые в своей жизни узнав радость. Если подумать, Фауст делает прямо противоположное. Сначала он щедро тратит, чтобы вкушать радости жизни, и при этом готов по итогам на выплату ужасающего процента.

Кто из двух героев, Скрудж или Фауст, как ты думаешь, больше отвечает запросам рыночного общества, готового торжествовать во времена Гёте и уже восторжествовавшего во времена Диккенса? Конечно же, Фауст!

Почему? Потому что если бы мы все были как Скрудж, копили бы богатство и ничего не покупали, тогда бы рынки опустели, магазины закрылись, за ними закрылись заводы и рыночное общество впало бы в глубокий кризис.

Долг в рыночных обществах – то же, что ад в христианстве: столь же необходим, сколь и нежелателен.

Выгода

«Все делается для денег!» Ты часто слышишь эту поговорку, и, хотя она беспощадно циничная и выражает пессимистический до слез взгляд на человечество, в ней, как всегда, увы, есть доля истины. Но как бы горько ни было это признать, это так; и утешает лишь то, что не все, что делается для денег, делается только для денег.

Раньше обычно все делалось для власти, для славы, для памяти среди потомков (вспомни египетские пирамиды). Деньги были просто важным инструментом достижения иной цели. Поэтому нельзя было говорить, что все делается для денег. Денежный доход чаще был только одним из средств для неденежной цели. Заработок не был самоцелью, как сейчас.

Невозможно представить себе феодала, который бы думал, как бы подороже продать свой замок. Продажа замка была бы для него чем-то противоестественным, нарушением воли предков и великим грехом. Это называлось бесчестьем. И если феодал был вынужден продавать что-то из отцовского имущества, что бывало редко, он считал себя несчастным, жалким, доведенным до отчаяния, даже если он выручал при этом хорошие деньги. В наши дни можно продавать и покупать замки, картины, яхты, лишь бы цена устраивала.

Как произошла такая перемена? Как деньги превратились из средства в цель? Во всем виновато, как ты уже догадываешься, торжество меновой стоимости над жизненной ценностью. В прошлой главе мы говорили, как произошел переход от общества, имеющего рынок, к рыночному обществу.

Чтобы ты поняла новую роль денег, сперва расскажу тебе, как становление рыночного общества заставило по-новому понимать долг. Долг стал первоосновой любой заметной выгоды. Человек, например, начинает работать, тем самым дает свой труд в долг работодателю и думает только о том, чтобы получить за это выгодную оплату. Выгода становится его главной целью.

Вспомни, как три с лишним века назад земля и труд превратились в товары, что и стало первым толчком возникновения рыночных обществ. Именно тогда долг стал следовать бок о бок с выгодой.

Посмотрим на это еще раз. В эпоху феодализма последовательность производства излишков (а как мы говорили в первой главе, излишки и создали цивилизацию) была такая:

Производство → Распределение → Долг

Сначала крестьяне обрабатывали землю и выращивали необходимое для питания – это было производство. Затем их господин, феодал, отправлял своего представителя, чтобы тот забрал, даже насильно, если понадобится, полагающуюся ему как землевладельцу часть – таково было распределение излишка между феодалом и крестьянами. Наконец, феодал продавал часть припасов и на вырученные деньги мог заказать какие-то товары и услуги – и здесь уже был долг: он дает деньги, а ему оказывают услугу.

Но когда земля и труд оказались на рынке, все пошло наоборот: раньше излишки сначала производились, а потом распределялись, а теперь сначала происходит распределение, а потом под него подстраивается, его догоняет производство. Как это получилось?

Ты помнишь, что в Британии с земель согнали крестьян, а их место заняли… овцы. Бывшим крестьянам приходилось арендовать землю у хозяина, получать шерсть с овец, продавать ее и выплачивать арендную плату или также нанимать на эти деньги еще работников. Иначе говоря, эти немногие бывшие крестьяне организовали производство как малые предприниматели, которые сразу платят за аренду земли, нанимают как работников обездоленных крестьян и работают руками в расчете на будущую прибыль, которую тоже надо будет вкладывать.

Но чтобы запустить такое производство, эти начинающие малые предприниматели должны были найти деньги до того, как производство начнет приносить плоды, а именно шерсть, которую можно будет продать. Деньги нужны, чтобы взять в аренду землю и заплатить работникам. Ты видишь теперь, что распределение излишка было расписано еще до производства этого излишка! Уже понятно, за что и как будет заплачено, прежде чем производство запущено.

Но где этим малым предпринимателям взять деньги, чтобы заплатить за аренду земли и нанять работников? Конечно же, взять в долг! Например, им могут одолжить сами землевладельцы, но при условии, что они вернут с процентами. Землевладельцы готовы охотно одалживать, чем больше одолжили, тем больше им будут должны с процентами. Что из этого следует? Две вещи.

Прежде всего, это означает, что долг становится условием организации производства. Если раньше сначала нужно было что-то произвести, чтобы образовался долг, то теперь, наоборот, нужно взять в долг, чтобы что-то произвести. Раньше распределялось произведенное, теперь распределяется то, что только предстоит произвести.

Затем, выгода становится фетишем предпринимательства, фетишем всего капиталистического строя: люди идут на все ради выгоды. Ведь она – условие выживания для новых малых предпринимателей. Если их доходы упадут, когда цена на их продукцию снизится, вполне возможно, что они не смогут вернуть с процентами то, что взяли в долг. Тогда они станут рабами долга… как Фауст.

Богатство

Теперь ты поняла, что погоня за выгодой, о которой думает все общество, создана победой меновой ценности над жизненной ценностью. А эта победа обязана переворачиванию привычного порядка, когда долг и распределение стали предшествовать самому производству.

Та же самая история, под другим углом зрения, может быть рассказана так: современные рыночные общества обязаны своим существованием свободной продаже труда и земли. Это выставление всего на продажу началось с труда (как только крестьяне были согнаны с земли своих предков), но и с порядка пользования землей в сельских областях Британии. Чтобы заплатить арендную плату и приступить к работе, требовалось сначала… взять в долг у хозяина земли или ростовщика. Итак, именно долг, а не что-либо еще, породил стремление к выгоде как самоцель. Сперва стала продаваться земля, потом, чтобы покрыть долги, стал продаваться труд, и так возникло рыночное общество.

Ты спросишь: «Разве не всегда было так? Разве люди не всегда работали за деньги?» Нет, это не всегда было так. При феодализме был землевладелец и были крестьяне. Крестьяне работали сами по себе и получали не деньги, а излишки, остававшиеся у них до тех пор, пока землевладелец не заберет часть, которую счел своей. Они не получали платы. Они не могли продать урожай повыгоднее. И землевладелец не вкладывал никуда богатство, но копил его; и даже если поиздержался, не считал себя должником, но просто забирал у крестьян еще долю урожая. В таких обществах, просто включавших в себя рынок как часть, выгода не была самоцелью и долг не стоял во главе экономики.

Конечно, могущественные люди хотели иметь много богатства, но для них гораздо важнее было восхищение со стороны других феодалов, блеск и признание, придворные интриги, победы в больших и малых битвах. Если богатство и давало им блеск, то много больший блеск давали власть, слава и почет. Им даже мысль не могла прийти о том, чтобы все продать и обогатиться. Только рыночные общества смогли неразрывно связать долг, погоню за выгодой и обладание богатством.

Что выгода как доход дает богатство, все понимают. Доход – как вода из крана, наполняющая ванну. Объем воды в ванне дает понять, как образуется богатство. Чем больше воды вытекает из крана (доход), тем выше поднимается уровень воды в ванне (богатство).

Но это понятно, а труднее понять, что богатство в рыночных обществах подпитывается долгом. «Как это получается?» – спросишь ты меня. «Не доведет ли нас долг до гибели, как доктора Фауста?» Может быть, доведет. Но баснословные богатства, созданные за последние три века, обязаны долгу. Долг, как я уже тебе говорил, в рыночных обществах то же, что ад в христианстве: нежелателен, но необходим.

Как создавалось это большое богатство, сопровождавшееся большими несчастьями, благодаря новой роли долга? Аристократы былых времен не имели никакого стимула совершенствовать технологию, чтобы увеличивать производительность и извлекать большую прибыль. Они удерживали свое господствующее положение в силу политического влияния, в силу непреложных обычаев того времени и уже потом – в силу экономического успеха, в том смысле, что им была обеспечена доля крестьянского труда. В отличие от них, предприниматели даже не знали, выживут ли они; за ними не стояли ни политическое главенство, ни покровительство закона, ни власть обычаев. Они могли выжить только тем, что постоянно получали доход.

Чтобы всегда получать доход, они должны были не сходить с производственной сцены. А чтобы действовать на сцене, нужно было брать в долг, и только взяв в долг, они могли что-либо на этой сцене предпринять.

Чтобы скорее рассчитаться с долгами и выплатить наименьший процент, им нужно было побыстрее продать товар. Для этого они снижали цену на товар, чтобы покупатели шли к ним, а не к другим продавцам. А чтобы снизить цену на товар, они уменьшали расходы и платили своим наемным рабочим самую малость. Но этого было недостаточно для уменьшения издержек. Нужно было увеличивать производительность труда.

Увеличить производительность труда можно было только с помощью технологий. Так предприниматели и стали использовать такие изобретения, как паровая машина Джеймса Уатта, превратившая мастерские в фабрики. Но технологии тоже стоят денег. Чтобы их приобрести и внедрить, приходилось немало брать в долг.

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.