logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Эпитафию Потемкину написал уже поэт эпохи Екатерины Великой – Гавриил Романович Державин. В его поэме «Водопад» гибель «великолепного князя Тавриды» приобретает поистине космические очертания. Это событие, к которому не остается равнодушной природа, оно эхом отзывается во всем мироздании.

Но кто там и́дет по холмам,

Глядясь, как месяц, в воды черны?

Чья тень спешит по облакам

В воздушные жилища горны?

На темном взоре и челе

Сидит глубока дума в мгле!

Державин любил сам писать комментарии к своим стихом. В частности к этой строке он приписал: «Сим стихом описывается изображение лица кн. Потемкина, на челе которого, когда он был в задумчивости, видна была глубокомысленность».

 Какой чудесный дух крылами

От севера парит на юг?

Ветр медлен течь его стезями,

Обозревает царствы вдруг;

Шумит, и как звезда блистает,

И искры в след свой рассыпает.

А к этой строфе автор оставил такую приписку: «Он имел обзорчивый и быстрый ум, стремящийся к славе, по следам которого разливалось военное пламя».

Чей труп, как на распутьи мгла,

Лежит на темном лоне нощи?

Простое рубище чресла,

Две лепте покрывают очи,

Прижаты к хладной груди персты,

Уста безмолвствуют отверсты!

Чей одр – земля; кров – воздух синь;

Чертоги – вкруг пустынны виды?

Не ты ли счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды?

Не ты ли с высоты честей

Незапно пал среди степей?

Державин обращается к обстоятельствам смерти Потемкина, которые мгновенно стали легендой. В 1791 году Потемкин вел в Яссе переговоры о мире с турецким посланником. Внезапно он почувствовал лихорадку и приказал ехать из Яссы в Николаев. Возок мчался по степям, а князю становилось все хуже. Недалеко от молдавского села Рэдений Веки он приказал остановиться, сказав: «Вот и все, некуда ехать, я умираю! Выньте меня из коляски: я хочу умереть на поле!» Его желание исполнили, и он умер лежа в поле, на кошме и глядя в небо. Эта сцена была изображена на гравюре, сделанной по рисунку художника Иванова Михаила Матвеевича, копии которой разошлись по всей России. Так смерть в уединении, и в безвестности, на обочине дороги стала «медиа-событием».

«Лепта» – одна их самых маленьких греческих монет. В древней Греции существовал обычай класть подобные монеты мертвым на глаза, как «плату Харону» – перевозчику, переправляющему души умерших через реку Стикс в Элизиум – пристанище блаженных душ. Таким образом, князь уподобляется Гераклу или Ахиллу, или какому-либо другому античному герою, сходящему в царство теней. Образованные дворяне екатерининских времен, читатели Державина были отлично знакомы с греческой мифологией и эта ассоциация не ускользнула бы от их внимания. И одновременно – «две лепты» это две маленьких денежки, которые «гусар, бывший за ним, положил на глаза его…. чтобы они закрылись».

А Державин продолжает:

Не ты ль наперсником близ трона

У северной Минервы был;

Во храме муз друг Аполлона;

На поле Марса вÓждем слыл;

Решитель дум в войне и мире,

Могущ – хотя и не в порфире?

Не ты ль, который взвесить смел

Мощь росса, дух Екатерины,

И, опершись на них, хотел

Вознесть твой гром на те стремнины,

На коих древний Рим стоял

И всей вселенной колебал?

«Северная Миневра», разумеется, Екатерина. Потемкин много лет был ее любовником, а потом, возможно, и тайным мужем. В свете говорили о том, что Потемкин ехал на последнее свидание с Екатериной, он хотел попрощаться с той, которую всегда любил, но судьба этого не позволила.

«Другом Аполлона» – Державин называет Потемкина за то, что он покровительствовал многим поэтам и писателям своего времени.

А загадочная строчка «Вознесть твой гром на те стремнины, на коих древний Рим стоял» намекает, вероятно, на мечту Екатерины о возвращении христианам Константинополя и территории Восточной римской империи, мечта, которую разделял Потемкин. Но кроме благочестивой мечты он преследовал и практические цели – получить выход к Черному морю, построить там порт, утвердить российскую власть на плодородных малороссийских землях. Малороссия и Крым стали самым драгоценным подарком, который Потемкин преподнес Екатерине.

 Не ты ль, который орды сильны

Соседей хищных истребил,

Пространны области пустынны

Во грады, в нивы обратил,

Покрыл понт Черный кораблями,

Потряс среду земли громами?

Комментарий Державина: «Им населены губернии Екатеринославской и Таврической области; он пространные тамошние степи населил нивами и покрыл городами, он на Черном море основал флот, чего и Петр В<еликий> своим усилием, заводя в Воронеже и в Таганроге флотилии, не мог прочно основать; он потрясал среду земли, т. е. Константинополь, флотом, которым командовал под его ордером адмирал Ушаков».

 Не ты ль, который знал избрать

Достойный подвиг росской силе,

Стихии самые попрать

В Очакове и в Измаиле,

И твердой дерзостью такой

Быть дивом храбрости самой?

Очаков и Измаил – турецкие крепости на территории современной Украины. Взятие их в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 годов в нашей памяти связано прежде всего с именем Суворова, и это справедливо, но не стоит также забывать о том, что общее командование войсками и императрица поручила Потемкину и он внес немалый вклад в эти победы. Позже я еще расскажу о заслугах Потемкина, как полководца, о том, что нового он подарил русской тактике, а пока прочитаем, какого мнения придерживался о полководческом даре Григория Александровича Державин: «Кн. Потемкин, а паче кн. Суворов мало надеялись на регулярную тактику, или правила, предписанные для взятия городов, но полагали удачу в храбрости и пролагали пути к цели своей изобретенными средствами при встречавшихся обстоятельствах, и потому многие искусные тактики удивлялись предводительству Потемкина, что он своим манером и, кратко сказать, русскою грудию приобретал победы».

Кажется, Державин превращается в безудержного панегирниста:

Се ты, отважнейший из смертных!

Парящий замыслами ум!

Не шел ты средь путей известных,

Но проложил их сам – и шум

Оставил по себе в потомки;

Се ты, о чудный вождь Потемкин!

Се ты, которому врата

Торжественные созидали;

Искусство, разум, красота

Недавно лавр и мирт сплетали;

Забавы, роскошь вкруг цвели,

И счастье с славой следом шли.

Се ты, небесного плод дара

Кому едва я посвятил,

В созвучность громкого Пиндара

Мою настроить лиру мнил,

Воспел победу Измаила,

Воспел, – но смерть тебя скосила!



Можно прочесть эти строки, как обыкновенную лесть. Державин давно состоял на службе у Екатерины, сначала секретарем «у принятия прошений», затем стал сенатором. Неизменно ко всем праздникам он писал оды. В частности – праздник, состоявшийся 28 апреля 1791 года в Таврическом дворце, построенном по приказу Екатерины для Потемкина, затем проданном им в казну и только что вновь подаренном императрицей Григорию Александровичу за победу при Измаиле. Для этого праздника Державин написал стихи, которые исполнял хор и которые знают теперь, кажется, все (по крайней мере первую строчку: «Гром победы раздавайся, веселися, храбрый росс». То есть у Державина имелись все причины быть любезным с Потемкиным.

Но дело в том, что Гавриил Романович славился своей искренностью и прямотой. Его обращение к императрице никак нельзя назвать подобострастным. Ему случалось сурово отчитывать государыню, если он считал, что она не уделяет должного внимания к его докладам, а однажды, когда она хотела уйти, недослушав, он схватил ее за мантилью и попытался удержать, так что испуганной Екатерине пришлось звать на помощь.

И уж не более, такой человек не стал бы лебезить перед фаворитом, пусть даже всесильным. Значит, восхищение Гавриила Романовича искреннее и его скорбь тоже.

Увы! и хоров сладкий звук

Моих в стенанье превратился;

Свалилась лира с слабых рук,

И я там в слезы погрузился,

Где бездна разноцветных звезд

Чертог являли райских мест.

Увы! – и громы онемели,

Ревущие тебя вокруг;

Полки твои осиротели,

Наполнили рыданьем слух;

И всё, что близ тебя блистало,

Уныло и печально стало.

Потух лавровый твой венок,

Гранена булава упала,

Меч в полножны войти чуть мог,

Екатерина возрыдала!

Полсвета потряслось за ней

Незапной смертию твоей!

Оливы свежи и зелены

Принес и бросил Мир из рук;

Родства и дружбы вопли, стоны

И муз ахейских жалкий звук

Вокруг Перикла раздается:

Марон по Меценате рвется,

Который почестей в лучах,

Как некий царь, как бы на троне,

На сребро-розовых конях,

На златозарном фаэтоне,

Во сонме всадников блистал

И в смертный черный одр упал!

Где слава? Где великолепье?

Где ты, о сильный человек?

Мафусаила долголетье

Лишь было б сон, лишь тень наш век;

Вся наша жизнь не что иное,

Как лишь мечтание пустое.



По свидетельству современников Екатерина, услышав о внезапной смерти Потемкина, упала без сознания, ее долго приводили в чувство. Потом она разрыдалась и все повторяла: «Кем заменить такого человека? Я и все мы теперь как улитки, которые боятся высунуть голову из скорлупы». На следующий день она писала Гримму: «Вчера меня ударило, как обухом по голове… Мой ученик, мой друг, можно сказать, идол, князь Потемкин-Таврический скончался… О, Боже мой! Вот теперь я истинно сама себе помощница. Снова мне надо дрессировать себе людей!..»

Эпитафию Потемкину написал на греческом языке архиепископ Евгений Булгар. В ней князь Таврический уподобляется Периклу, знаменитому государственному вождю, полководцу и покровителю наук и искусств древней Греции. Еще один русский поэт и переводчик В.П. Петров, как и Державин, сравнивал его в своей элегии с Меценатом.

Пушкин собирал анекдоты о Потемкине. Он записал также рассказ родственницы Натальи Николаевны «старухи Загряжской», которая хорошо знала придворное общество екатерининских времен. Однажды Наталья Кирилловна рассказала ему такую историю: «Потемкин приехал со мною проститься. Я сказала ему: „Ты не поверишь, как я о тебе грущу“. – „А что такое?“ – „Не знаю, куда мне будет тебя девать“. – „Как так?“ – „Ты моложе государыни, ты ее переживешь; что тогда из тебя будет? Я знаю тебя, как свои руки: ты никогда не согласишься быть вторым человеком“. Потемкин задумался и сказал: „Не беспокойся; я умру прежде государыни; я умру скоро“. И предчувствие его сбылось. Уж я больше его не видала».

А один из биографов светлейшего князя, живший в конце XIX – начале XX века Василий Васильевич Огарков, начинает книгу о Потемкине такими словами: «Князь Потемкин-Таврический – это громкое и блестящее имя давно привлекало внимание историков и поэтов. Его необычайное возвышение и могущество, необыкновенная жизнь, закончившаяся такою же необыкновенною смертью, интересовали и тех, и других. В литературах различных стран ему посвящены исследования, поэмы и романы. Одни из историков новейшего времени и современники князя смотрели на него, как на „язву России“ и как на человека, отличавшегося только возмутительными пороками; другие, находя, что он не стеснялся никакими нравственными догмами, в то же время признавали за ним огромные таланты и большие заслуги перед государством. И этими противоречивыми взглядами, составляющими удел многих людей необыкновенных, наполнена почти вся литература о Потемкине. Но можно думать, что все эти разноречия способны слиться в том представлении о личности временщика, по которому он, являясь лицом, наделенным несомненными дарованиями и оказавшим большие государственные заслуги, в то же время в высокой степени обладал пороками своей эпохи, еще шире проявившимися в нем благодаря его кипучей, необузданной натуре и могуществу».

Завершить этот «парад цитат» будет уместно отзывом современных историков В.Г. Кипниса и М.А. Гордина, написавших предисловие к сборнику документов, озаглавленному «Потемкин. От вахмистра до фельдмаршала», вышедшему в издательстве «Пушкинский фонд» в 2002 году. Вот что пишут они о нашем герое: «О причинах неограниченного, как казалось, влияния Потемкина на императрицу современникам оставалось только гадать, так как оно не могло быть разумно объяснено без понимания скрытого единства их победного духовного настроя, и разумеется, без знания их безоглядных и никому, кроме них, по сути своей неведомых замыслов. Вознесенный высоко над всеми без изъятия согражданами, князь Таврический явно выпадал из привычной системы общественных и придворных связей. Положение любимца и баловня судьбы, наделенного земными благами, сверх всякого вероятия, амплуа героя, удостоенного всех мыслимых наград и почестей за подвиги, официально признанные геркулесовскими, – все это в глазах уже современников, а тем более потомков превращало Григория Александровича в фигуру мифологическую, чья жизнь не могла уместиться в пределах нормального человеческого существования и не укладывалась в рамки биографии, но просилась в былинное сказание, в эпическую повесть. Мифологический оттенок присутствовал даже в рассказах людей, лично и подолгу связанных с Потемкиным. Из одного воспоминания в другое переходят повторяющие друг друга эпитеты, герой которых уже больше литературный персонаж, чем реальная личность. В ряде таких эпизодов самый расхожий – картина смерти полубога и сибарита на жестком одре, на голой земле, в придорожной пыли, во прахе. И тут же анекдоты о крымском вояже императрицы Екатерины и демонстрации пресловутых „потемкинских деревень“. Тут и многочисленные вариации на тему беспричинных приступов желчной хандры с ее оборотной комической стороной (растерянность и трепет не смеющих подступиться к мрачному патрону клевретов и презрительная издевка над ними Потемкина). И множество рассказов – порою явственно вырастающих из домыслов и сплетен – о бесконечных чудачествах и причудах князя, его феноменальной памяти, неуемной любознательности, беспечности и лени, предусмотрительности и неугомонности, его обжорстве, сластолюбии, расточительности»…

Кем же был человек, оставивший по себе такую память? И чем он заслужил столь разноречивые отзывы?


2

Григорий Александрович из семьи небогатого смоленского дворянина, который, как и многие люди с амибициями, выводил свой род из польской шляхты. Александр Васильевич – отец нашего героя, когда-то участвовал в Полтавской битве и в Прутском походе, потом вышел в отставку и поселился в Москве. Был он, как говорили тогда, «крутого нрава» и «без царя с голове». Вот какую историю об отце нашего героя передает Огарков: «Рассказывают еще, что он, явившись для освидетельствования в военную коллегию, чтобы уволиться по болезни, причиненной ранами, полученными в сражениях, от службы, и узнав в одном из присутствовавших членов служившего у него когда-то в роте унтер-офицером, сказал:

– Как? И он будет меня свидетельствовать! Я этого не перенесу и останусь еще в службе, как ни тяжки мои раны!

 


Г.А. Потемкин



И он, действительно, после того остался еще 2 года на службе».

Отец умер в 1746 году и мать с Григорием и дочерьми перебралась в Москву.

Она отдала сына в пансион Иоганна-Филиппа Литке, бывшего ректора знаменитой Петершулле. После службы в Петербурге, Литке уезжал в Швейцарию, потом вернулся в Россию, поселился в Москве, стал пастором в новой немецкой общине и открыл частный пансион. С 1756 года Литке стал первым учителем немецкого языка в гимназии при Московском университете, куда след за ним поступил и Потемкин. Позже он учился в самом университете, где прославился благодаря блестящим способностям и совершенно невозможному характеру. Вот что рассказывает о его юности его дальний родственник Лев Энгельгардт: «Поэзия, философия, богословие и языки латинский и греческий были его любимыми предметами, он чрезвычайно любил состязания и сие пристрастие осталось у него навсегда. Во время своей силы он держал у себя ученых раввинов, раскольников и всякого звания ученых людей. Любимое его было упражнение: когда все разъезжались, призывал их к себе и стравливал, так сказать, а между тем сам изощрял себя в познаниях». Звучит как байка, вроде тех «анекдотов о Потемкине», которые записывал Пушкин. Но эту байку рассказал Энгельгарту сам светлейший и, возможно, она отражает то, каким человеком он хотел прослыть у современников и потомков. В XVIII веке еще не существовало образа денди – джентльмена, который с пренебрежением относится к светским условностям, подчиняясь лишь внутреннему компасу. Но уже существовал образ «чудака» – обязательно дворянина, который повинуется только собственным прихотям и также не желает признавать условностей. Кажется, Потемкин хотел прослыть таким чудаком, по крайней мере в зрелые годы.

Так или иначе, а закончить университетский курс он так и не смог, вместо этого отправился в Петербург и поступил на военную службу в кавалергардский полк. Он был среди тех офицеров, которые поддержали Екатерину в ее претензиях на трон. Хотя поддержка Потемкина в те годы стоила не многого, но императрица заметила его, и, оценив его способности, приблизила к себе, одарила крепостными крестьянами, назначала на должности в различных министерствах и ведомствах. Вскоре придворные замечают, что Потемкин поставил себе целью завоевать сердце новой государыни. Один из мемуаристов Павел Федорович Карабанов, автор сборника «Исторические рассказы и анекдоты, записанные со слов именитых людей», пишет: «Потемкин, при восшествии на престол Екатерины, весьма способствовал в приведении солдат к присяге и пожалован в подпоручики, а потом в камер-юнкеры. Желание обратить на себя внимание императрицы никогда не оставляло его: стараясь нравиться ей, ловил ее взгляды, вздыхал, имел дерзновение дожидаться в коридоре; и, когда она проходила, упадал на колени и, целуя ей руку, делал некоторого рода изъяснения. Она не противилась его движениям. Орловы стали замечать каждый шаг и всевозможно противиться его предприятию»…

Но тут с красавцем камер-юнкером случилось несчастье – он потерял глаз. В свете ходили слухи, что виной тому – ревность братьев Орловых, которые заметили интерес императрицы к Потемкину и то ли подговорили кого-то вызвать молодого человека на дуэль и проткнуть ему глаз шпагой, то ли подкупили лекаря и его лекарства привели к тому, что пациент потерял глаз.

«Потемкин в отчаянии уклонился от двора, под видом болезни, и жил уединенно в полку своем, – продолжает Карабанов, – тут предположил было идти в монахи, надевал нарочно сделанную архиерейскую одежду и учился осенять свечами. Екатерина расспрашивала о нем, посылала узнать о здоровье. Однажды проезжаясь с Григорием Орловым, приказала остановиться против его жилища; Орлов был послан для свидания, а Потемкин, избегая оного, скрылся через огород к полковому священнику, с которым делил время. Императрица пожелала его увидеть, и он снова показался у двора».

Наконец Потемкин решает, что сидеть и ждать «у моря погоды», в надежде, что императрице опостылеет Григорий Орлов и она снизойдет до своего покорного слуги – недостойно мужчины. Но одновременно он не хочет упускать случая произвести впечатление на «предмет своей безнадежной страсти». Поэтому он подает Екатерине прошение: «Я Ваши милости видел с признанием, вникал в премудрые указания Ваши и старался быть добрым гражданином. Но Высочайшая милость, которою я особенно взыскан, наполняет меня отменным к персоне В. В. усердием. Я обязан служить государыне и моей благодетельнице, и так благодарность моя тогда только изъявится во всей своей силе, когда мне для славы Вашего Величества удастся кровь пролить… Вы изволите увидеть, что усердие мое к службе Вашей наградит недостатки моих способностей, и Вы не будете иметь раскаяния в выборе Вашем…».

Екатерина была растрогана, и Потемкин, вероятно, довольный произведенным эффектом уезжает добровольцем на войну.

* * *

Русско-турецкая война 1768–1774 годов велась за приз, о котором мечтал еще Петр I – выход к Черному морю, а в перспективе – к Средиземному с его проливами. Где-то вдали маячил «Крест на святой Софии», освобождение Греции от османского ига и власть России над Средиземноморьем и Балканами – «мягким подбрюшьем Европы», как назовет их позже мастер лаконичных формулировок Уинстон Черчилль.

Потемкин был вместе с войсками генерал-аншефа князя А.М. Голицына, осаждавшего крепость Хотин на Днестре. Вскоре Голицын уже доносил Екатерине: «Непосредственно рекомендую В. В. мужество и искусство, которое оказал в сем деле генерал-майор Потемкин; ибо кавалерия наша до сего времени еще не действовала с такою стройностью и мужеством, как в сей раз, под командою вышеозначенного генерал-майора».

Позже Григорий Александрович оказался вместе со сменившим Голицына Румянцевым на Дунае, на территории современной Румынии.

4 января 1770 года Григорий Потемкин с отрядом в две с половиной тысячи человек столкнулся с турецкими силами, превышающими его почти в два раза. Что делать? Отступить, рискуя потерять много воинов, если турки бросятся в погоню? Уйти в глухую оборону, надеясь, что туркам просто надоест и они сами уйдут с поля боя? О том, какое решение принял Потемкин, рассказывает военный историк Борис Кипнис: «Потемкин не зря всю жизнь возил с собой библиотеку: этот бойкий русский ум возродил то, что, казалось, умерло вместе с Римской империей – знаменитый манипулярный строй легионеров. Он построил небольшое войско в пять батальонных каре по 500 солдат в две линии в шахматном порядке. Такому построению доступна любая местность. Под командой опытного легата легион преодолевает все: болота, кустарники, лес, холмы. И обрушивается на врага, когда тот его не ожидает. Когда нужно, их можно свернуть в когорты. Отразить атаку врага, а потом ударить. Вот так и поступил Потемкин. Турки не смогли пробиться через этот боевой порядок под огнем русских мушкетов и артиллерии. Восемь раз турецкие корпуса на различных пунктах дунайской обороны переходили реку и каждый раз их поражали именно таким способом. Только чума в тот момент смогла остановить наступление русской армии… Румянцев оценил идею Потемкина и, используя это построение, повел армию на великого визиря. Сегодня это кажется сказкой: у великого визиря в Молдавии было четверть миллиона солдат против 30 тысяч русских. За четыре недели Румянцев сначала разбивает 40-тысячный турецкий корпус при Ларге; через две недели – 70-тысячный при Рябой Могиле. И наконец, на берегах Кагула, имея 17 тысяч солдат, он сокрушает 150-тысячную армию великого визиря… У султана больше не было армии».

Недаром граф Румянцев в письме Екатерине хвалил Потемкина: «Сей чиновник, имеющий большие способности, может сделать о земле, где театр войны состоял, обширные и дальновидные замечания, которые по свойствам своим заслуживают быть удостоенными высочайшего внимания и уважения, а посему и вверяю ему для донесения Вам многие обстоятельства, к пользе службы и славы империи относящиеся…»



Кагульский обелиск. Современное фото



Потемкин участвовал в битвах при Фокшанах, Ларге и Кагуле, разбил турок при Ольте, сжег Цыбры, взяв в плен много турецких судов и 27 июля (7 августа) 1770 года награжден орденом Св. Георгия III степени.

В память о победе при Кагуле Екатерина велела установить в парке Царского Села Кагульский обелиск. Потемкину же она писала: «Я уверена, что все то, чего вы сами предприемлете, ничему другому приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна».


3

В любовных романах XVII – начала XVIII века завоевание благосклонности возлюбленной часто сравнивалось с осадой крепости. Была даже книга, написанная в 1679 году и изданная в России 1751-м, которая так и называлась «Подлинное известие о славнейшей крепости, называемой Склонность, ея примечанию достойной осады и взятья купно с приложенным чертежом». Характерно, что на чертеже был изображен не средневековый замок, а «правильная» крепость нового времени с бастионами, куртинами и равелинами, предусматривающая «пушечную дуэль». Руководствуясь чертежом и советами автора, начинающий полководец должен был «производить беспрестанную пальбу, и сперва оба равелины: Пренебрежения, лежащий против главных ворот, – минеровать; не менее ж и равелин Резвость – разорять». Равелины предлагалось разбить пушечным огнем, заминировать и взорвать, взять обломки штурмом. «И тотчас во оных против крепости укрепились и начали вести чрез весьма глубокий болотистый ров (препятствия) галерею противу трех болверков: Высокопочитания, Обнадеживания и Признания, дабы со всею возможною силою на оные напасть. Ибо наперед видно было б, ежели только хоть один из оных болверков взят будет, то крепость необходимо принуждена будет сдаться».

Другой метафорой, пришедшей прямо из эпохи Великих географических открытий было исследование новых земель, путешествие в неведомые края, поиск сокровищ. Самым известным романом, написанным в таком ключе, разумеется «Езда на остров Любви» Поля Тальмана, также написанный в XVII веке и переведенный на русский язык Тердиаковским. В нем любовь сравнивается с экзотической природой, которая влечет к себе человека неодолимой силой:

Нас близко теперь держит при себе Африка,

Около мест прекрасных моря Атлантика.

А сей остров есть Любви, и так он зовется,

Куды всякой человек в свое время шлется.

Стары и молодые, князья и подданны,

Дабы видеть сей остров, волили быть странны.

Здесь на земли со времям всё что уж ни было,

То в сих местах имело желание мило.

Разно сухой путь сюды ведет, также водный,

И от всех стран в сей остров есть вход пресвободный.

Стать, любовность, прикраса, приязнь с красотою

Имеют все пристани сия за собою.

И, привлекая всяка чрез любовны средства,



Любому мужчине предписывалась активная роль – завоевателя, исследователя, а женщина оставалась пусть бесконечно драгоценным, но трофеем.

Жан Жак Руссо научил французов, а потом и всю Европу любить по-новому. Его героиня Юлия стремилась сама решать свою судьбу, отдавалась своему возлюбленному не то что до свадьбы, но даже не будучи его «официальной невестой» (ситуация, немыслимая в любовных романах еще в начале XVIII в.), а потом, выйдя под нажимом родителей замуж за другого, сама познакомила бывшего возлюбленного с мужем, надеясь, что они станут хорошими друзьями. Когда Руссо упрекали в неправдоподобности такого поворота, он напоминал, что гравюра, иллюстрирующая встречу любовника и мужа, называется «Доверие прекрасных душ», и у тех, кто не верит в подобное развитие сюжета, очевидно, что-то не так с красотой души. Словом, Руссо проповедовал любовь-дружбу, когда любовники не только дарят друг другу телесные наслаждения, но и развивают, облагораживают друг друга. Екатерине эта концепция очень нравилась.

* * *

Мы уже знаем, Потемкин вел осаду сердца Екатерины по всем правилам осады крепостей XVIII века. Тут был и непрерывный артиллерийский огонь, и подкопы и ложные отступления. Более того, он нашел себе союзников при дворе, недовольных долгим фавором Орлова.

И наконец, крепость не устояла перед его напором. Орлов получил отставку. Потемкин – должность флигель-адъютанта, дававший беспрепятственный вход во внутренние покои. Помня о том, что даже будучи фаворитом Государыни, он должен оставаться в ее глазах Мужчиной, Который Принимает Решения, Потемкин сам просит об этой милости, и делает это с большим достоинством и изяществом: «Сие не будет никому в обиду, – закончил Потемкин свою просьбу, – а я приму за верх моего счастия, тем паче, что, находясь под особливым покровительством Вашим, удостоюсь принимать премудрые повеления Ваши и, вникая в оные, сделаюсь вяще способным к службе Вашей и отечества».

Екатерина полюбила страстно, искренне и нежно. Ее письма говорят о глубоком чувстве, но я, пожалуй, не буду обильно их цитировать: все они много раз издавались и переиздавались, и желающие без труда их отыщут. Ограничусь только ласковыми прозвищами, с которыми императрица обращалась к своему фавориту. Кроме традиционных для XVIII века обращений – «батюшка», «дружочек», «куколка», «mon coeur», «mon bijou», «милой и безценный друг собственный, голубчик, Ангел», она придумала свои секретные имена – «Гришенок», «Гришифушечка», «душатка», «душонок», «mon faisan d’or», «la Perruche», «Мамурка», «Милуша», «милая милюша», «милая милюшечка», «любушечка»…

Проблема заключалась в том, что Екатерина не «благородная девица», которую можно повести под венец, а вдова и самодержица. Существовал исторический анекдот, что она поначалу хотела выйти замуж за Орлова, в благодарность за избавление от Петра III. Но ей отсоветовал один из дипломатов, который сказал, что госпожа Орлова не сможет управлять Россией. У госпожи Потемкиной также не было никаких шансов. Как и в случае Елизаветы и Разумовского, ходили упорные слухи о тайной свадьбе Екатерины и Потемкина, сама императрица пару раз в письмах называла Григория Александровича «мужем», но если эта церемония и свершилась, то она осталась строго охраняемой тайной.

Екатерина смотрела на любовные отношения «сквозь призму Руссо», для нее они были в очень большой степени «доверием прекрасных душ». Зная, что ее «Мамурка» ревнив, она пишет для него «Чистосердечную исповедь», в которой расскажет обо всех своих романах, что были до встречи с Потемкиным, а к конце признается: «Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю чтоб он имел. Ну, Госп[один] Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, естьли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и естьли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и естьли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

Но кроме своего сердца и милостей она может и хочет предложить Потемкину и нечто большее: совместный замысел, смелость которого поражает воображение, и работу, которые по плечу только таким титанам, как Григорий и Екатерина – «Греческий проект».

* * *

Екатерина – еще одно дитя, воспитанное в протестантской парадигме, где предприимчивость не противоречит благочестию, а успех является зримым воплощением одобрения Господа. Приехав в Россию, она сразу оценила потенциал своего нового дома и поспешила принять православие, чтобы заслужить одобрение Елизаветы Петровны и русского народа.

Став императрицей-узурпаторшей, она поняла, что православный государь имеет на руках определенные козыри, которых не имеют католические и протестантские правители Европы. Он может разыгрывать карту «опекуна» всех небольших православных государств Средиземноморья и под этим предлогом вмешиваться в дела на Востоке, прежде всего в вопрос о принадлежности проливов Босфор и Дарданеллы, являющихся одним из самых оживленных торговых путей.

Османская империя в конце XVII – начале XVIII века контролировала большие территории не только в Малой Азии, но и на севере Африки, на полуострове Крым, на северном побережье Черного и Азовского морей, на западном побережье Каспийского моря и главное – всю материковую Грецию, включая и бывшую столицу Восточной Римской империи, город Константинополь, построенный как греческая колония в VII веке до нашей эры на проливе Босфор, соединявшем Средиземное и Черное море и носившем неофициальное название «Золотой мост из Азии в Европу».

Всего через четыре месяца после того, как Екатерина заняла русский престол, она составляет воззвание к народам Балкан, в котором сообщает, что готова поддержать их в борьбе против турецкого ига. В то время ничего путного не получилось. Внимания требовали северо-западные границы России. Тогда стараниями графа Никиты Ивановича Панина, дипломата и одновременно воспитателя наследника, была предпринята попытка создать так называемый «Северный аккорд» – союз северных держав: России, Пруссии, Швеции и Речи Посполитой. Равновесие, как водится, оказалось очень неустойчивым, но сторонам по крайней мере пока удавалось удержаться от объявления войны, и поэтому у России были развязаны руки для ведения войны на Востоке. Но тут оказалось, что Петровский флот уже сгнил, ни Анна Иоанновна, ни Елизавета не заботились о его обновлении, и теперь его предстояло строить почти с нуля. Одновременно русские офицеры уехали на Мальту обучаться навигации в Средиземном море.

В 1766 году Панину удалось добиться подписания русско-английского торгового соглашения. Это оказалось очень кстати, так как первая русская эскадра под командованием адмирала Свиридова, отправившаяся в Средиземное море в разгар Русско-турецкой войны в 1769 году. Но уже в Северном море ее сильно потрепали шторма и помощь корабельных мастеров в английском порту оказалось неоценимой. Преодолев Гибралтар, корабли снова попали в шторм в Средиземном море и в Греции они оказались только в конце февраля 1770 года. Вскоре ее догнала вторая, которой командовал шотландец Джон Эльфенстон. А всего за время войны в Средиземном море ушло пять эскадр. Экспедиция эта была детищем Алексея Григорьевича Орлова, брата фаворита императрицы, который также являлся одним из активных сторонников Греческого проекта. Целью экспедиции, как ее сформулировал сам Алексей Орлов, стала «диверсия неприятелю» и поддержка восстания среди греков.

Восстание в материковой Греции быстро подавили, а вот на море русские флоты действовали весьма успешно: Алексей Орлов взял крепость Наварин, затем в ночь с 25 на 26 июня (с 6 на 7 июля) 1770 года практически полностью разгромил турецкий флот под Чесмой и блокировал Дарданеллы.

Придворный библиотекарь и поэт Василий Петров после победы под Чесмой посвятил Алексею Орлову оду, в которой сравнил его с героем Спарты Леонидом:

 О, коль нечаянна, коль дивна там премена!

Спартане, распустив российские знамена,

Разносят по всему Пелопонису страх!

Аргольцы, навпляне, к сражению устройтесь,

Коринфяне, не бойтесь,

Во Спарте Леонид!

Но Леонид, как известно погиб, в битве у Фермопильского прохода, защищая Грецию от нашествия персов. Хоть Алексей Орлов и избежал подобной участи, он все же не мог остаться у берегов Греции вместе со своим флотом. А надежды на помощь греков быстро развеялись – греки были плохо организованы и при том жестоки, даже к побежденным, что заставляло турецкие крепости сражаться до последнего. Алексей Орлов писал Екатерине: «Здешние народы льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки и трусливы, лакомы к деньгам и добыче, так что ничто удержать не может их к сему стремлению. Легковерия и ветреность, трепет от имени турков, суть на из последних таких качеств наших единоверцев. Рабство и узы правления турецкого на них наложенные, также их грубое невежество – сии-то суть причины, которые отнимают надежду произвести какое-нибудь в них и к общему благу на твердом основании сооруженное положение».

После Чесменской победы Алексей Орлов был готов высадить десант под Константинополем. Но императрица поняла, что такой демарш ни к чему не приведет, кроме огромных потерь, в те дни она писала одной из своих подруг, что захватить Константинополь «чуть проще, чем ухватить Луну зубами».

Екатерина тоже была разочарована. Хотя еще в конце 1772 года она писала в рескрипте Алексею Орлову: «Флот наш разделяет неприятельские силы и знатно уменьшает их главную армию. Порта, так сказать, принуждена, не знав куда намерение наше клонится, усыпать военными людьми все свои приморские места, как в Азии, так и в Европе находящиеся, теряет все выгоды от Архипелага и от своей торговли прежде получаемые, принуждена остальные свои морские силы разделить между Дарданеллами и Черным мором и следовательно препятствие причиняется ей действовать как на Черном море, так и на самых Крымских берегах с надежностью, не упоминая и о том, что многие турецкие города, да и сам Царьград не без трепета видит флот наш в таком близком от них расстоянии», – но это уже была «хорошая мина при плохой игре», императрица понимала, что ее блистательной мечте не суждено сбыться, придется довольствоваться там, что удалось завоевать. Военные действия с переменным успехом продолжались еще два года. Зимой, когда на Средиземном море начинались сильные шторма, флот искал укрытия на Кикладских островах. До сих пор на острове Парос можно увидеть укрепления и здания, построенные русскими моряками. В начале 1771 года России присягнули еще пятнадцать островов.

Наконец 10 (21) июля 1774 года в болгарской деревне Кючук-Кайнарджи подписали мирный договор между Россией и Османской империей. К России присоединены Азов, Керчь, Еникале и Кинбурн с землями между Днепром и Бугом; русские торговые суда получили право беспрепятственно плавать по Черному морю и проливам, им были предоставлены выгодные условия для торговли. Представители Порты обещали, что Россия сможет построить в Константинополе Русскую церковь, что христиане получат «твердую защиту». Также Россия получала протекторат над Молдавией и Валахией – право «говорить в пользу сих двух княжеств», а Турция обязывалась выплатить 7,5 млн. пиастров (4 млн. руб.) военной контрибуции.

Флот покинул Морею и вернулся в Петербург летом 1775 года. Всего в составе пяти эскадр в поход ушли 20 линейных кораблей, 5 фрегатов, 1 бомбардирский корабль и 8 мелких судов. Вернулись же 13 линейных кораблей, 18 фрегатов и 2 бомбардирских судна (часть кораблей была куплена в Европе или захвачена в плен у турецкого флота). Погибло более 4000 человек – треть личного состава. На снаряжение эскадр потратили огромные суммы денег, что заставило Екатерину обратиться за внешними займами к европейским странам. Эти займы были погашены только к концу следующего XIX века.

* * *

Екатерина говорила о турецких войнах и о парке в Царском Селе: «Когда война сия продолжится, то царскосельский мой сад будет похож на игрушечку, после каждого воинского деяния воздвигается в нем приличный памятник».

Действительно, в 1771 году Юрий Фельен строит в Царском Селе Башню-руину, на замковом камне которой написано «На память войны, объявленной турками России сей камень поставлен».

В парке недалеко от дворца появился Кагульский обелиск с надписью «Под предводительством генерала графа Петра Румянцева российское воинство числом семнадцать тысяч обратило в бегство до реки Дуная турецкого визиря Галиль-Бея с силою полторастатысячною».

Потом на острове в Большом пруду появилась Чесменская колонна, в честь победы Алексея Орлова под Чесмой, в Хиосском проливе и при Митиленах. На берегу пруда стояла Морейская колонна с надписью «Войск российских было числом шестьсот человек, кои не спрашивали многчислен ли неприятель, но где он. В плен турков взято шесть тысяч».

В 1771 году в Москве внезапно появилась чума. Ходили слухи, что ее занесли турки в отместку за победы русского оружия. Ежедневно погибало более тысячи человек, а у правительства не было опыта борьбы с эпидемиями. Генерал-губернатор П.С. Салтыков, запаниковав, уехал из Москвы, за ним – покинул обер-полицмейстер И.И. Юшков и другие высокопоставленные лица. На улицах мгновенно появились мародеры и горожане оказались беззащитны перед ними, нужно было срочно принимать меры. Тогда императрица послала в Москву Григория Орлов «с полною мочию». Граф энергично принялся за дело. Он установил карантин и начал выплачивать денежное вознаграждение всем, кого выписывали из больниц. Теперь больные уже не прятались по домам, заражая окружающих, и эпидемия вскоре сошла на нет. Екатерина с триумфом встретила Григория в Царском Селе и велела воздвигнуть ворота, на которых было написано «Орловым от беды избавлена Москва».

Потемкин видел, что все вокруг него прославляет его предшественников. И похвалы были вполне заслуженными. Сам же Потемкин не был ни полководцем, ни флотоводцем, он не выигрывал генеральных сражений, не завоевывал новых земель, не приносил трофеев к стопам императрицы. В то же время, по слова Огаркова, «с первых же дней своего повышения Потемкин показал, что он совсем не хочет быть только „мебелью“ при дворе; подобная роль для честолюбивого, гордого князя, для человека такого ума, какой был у Потемкина, являлась неудобной». Тогда он решил прославиться иным образом.

Он видел, что война на Средиземном море зашла в тупик не в малой степени из-за растянутости коммуникаций. Нужно было организовать постоянную базу для флота и армии в непосредственной близости от театра военных действий. А Потемкин оказался прирожденным организатором.

В 1774 году он добивается назначения губернатором Новороссии, Азова и Астрахани. Одновременно он составляет и при поддержке Екатерины проводит в жизнь план по уничтожению знаменитой Запорожской сечи. «Это гнездо смелых бандитов, нападавших на своих и чужих и грабивших безнаказанно магометан и православных, не могло быть терпимо в благоустроенном государстве. Генерал Текеллий с сильным отрядом явился в Запорожье и занял место, где помещалась Сечь, войсками», – пишет Огарков. Чтобы защитить Новороссию от набегов с Кавказа, Потемкин вел переговоры о подданстве с грузинским царем Ираклием.

Теперь Новороссия открыта для колонизации. Энергично принявшись за заселение этих территорий, князь приглашает туда славян и православных с Балкан и основывает города Херсон в устье Днепра, Николаев и Екатеринослав.

Для строительства, как и во времена Петра I, сгоняли крепостных мастеров со всей России. Позже, когда император Иосиф II увидит города, возведенные Потемкиным, всего за десять с небольшим лет, он скажет: «Мы в Германии и Франции не смели бы предпринимать того, что здесь делается. Владелец рабов приказывает – рабы работают; им ничего не платят или платят мало; их кормят плохо; они не жалуются…».

Граф Роже де Дама бывший свидетелем деятельности Потемкина писал: «Я ежечасно сталкиваюсь с новыми, фантастическими азиатскими причудами князя Потемкина. За полчаса он перемещает целую губернию, разрушает город, чтобы заново отстроить его в другом месте, основывает новую колонию или фабрику, переменяет управление провинцией, а затем переключает все свое внимание на устройство праздника или бала…».

Херсон Потемкин рассматривал как будущий «южный Петербург» – речной порт с выходом в море и центр кораблестроения. В Екатеринославле, будущей столице Новоросии, Потемкин планировал возвести «судилища, наподобие древних базилик», устроиться лавки вроде «Пропилей в Афинах», музыкальная консерваторию и др.

Видно, что прагматик в нем постоянно боролся с визионером, и хотя прагматик добивался больших практических успехов, визионер строил планы для потомков.


4

Именно способность видеть в деталях контуры желаемого будущего сближала Потемкина и Екатерины. В конце 1770-х – начале 1780-х годов судьба явно благоволила императрице, а она была не из тех, кто не умеет пользоваться ее милостями.

В 1777 году невестка императрицы Мария Федоровна рожает первого ребенка и это оказывается сын. Екатерина в восторге. Когда-то Елизавета отняла у нее маленького Павла сразу же после его рождения, Екатерина видела его по часу в месяц и так и не смогла искренне полюбить. Теперь же она забирает внука себе и воспитывает по «Эмилю» Руссо: не кутает, не пеленает, не укачивает, приказывает не понижать голос в его присутствии и даже… стрелять под окнами из пушек, чтобы приучить младенца ничего не бояться. Она посылает шведскому королю модель люльки, в которой лежит наследник русского трона, и куклу, на которой показано, как его одевают. Разумеется, имя младенцу Екатерина также придумывает сама. Как же она назовет его?

Все ждут, что ребенок будет зваться Петром, как и его отец. Но видимо, это имя все еще ненавистно Екатерине, и мальчика нарекают Александром. Она пишет своему постоянному корреспонденту Фридриху Мельхиору барону фон Гримму: «Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь святого Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром… Но, Боже мой, что выйдет из этого мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменито. Его носили иногда матадоры… Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка, чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает все остальное».

«Естественность» – новая отсылка к Руссо, а имя, хоть и дано в честь Александра Невского, но все же не может не напоминать европейским государям об еще одном Александре – Македонском.

Предупреждая неизбежные подозрения императрице пишет Гримму: «не думайте воображать, что я хочу сделать из Александра разрубателя Гордиевых узлов. Ничего подобного… Александр будет превосходным человеком, а вовсе не завоевателям, ему не понадобиться быть им».

В 1779 году – еще одна удача! – родился второй внук, получивший имя Константин. Здесь намек уже прозрачен: Константин, младший брат Александра, будет царствовать в Константинополе. На памятной медали, выбитой в честь его рождения, государыня изображена в лавровом венке; рядом с ней фигуры Веры, Надежды и Любви – последняя с младенцем на руках. На заднем плане – собор святой Софии и дата рождения младенца.

И словно для того, чтобы подтвердить, что Екатерина находится на верном пути, следом у Марии Федоровны рождаются две девочки, которые получают имена Александра (1783) и Елена (1784). Теперь, если не царь Константин взойдет на греческий трон, то это сможет сделать, ставшая супругой греческого царя, царица Елена, тезка прекрасной Елены Троянской и Святой Елены – матери императора Константина Великого, отыскавшей в Иерусалиме Крест Господень. А царевна Александра станет королевой Швеции и власть России поистине распространится от моря до моря.

* * *

В 1780 году рядом с Царским Селом появляется новый город, который получает имя Софии. Собственно говоря, это просто район в Царском Селе сразу за парком, где в типовых домах силились дворцовые служащие. И одновременно это «маленький Царьград», игрушечное воплощение мечты Екатерины. На его главной площади 30 июля 1782 года по проекту архитектора Чарльза Камерона заложен Софийский собор, своими очертаниями напоминавший Святую Софию в Константинополе.

Эта воплощенная мечта, или, как говорили в XVIII веке, «эфемерида» просуществовала до 1808 года, когда по указу любимого внука уже покойной Екатерины – Александра I – София потеряла статус самостоятельного поселения и стала частью вновь учрежденного города Царское Село. И только собор, сохранившийся до наших дней, теперь напоминает об утопии «греческого проекта», которая когда-то казалась вполне осуществимой.

А пока летом 1780 года в Россию приезжает император Священной Римской империи и эксгерцог Австрии Иосиф II. Екатерина и Потемкин выезжают ему на встречу в Могилев, потом они вместе едут в Смоленск, а оттуда – в Москву и Петербург и обсуждают возможное расширение границ обоих государств в южном направлении. Северные границы турецких протекторатов вплотную подступали к южным границам Австро-Венгрии, поэтому Иосиф являлся «естественным» союзником России в новой Русско-турецкой войне. Кроме того, обоим государствам не выгодно усиление влияния Пруссии на Балтийском море и это также толкает их к союзу. В Могилеве Потемкин водил Иосифа в православную церковь, где тому понравилось пение хора. Иосифа поразило, как люди падали перед Екатериной на колени, он счел это проявлением варварства. Императрицу же и Потемкина он нашел весьма любезными и гостеприимными хозяевами. Он писал Марии-Терезии, что между ним и Потемкиным установились доверительные отношения, и что тот будет сопровождать Иосифа на всем пути до Петербурга. Дорогой Екатерина объясняла императору, что не могла ранее разорвать договор с Пруссией, заключенный Петром III, так как «взошла на трон, чтобы установить мир, ибо все находилось в стране в невероятном развале». Затем очень осторожно и обиняками заговорила о создании Восточной империи со столицей в Константинополе, трон которой отойдет к Константину. Она была недовольна тем, что Франция поддерживает Турцию. Разве жена Людовика XVI Мария-Антуанетта не приходится Иосифу родной сестрой? Пусть он по-родственному повлияет на нее! В конце концов русская императрица, как и подобало просвещенной и гуманной монархине, заявила, что не начнет войну первой, но если Турция нападет на ее владения, то она получит достойный отпор.


Софийский собор в Царском Селе. Современное фото



Иосиф II



Иосиф восхищался красотой Петербурга и Царского Села, хотел перенести некоторые «затеи» последнего в свою резиденцию Шенбрун под Веной. Но несомненно одно, он отбыл в Австрию с богатым материалом для размышлений не только о садоводстве и оформлении парков.

29 ноября 1780 года в Вене умирает Мария-Терезия, мать и в течение пятнадцати лет соправительница Иосифа II. Когда-то она была верной союзницей русской императрицы Елизаветы Петровны, и они при поддержке фактически управлявшей Францией мадам Помаду громили войска прусского короля Фридриха Великого на полях Семилетней войны. Потом Мария-Терезия долгие годы правила вместе с сыном. Теперь же время матерей (и свекровей) закончилось, дети стали самостоятельными, для них настала пора воплощать свои дерзкие проекты в жизнь. «Grand projet» – большой проект, так стали называть Екатерина и Иосиф свой план. Иосифу 39 лет, Екатерине – 51. Но политика возраст не портит.

В 1781 году Россия заключает договор с Австрией о возможных совместных военных действиях против Турции. Австрия надеется вернуть, потерянные в 1739 году Белград, часть Сербии и часть Валахии. Россия же претендовала на Крым, земли между Бугом и Днестром, Бессарабию и несколько островов в Эгейском море, как базу для флота. Но выяснилось, что Иосиф уже обещал эти острова Венеции, и вопрос о разделе владений Порты «подвис в воздухе».


5

Но Потемкин не забывал о том, что России, как воздух, нужна база на Черном море. И лучше если она будет не через речное устье, как в Херсоне и Николаеве, где флот легко запереть, а непосредственно на морском берегу.

Согласно Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Крым и сопредельные татарские области были признаны «вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти». Взамен Россия отдала присоединившиеся к ней острова Кикладского архипелага. Для Екатерины это становится крушением мечты: ее лишили последнего кусочка Греции. Теперь Потемкин решил доказать ей, что эта жертва была необходима, и что Екатерина приобрела в тот момент никак не меньше, чем потеряла.

Уже с 1780 года он побуждает Екатерину II на завоевание Крыма, напоминая, что именно туда отправился когда-то князь Владимир, чтобы принять христианство и жениться на гречанке. Кроме того, завоевание Крыма – это исполнение мечты Петра о портах на Черном море. Да и время самое удачное – ослабленная войной Турция не захочет снова вступать в вооруженный конфликт. Так все и получилось.

Потемкин, воспользовавшись распрями и интригами, царившими в семье крымских ханов, убедил последнего татарского правителя Шахин-Гирей, вынужденного бежать из Бахчисарая в Кафу, а оттуда в Керчь, под защиту русского гарнизона, отречься от своих прав на Крым. 14 апреля 1783 года Шахин-Гирей подписал отречение от ханского престола, татарские старшины были приведены к присяге на подданство. 8 (19) апреля 1783 года Екатерина II издала манифест, в котором объявила о включении Крымского ханства в состав Российской империи.

Наконец 28 декабря 1783 года Россия и Османская империя подписали Акт о присоединении к Российской империи Крыма, Тамани и Куланми. Потемкин писал из Крыма императрице «Таврический Херсон источник нашего христианства, а потому и людскости уже в объятиях своей дщери. В этом есть что-то мистическое».

Турецким и татарским городам и поселениям он придумывает новые названия с греческими корнями: Акмечеть – Симферопль («город-собиратель» или «город пользы»), Севастополь (город-властитель), Мелитополь (город пчел), Кафа – Феодосия (данная Богом), Гезлев – Евпатория («Благородная» – в честь царя Митоидата Евпатора). Как писал биограф и племенник Потемкина генерал Самойлов: «Чтоб более поразить умы блистательностью деяний великой Екатерины, чтоб отресть и истребить воспоминания о варварах, в покоренном полуострове возобновлены древние наименования. Крым наречне Тавридою, близь развалин, где существовал древний Херсонес из самых тех груд камней при Ахтиарской гавани, возник Севастополь, Ахт-Мечет назван Симферополем, Кафа – Феодосией, Козлов – Евпаторией, Еникаль – Петикапеум, Тамань – Фанагорией и проч.».

Мистицизм не помешал Потемкину остаться распорядительным администратором. Став губернатором новообразованной Таврической губернии, он организует местное управление и основывает Симферополь и Севастополь с морской базой для созданного им же Черноморского флота.

Он привлек на полуостров греческих поселенцев, молдован, армянских, сербских, немецких колонистов – всех, кто терпел притеснение из-за своей религии или испытывал недостаток в земле. Условия жизни были очень тяжелыми. Европейцы не привыкли вести хозяйство в новых для себя условиях. Большая честь полуострова представляла собой скудные степи. Потемкин приказывает сажать в Крыму деревья «масличные и фиговые, сладкие и горькие померанцы, разного рода цитроновые, бергамотные, и другие». Посадки велись под руководством главного садовода. Ежегодно нужно было высаживать тысячу миндальных деревьев, две тысячи шелковичных, пятьсот персиковых и двести ореховых.

Огарков пишет: «Правда, были несомненно грустные факты: выселение татар в Турцию, запустение великолепных садов, посаженных по велениям князя, болезни и проч. Было много широких неисполнимых начинаний, заброшенных князем (вроде знаменитого собора в Екатеринославле, который должен был на «аршинчик» превзойти вышиной могучего Петра в Риме), но все-таки нужна была его энергия, фантазия, ум и способности, нужно было, наконец, могущество князя, чтобы сделать то хорошее, что действительно было сделано в недавно еще управляемом им крае».

* * *

В 1787 году Потемкин торжественно пригласил Екатерину и Иосифа посмотреть на новые владения Российской империи. Очевидно эта поездка должна была окончательно убедить австрийского императора, что союз с Россией будет выгоден Австрии.

Екатерина вместе со своим двором и иностранными дипломатами предприняла поездку в Новороссию и Крым, чтобы «осмотреть свое маленькое хозяйство», как она шутливо выражалась. Климат, царивший в ее новых владениях, восхитил императрицу. «Здешний климат почитаю лучшим в империи, – писала она. – Здесь без изъятия все фруктовые деревья растут на вольном воздухе, я сроду не видала грушевые деревья величиной с самый большой и толстый дуб. Воздух самый приятнейший. Херсон почитать можно между лучшими городами нашими. Сие дите много обещает. Где сажают – все растет, где пашут – тут изобилие. Мы жары по сю пору не чувствуем, все здоровы. Здешние люди больного вида не имеют, и все копошится. Людство великое, стечение людей со всех краев, наипаче же все полуденные».

С этим путешествием связана легенда о «Потемкинских деревнях». Якобы Потемкин понастроил вдоль дороги фальшивых деревень, с актерами, переодетыми в крестьян, чтобы внушить Екатерине, что Новороссия успешно заселяется. В самом деле Потемкин заботился о том, чтобы развлекать Екатерину и ее гостей, а развлечения XVIII века часто включали в себя костюмированные представления. Например, уже в Крыму, неподалеку от Балаклавы Екатерину встретила… рота амазонок, одетых в бархатные юбки малинового цвета с бахромой и курточки зеленого цвета с золотыми галунами. На головах амазонок были белые тюрбаны. Это были сто благородных жен и дочерей балаклавских греков, под предводительством 19-летней Елены Ивановны Сарандовой, решившие таким образом поприветствовать императрицу. Идея эта принадлежала Потемкину. Вполне возможно, что на пути Екатерины попадались и «фальшивые деревни», подобные тем, какие строили в Павловске Павел с Марией Федоровной. Но речь ни в коем случае не шла об обмане: гости прекрасно отдавали себе отчет, что видят представление, предназначенное для отдыха и развлечения.

Главное шоу было устроено в Севастополе, когда во время ужина Потемкин приказал открыть шторы и гостям в темноте южной ночи предстал освещенный огнями Черноморский флот в гавани Инкермана. Даже Иосиф не остался равнодушным. «Императрица в восторге от такого приращения сил России, – писал он. – Князь Потемкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают».

А Потемкин в это время пишет Екатерине: «Я, матушка, прошу воззреть на здешнее место как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками; тут не следуешь по стезям другого». Он имел в виду Петра I, с которым Екатерина «соперничала» в Петербурге (вспомните надпись, которую она приказала поместить на Медном всаднике: «Петру Первому – Екатерина Вторая». Черное море так и «не далось» Петру, зато склонилось перед Екатериной.

С этим впечатлением не могла сравниться даже ночь, проведенная в бывшем Ханском дворце в Бахчисарае. После поездки Екатерина написала: «Я всем обязана князю Потемкину. Надеюсь, теперь никто не назовет его ленивым».

Теперь, примирившись с мыслью о том, что при ее жизни крест не воссияет над Святой Софией, императрица говорила: «Константин мальчик хорош; он через тридцать лет из Севастополя поедет в Царьград. Мы теперь рога ломаем, а тогда уже будут сломаны и для него лучше».


6

После «воцарения» Потемкина в Крыму его стали называть «соправителем Российской империи». Его влияние было трудно переоценить. Но личные отношения с Екатериной не ладились. Видимо, она устала от деспотичного характера своего возлюбленного, от постоянных споров с ним. И хотя императрица замечала «мы ссоримся о власти, не о любви», она стала предпочитать общество менее взыскательных любовников. Однако Потемкин всегда оставался ее другом и самым доверенным советником.

Желание Екатерины, чтобы Турция сама начала войну, вскоре исполнилось. Османская империя выдвинула ультиматум, требуя, чтобы Россия отдала Крым Турции. Россияне ответили отказом, в результате в августе 1787 года началась война, на которой полностью раскрылись полководческие дарования не только Потемкина, но и Суворова.

Осенью 1787 года Александр Васильевич, защищавший крепость Кингбурн, почти полностью уничтожил турецкую армию, которая пыталась прорваться в Крым.

30 июля 1788 года русские войска под предводительством Потемкина подошли под Очаков. Потемкин привел за собой армию из 40 000 отлично экипированных и хорошо обученных солдат. Силы русских значительно превосходили силы защитников крепости. С Потемкиным опытные военачальники, в том числе Суворов. Но долгая осада грозила развитием эпидемий и армия могла потерять боеспособность, медлить нельзя!

Но Потемкин медлит. Он приказывает войскам строить укрепления, а сам «везде по садам около форштадта лежащим пеший ходил», – как писали очевидцы. Он бравирует своей храбростью: во время морской рекогносцировки лодки попали под шквальный огонь, и князь «сидя один на кормовой барке, со своими тремя орденскими звездами на виду, держался в поистине поразительным по благородству и хладнокровию спокойствием».

Кажется все готово к штурму. Один раз Суворов, завязав бой с выехавшим из крепости отрядом, преследовал его до самых ворот. Но Потемкин приказывает отступить и наказывает раненого в бою Суворова за излишнее рвение. В штабе начинают поговаривать, что он ревнует к славе полководца. Приходит осень, потом необычайно суровая для этих мест зима. В лагере и впрямь начинаются болезни и голод.

Одновременно приходят тревожные вести из Петербурга. Шведские войска вступили в русскую Финляндию. Шведские корабли нападали на русский флот на Балтике, угрожали Петербургу. Они не пытались осаждать его «всерьез» и все же вести войну на два фронта очень тяжело. Из-за этой войны из Петербурга не отправилась новая Архипелагская экспедиция, чтобы «зажечь Турцию с другого конца». А с севера грозили интервенцией Пруссия и Англия. Екатерина бросает в гневе: «Если два дурака не уймутся, то станем драться», но она понимает, что такая «драка» обескровит Россию.

Потемкин пишет Екатерине из-под Очакова 3 ноября 1788 года: «Теперь, матушка Всемилостивейшая Государыня, открылось то, что я предвидел. Вспомните, что при начале открытия войны я писал. Не успехами с турками мы можем хлопоты кончить, но разбором, какая политическая система нам важнее, то естли бы нашли способ помириться с турками и, имея все силы в руках свободные, придумать связь выгодную и так устроить политическое состоянье. Изволите говорить, чтобы обратить армию Графа Румянцева, как я говорил в плане, противу Прусского Короля. Но тот план был в действо определяем чрез два года, когда бы все пришло в зрелость и устройство, и, начав войну с турками, в одну бы кампанию мы по Дунай забрали все даром.

Ныне же чрез коварствы всей Европы турки прежде время нас предупредили. Цесарь повел войну странную, истощил армию свою на оборонительном положении и везде, где сам присутствует, с лутчими войсками был бит. Многие Его корпусы бежали, не видав неприятеля. С нашей стороны, а паче в моей части, где наисильнейшее их стремление было впасть в границы, разорять земли, овладеть Крымом, занять Херсон и прочее, то Бог предохранил, и вместо нас они ослабли.

Что же будет, когда большие наши силы, впротчем весьма неустроенные по причине рекрут столь большого числа, отвлекутся? Император не в состоянии был, обратя все на турков, одолевать их. А естли отделит он противу Пруссии, то будьте уверены, что турки придут в Вену, а Прусский Король паче возрастет.

Теперь турки, неохотно идучи на нас, а узнав силы уменьшенные, толпами кинутся. Как же мы охраним наши пространные пределы и разорванные водами, где на всяком месте быть должно особой преграде. Лишь флот зачал наш здесь приходить в силу и который с помощию сухопутных бы войск может нанес бы удар неприятелю в сердце его владения, теперь и то станет.

Всемилостивейшая Государыня, сколько мое сердце угнеталось, видя все, чему неминуемо быть долженствовало. Способ был легкий предупредить. Я не забыл об нем напоминать. Бог сам знает, что мое сердце чувствует.

Подумайте, что бурбонцы в летаргии настоящей, что они и нас выдадут, как голландцев Лига сильная: Англия, Пруссия, Голландия, Швеция, Саксония и многие имперские принцы пристанут. Польша нам будет в тягость больше других. Вместо того, чтоб нам заводить новую и не посилам нашим войну, напрягите все способы зделать мир с турками и устремите Ваш кабинет, чтобы уменьшить неприятелей России. Верьте, что не выдет добра. Где нам сломить всех на нас ополчившихся. Прусский Король не такой еще будет диктатор. Кто Вам скажет иначе, того почитайте злодеем и Вам, и Отечеству. Касательно полков пехотных, откуда их еще числом шесть откомандировать, я не знаю. Это равно расстроит все, отколь бы то ни было. И так прикажите, как угодно. Меня же избавьте от начальства, ибо я не нахожу способу, ниже возможности остальным действовать и хранить…

Вернейший и благодарнейший подданный, князь Потемкин Таврический».

Наконец зима заставила Швецию согласиться на перемирие, теперь у Потемкина развязаны руки. Начавшийся 6 декабря штурм Очакова закончился к полудню полной победой.

Для триумфального въезда Потемкина в Царское Село построили ворота с надписью: «Ты в плесках выйдешь в храм Софии!» Подразумевалась, конечно, София не царскосельская, а царьградская.

А Державин написал стихотворение «Осень во время осады Очакова», где были такие строки:

Российский только Марс, Потемкин,

Не ужасается зимы:

По развевающим знаменам

Полков, водимых им, орел

Над древним царством Митридата

Летает и темнит луну;

Под звучным крил его мельканьем

То черн, то бледн, то рдян Эвксин.

Огонь, в волнах не угасимый,

Очаковские стены жрет,

Пред ними росс непобедимый

И в мраз зелены лавры жнет;

Седые бури презирает,

На льды, на рвы, на гром летит,

В водах и в пламе помышляет:

Или умрет, иль победит.



* * *

Конец 1788 года и 1789-й стал годом решительных побед сначала при Фокшанах, затем на реке Рымник, потом девятидневный штурм считавшейся неприступной крепости Измаил. Екатерина писала Потемкину: «За ушки взяв тебя обеими руками, мысленно тебя целую». В честь этой победы 9 мая (28 апреля) 1791 года в новом Таврическом дворце устроен праздник, восхитивший и Екатерину и всех гостей.

Державин оставил нам подробное описание праздника. Разумеется, действо, которые проектировали такие «мастера спецэффектов», как Потемкин и Екатерина, должно было поражать соображение. «Сто тысяч лампад внутри дома, карнизы, окна, простенки, все усыпано чистым кристаллом возженного белого благовонного воску, – пишет Державин. – Рубины, изумруды, яхонты, топазы блещут. Разноогненные с живыми цветами и зеленью переплетенные венцы и цепи висят между столпами, тенистые радуги бегают по пространству, зарево – сквозь свет проглядывает, искусство везде подражает природе. Во всем виден вкус и великолепие».

Но более всего поразил Державина Зимний сад – стеклянная оранжерея, наполненная разными чудесами. «Что же увидишь, вступая во внутренность? – пишет он. – При первом шаге представляется длинная овальная зала, или, лучше сказать, площадь, пять тысяч человек вместить в себя удобная и разделенная в длину в два ряда еще тридцатью шестью столпами. Кажется, что исполинскими силами вмещена в ней вся природа. Сквозь оных столпов виден обширный сад и возвышенные на немалом пространстве здания.


Таврический дворец. Современное фото



Оранжерея Таврического сада. Современное фото



С первого взгляда усомнишься и помыслишь, что сие есть действия очарования, или, по крайней мере, живописи и оптики; но, приступив ближе, увидишь живые лавры, мирты и другие благорастворенных климатов древа, не только растущие, но иные цветами, а другие плодами обремененные. Под мирною тению их, инде как бархат, стелется дерн зеленый; там цветы пестреют, здесь излучистые песчаные дороги пролегают, возвышаются холмы, ниспускаются долины, протягиваются просеки, блистают стеклянные водоемы. Везде царствует весна, и искусство спорит с прелестями природы. Плавает дух в удовольствии.

Но едва успеешь насладиться издали зрением вертограда, нечувствительно приходишь к возвышенному на ступенях сквозному алтарю, окруженному еще семью столпами, кои поддерживают свод его. Вокруг оного утверждены на подставках яшмовые чаши, а сверху висят лампады и цветочные цепи и венцы; посреди же столпов на порфировом подножии с златою надписью блистает иссеченный из чистого мрамора образ божества, щедротою которого воздвигнут сей храм. Единое воззрение на него рождает благоговение и воспламеняет душу к делам бессмертным».

В свете говорили, что таким образом Потемкин пытается вернуть к себе расположение императрицы. Возможно, как любовник он и отправлен в отставку, но его положение, как политика, непоколебимо. «Положение Потемкина, – писал в 1790 году герцог Ришелье, – превосходит все, что можно вообразить себе в отношении к могуществу безусловному. Он царствует во всем пространстве между горами Кавказа и Дунаем и разделяет власть императрицы в остальной части государства».

* * *

Война со Швецией продолжалась до мая 1790 года и закончилась подписанием мирного договора в финской деревне Вереле. Обе страны остались в своих довоенных границах. Швеция отказалась от союза с Турцией, а Россия – от формулировок Ништадтского и Абоского трактатов, дававших ей возможность вмешательства во внутренние дела Швеции.

Война с Турцией продлилась еще год с небольшим. Осенью 1791 года в столице Молдавского княжества Яссы подписан мирный договор. Турция признавала за Россией право на владение Крымом, а границей между двумя Империями становилась река Днестр. Молдавское княжество в то время было оккупировано войсками Потемкина, он являлся фактическим главой Молдавского государства. Он украсил свой дворец с «азиатской роскошью и европейской утонченностью», развлекал своих гостей пышными театральными представлениями. В Молдавии он начал издавать первую газету на французском языке, покровительствовал художникам. Оттуда, из Ясс, он отправился в свое последнее путешествие в Николаев, и умер на обочине дороги. Это произошло 5 (16) октября 1791 года.

Мы знаем как горевала Екатерина о «своем идоле». Через пять лет после смерти Потемкина, в 1796 году, она принимала в Таврическом дворце юного короля Швеции Густава IV Адольфа и его дядю Карла Зюдерманландского. Речь шла о возможном браке Густава и великой княжны Александры Павловны. Екатерина хотела обезопасить свои северо-западные границы и воплотить в жизнь хотя бы часть грандиозного плана.

Решительное объяснение между шведским королем и Екатериной состоялось на скамейке в Таврическом саду. Увы, надежды оказались тщетными. Густав категорически отказался позволить жене сохранить православную веру, а без этого вся затея в глазах Екатерины теряла смысл. Она пыталась уговорить Густава, пыталась надавить на его дядю, но все бесполезно. Шведы уехали, и императрица так сильно переживала эту неудачу, что, по мнению придворных, это ускорило ее конец. Екатерина умерла 6 [17] ноября 1796 года.

Александру Павловну два года спустя выдали замуж за эрцгерцога Иосифа, брата императора Франца II и племянника Иосифа II. Этот брак долго не продлился – Александра скончалась, рожая первого ребенка 4 марта 1801 года, сестра Елена пережила ее не намного. Она вышла замуж за герцога Мекленбург-Шверинского и скончалась от туберкулеза после вторых родов в 1803 году.

Великий князь Константин, так и не ставший Византийским императором, прославился в основном своим беспутством. Правда, позже он женился и женился по любви на полячке Иоанне Грудзинской, уехал в Польшу и прожил там несколько счастливых лет. Но восстание 1831 года заставило его бежать из Польши, и глубоко разочарованный он умер в Витебске, так и не вернувшись в Петербург, где как писал он незадолго до смерти брату, «стал совсем чужим и мне все стало чужое».

В одном расчеты Екатерины сбылись: Александр стал императором, слава которого гремела по всей Европе, хоть его владения были меньше тех, что прочила ему бабушка.

Из великолепных планов Потемкина также сбылась только малая часть, остальные так и остались «потемкинскими деревнями» – макетами, набросками, дававшими пищу лишь воображения. Может быть в этом общая беда всех визионеров и утопистов: они пытаются представить себе будущее так ясно и четко, что не оставляют ничего на волю случая. И когда случай начинает вмешиваться в их планы (а это неизбежно), они воспринимают такой поворот, как личное крушение. Не всем дано восстать из пепла и смириться с тем, что кроме их воображения и воли в мире существует и иная сила – слепая и упрямая сила случая, сила сложения векторов множества желаний, та, которую Викентий Викентьевич Вересаев в статье о Льве Николаевиче Толстом называл силой «живой жизни».

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.