logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Однажды в Гатчине, где Павел, еще великий князь, находился в почетной ссылке, отлученный от двора матери, опасался, что та передаст корону через его голову любимому внуку Александру, и срывал злобу, без устали гоняя по плацу перед дворцом солдат, произошел такой случай. По окончании смотра на дворцовой площади Павел Петрович удалился, забыв отдать команду разойтись. Батальоны постояли-постояли некоторое время, а потом офицеры отдали приказ возвращаться в казармы. Все, кроме одного. Артиллерийская батарея так и осталась на плацу со своим командиром ждать приказа главнокомандующего. Неизвестно, был ли это хмурый и промозглый, осенний день, или, напротив солдаты страдали от жары, или шел снег: пусть каждый вообразит себе картину по своему вкусу. Ясно было одно: стоять без отдыха, без еды и питья было вовсе не весело, и непонятно было когда прекратится этот нежданный «дозор». Но командир стоял навытяжку, стояли и солдаты.

Наконец Павел выглянул в окно и заметил одинокое подразделение, так и не покинувшее свой пост. Он спустился к ним, выслушал рапорт командира и дал наконец приказ разойтись. Фамилия командира, как вы наверняка уже догадались, была Аракчеев. И в 1796 году Павел назначил его инспектором гатчинской пехоты, а затем и комендантом Гатчины. В подчинении Аракчеева оказались трехтысячное гатчинское войско и сам город.

Вполне возможно, что эта история – только легенда, но ведь о человеке можно судить и по тому, какие легенды о нем складывают. Во всяком случае о его репутации, а репутация у Аракчеева в своем роде замечательная.


Павел I



Николай Александрович Саблуков, один из доверенных офицеров Павла, оставил нам такой, далеко не лестный, портрет Аракчеева: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большие, мясистые; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная набок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза у него были впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости… Характер его был настолько вспыльчив и деспотичен, что молодая особа, на которой он женился, находя невозможным жить с таким человеком, оставила его дом и вернулась к своей матери. Замечательно, что люди жестокие и мстительные обыкновенно трусы и боятся смерти. Аракчеев не был исключением из этого числа: он окружил себя стражею, редко спал две ночи кряду в одной и той же кровати, обед его готовился в особой кухне доверенною кухаркою (она же была его любовницею), и когда он обедал дома, его доктор должен был пробовать всякое кушанье, и то же делалось за завтраком и ужином».



Н.А. Саблуков



А.А. Аракчеев



Капитан драгунского полка, Шарль Франсуа Филибер Масон, бывший учителем математики при великих князьях и написавший чрезвычайно интересные «Секретные записки о России во времена царствования Екатерины и Павла» вспоминает об Аракчееве так: «Множество прекрасных фейерверков, которые он устраивал с помощью своего бывшего учителя для праздников в Павловском, в особенности же снедавшая его страсть к учениям, которая заставляла его день и ночь издеваться над солдатами, снискали ему наконец расположение великого князя… Аракчеев… служил в кадетском корпусе, завоевал как унтер-офицер истинное уважение своими способностями, знаниями и усердием, которые он тогда проявлял, но уже в то время он отличался возмутительной грубостью по отношению к кадетам. Ни один лирический поэт не был столь бесконечно подвластен Аполлону, как был одержим демоном Марса этот человек. Его ярость и палочные удары, даже в присутствии Павла, стоили жизни многим несчастным солдатам. Этот палач вернул в русскую армию такое варварство, о котором здесь уже забыли: он оскорбляет и бьет офицеров во время учения».

Александр Семенович Шишков, адмирал и поэт, председатель «Беседы любителей русской словесности», сменивший Сперанского на посту государственного секретаря, с возмущением вспоминает: «Я сам при учениях видел, как граф Аракчеев в присутствии государя за малую ошибку, таковую, как ступил не в ногу, или тому подобную, замечал мелом на спине солдата, может быть, во многих сражениях проливавшего кровь свою за отечество, сколько дать ему палочных ударов».

При этом отмечали странную сентиментальность Аракчеева, которая казалась еще более бесчеловечной, чем самая грубая черствость и жестокость. Рассказывали, например, что он приказал высечь розгами за какую-то оплошность своего личного секретаря, человека пожилого, лет под пятьдесят, «статского генерала». При этом сам сидел рядом, обливаясь слезами, и приговаривал: «Голубчик, потерпи, так нужно, люблю я тебя, не могу, сейчас кончим, только потерпи».

Понятно, почему этот грубый, но прямодушный и преданный человек нравился Павлу. Но как он мог стать правой рукой просвещенного гуманиста Александра?


2

Аракчеев, сын небогатого тверского помещика, владевшего всего лишь двадцатью душами крестьян, поступил в артиллерийский кадетский корпус, отлично учился, но постоянно нуждался в деньгах. Ему удалось устроиться давать уроки по артиллерии и фортификации сыновьям графа Николая Ивановича Салтыкова, того самого, в имении которого служил отец Сперанского. В то время Салтыков был официальным воспитателем великих князей Александра и Константина Павловичей и неофициальным посредником в отношениях великого князя и его матери. Именно Салтыков порекомендовал Павлу Аракчеева, как знающего и исполнительного артиллериста.

Речь шла не только о придворных фейерверках. Павел понимал, что за артиллерией будущее и придавал большое значение ее развитию, еще будучи великим князем. В 1786 году в Гатчине и Павловске числилось 41 орудие – пушки и мортиры различного калибра. Орудия эти были как морские, так и сухопутные, как российского, так и иностранного производства. Потом к ним прибавились и полевые орудия, как предназначенные для пехотных подразделений, так и те, что перевозились конной тягой и прикомандировывались к конным отрядам, чтобы прикрывать их атаки. Это было новинкой в европейской тактике ведения боя, и Павел старался не отстать от Европы. Но необходимо решить множество мелких вопросов, от которых зависела результативность стрельбы: какова должна быть конструкция повозок, на которых перевозились орудия, каким образом их снимать и устанавливать на поле боя, где и как держать лошадей во время стрельбы. Павел лично сконструировал мишени для обучения прицельной картечной стрельбе и позже они применялись во всей российской артиллерии.

Пока гатчинская артиллерия производила только салюты, все, казалось, было в порядке. Но когда Павел решил перейти к боевым стрельбам, возникли первые проблемы: «…в орудиях оказались раковины, сделавшие стрельбу опасною, дальности были слишком малы, действие картечи – слабо», у пушек и мортир неудобные лафеты, расчеты действовали несогласованно. Начались испытания и усовершенствования. В это время, 8 октября 1792 года, юный, двадцатитрехлетний, Аракчеев как раз и назначается командиром Артиллерийской роты гатчинских войск. Павел надеялся, что только что полученные им знания он сумеет применить на практике.

И Алексей Андреевич зарекомендовал себя с самой лучшей стороны на маневрах 1793 года, когда отрабатывались приемы взаимодействия различных родов и видов войск при наступлении и отступлении, форсирования водных преград, отражения морских десантов. Огромное значение придавалось на маневрах действиям артиллерии и она показала себя с самой лучшей стороны. Для быстрых и слаженных действий «артиллерийскую прислугу» разделили на номера и разработали команду для заряжания орудия и производства выстрела, благодаря этому выполнили приказ Павла о том, что «артиллерия, остановленная на позиции, должна была немедленно открывать огонь». На подготовку выстрела Павел отводил не более 10 секунд. В 1795 году практические артиллерийские учения прошли в Павловске. В ходе учений батарейные орудия разгромили редут и контр-батарею «противника», а затем разрушили огнем специально сооруженный дерево-земляной городок. На этих учениях отрабатывались также маневрирование с заряженными орудиями.

В 1795 году вместо артиллерийской роты уже создан полк под командованием все того же Аракчеева. Приступив к исполнению своих обязанностей, Алексей Андреевич первым делом составил «Инструкции чинам Артиллерийского полка». В них подробно расписываются обязанности всех чинов полка, и, по свидетельству военного историка генерал-лейтенанта Василия Федоровича Ратча, который сам служил в артиллерии в середине XIX века, правила, изложенные в «Инструкциях», до второй половины XIX века сохранялись как основание батарейного управления.

* * *

После восшествия Павла на престол Аракчеев, уже полковник, стал петербургским комендантом. А бывший его артиллерийский полк гатчинских войск послужил основой для формирования Лейб-гвардии артиллерийского батальона. Военный губернатор Петербурга генерал от кавалерии Петр Алексеевич Пален, только что возведенный Павлом с графское достоинство, оказался одним из руководителей заговора против императора. Будь Аракчеев в столице в тот момент, когда заговорщики начали действовать, он, без сомнения, сделал бы все, чтобы защитить императора, но чем дольше Павел находился на троне, тем более недоверчивым и склонным к импульсивным действиям он становился. Аракчееву уже случалось отправляться во временную отставку, в марте 1798 года, по слухам, из-за того, что один из подчиненных ему полковников, не выдержав придирок и оскорблений, покончил с собой. Но после этого Павел вернул его на службу и пожаловал чин генерал-лейтенанта. В следующем году Алексей Андреевич получил из рук императора орден Св. Иоанна Иерусалимского, а еще через полгода – титул графа Российской империи. Девиз для его герба – «Без лести предан», – придумал сам Павел. Злые языки тут же переделали этот девиз так: «Бес. Лести предан». Но 1 октября 1799 года вновь отправлен в отставку, из-за казнокрадства брата, которое Алексей Андреевич постарался прикрыть, и на этот раз Павел не успел изменить своего решения. Есть легенда о том, что Аракчеев, предчувствуя недоброе, выехал из своего имения и поехал в Петербург. Но когда он добрался до столицы, все заставы по приказу Палена закрыли, и Алексей Андреевич не успел спасти своего государя. Позже в своем имении Грузино он воздвигнет Павлу памятник, на котором напишет «Сердце мое и дух мой чист перед тобой».

После смерти Павла Аракчеев по приказу Александра возглавил комиссию для преобразования артиллерии. Аракчеев прежде всего организовал отлаженную административную систему, удалил тех чиновников, в которых не было нужды, продумал циркуляцию информации между ведомствами, наладил контакты с литейными заводами, где производились пушки.

По его расчетам, идеально выстроенная система должна заработать «сама собой». И пока Аракчеев находился «у руля», так оно и было: возрос выпуск артиллерийских орудий новых систем; продолжились работы по их дальнейшему усовершенствованию; переделывались орудия старых конструкций. Разработкой новых типов орудий занимался «Временный артиллерийский комитет для рассмотрения гарнизонной артиллерии», созданный в 1804 году и с 1808 года работавший на постоянной основе. В него входили выдающиеся инженеры-артиллеристы своего времени: майор 6-го артиллерийского полка барон К.К. Плотто и подполковник 2-го кадетского корпуса А.И. Маркевич, директор Пажеского корпуса полковник 1-го артиллерийского полка И.Г. Гогель 2-й, и капитан Свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части П.А. Рохманов (Рахманов). Они создавали новую артиллерийскую систему, которая позже будет названа «системой 1805 года», по дате первого масштабного издания чертежей новых орудий. Еще эту систему будут называть «аракчеевский», хотя Аракчеев не был ее конструктором – в его задачу входила организация взаимодействия между ведомствами.

Тем не менее, несмотря на все усилия, войну 1805 года пришлось вести в основном с орудиями, оставшимися от екатерининской эпохи и не самыми удачными экспериментами времен Павла. По большей части они были слишком тяжелыми и неповоротливыми, а так как Франция, в отличие от России, успела модернизировать свой «орудийный парк», это способствовало поражениям русской армии в Европе. Пушки быстро приходили в негодность, приходилось использовать все резервы: очередь дошла даже до признанных ранее негодными трофейных французских орудий, вывезенных еще армией Суворова из Италии в 1799 году, и английских, полученных в счет компенсации потерь российских орудий в Голландской экспедиции 1799 года.

Но постепенно начались поставки орудий нового типа, старые же выходили из строя. Военный историк Михаил Преснухин пишет об этом: «Уже кампании 1806–1807 гг. показали насколько действия российской артиллерии, менее тяжелой и освобожденной в результате „естественного отбора“ от устаревшей материальной части и закостенелой рутины обучения могут быть успешными. Именно в этот период русская артиллерия оформилась как род войск, превратившись в настоящего „бога войны“».

Но мы уже знаем, что ей предстояло еще более тяжелое испытание: война 1812 года.


3

В январе 1808 года Аракчеев – военный министр и генерал-инспектор всей пехоты и артиллерии. Ему уже случалось побывать на поле боя: он командовал пехотной дивизией в сражении под Аустерлицем, четырьмя годами позже принимал участие в войне со Швецией. 1 января 1810 года Аракчеев оставил Военное министерство и назначен был председателем департамента военных дел во вновь учрежденном тогда Государственном совете, с правом присутствовать в Комитете министров и сенате. В дневнике он записал: «Сегодня сдал пост военного министра. Честному человеку занимать высокие посты в государстве весьма затруднительно».

На свое место он рекомендовал Барклая де Толли, с которым он познакомился во время войны со Швецией 1808-1809 года. Тогда в Стокгольме произошел государственный переворот и вместо Густава-Адольфа, свергнутого с престола, королем Швеции стал его дядя, герцог Зюдерманландский. Русская армия находилась на территории Финляндии близь города Або (Турку). Гарнизон Аландских островов предложил перемирие, пока не будет решен вопрос с властью в Стокгольме. Генералы готовы были согласиться, но Аракчеев заявил, что государь послал его «не перемирие делать, а мир».

Вместе с Барклаем де Толли Аракчеев участвовали в знаменитом переходе русских войск через замерзший пролив Норра-Кваркен между Финляндией и Швецией. Ширина пролива составляет 74 километра, и Аракчеев обратил внимание на то, как Барклай продумывает обеспечение войск во время перехода, следит за подвозом провианта и обеспечением солдат. Русская армия неожиданно для всех высадилась на шведский берег и 5 сентября 1809 года был подписан Фридрихсгамский мир, по которому к России отошли Финляндия, часть Вестерботтена до реки Торнио и Аландские острова.

Аракчеев оценил расчетливость и добросовестность Барклая де Толли, – эти качества он высоко ценил в людях. Но в свете говорили о том, что назначение де Толли – хитрая интрига, в которой, однако, полководец переиграл Аракчеева. H.M. Лонгинов писал графу С.Р. Воронцову 13 сентября 1812 года: «Барклай, выведенный из ничтожества Аракчеевым, который думал управлять им как секретарем, когда вся армия возненавидела его самого, показал однако же характер, коего Аракчеев не ожидал, и с самого начала взял всю власть и могущество, которые Аракчеев думал себе одному навсегда присвоить, но ошибся, присвоив их месту, а не себе, и Барклай ни на шаг не уступил ему, когда вступил в министерство».

А сам Аракчеев писал: «Июня 17 дня, 1812 года, в городе Свенцянах призвал меня Государь к себе и просил, чтобы я опять вступил в управление военных дел, и с оного числа вся французская война шла через мои руки. Все тайные донесения и собственноручные повеления Государя Императора». Во время Отечественной войны Аракчеев назначается начальником канцелярии Александра I и ему поручена организация снабжения армии, здесь он в своей стихии. Кроме того, именно он посоветовал Александру, возглавившему армию после отставки Барклая де Толли, передать свои полномочия Кутузову и вернуться в Санкт-Петербург. Совет этот связан с серьезным риском и требовал от Аракчеева немалого мужества – Александр не любил, когда пытались ограничить его амбиции, но видимо «кредит доверия» Алексея Андреевича настолько велик, что император послушался его.


М.Б. Барклай де Толли



Аракчеев был в заграничном походе вместе с русской армией, командовал артиллерией под Люценом и Бауценом, потом вместе с Александром побывал в Париже.

* * *

Но одновременно Аракчееву поручили и новое задание: еще начиная с 1810 года Александр обдумывал проект военных поселений, в которых солдаты жили бы на самообеспечении, возделывая землю и собирая урожай. Первое поселение организовали в Климовицком уезде Могилевской губернии. Здесь разместили Елецкий мушкетерский полк.

Аракчеев был против этой затеи, боялся, что она станет возвращением к стрелецкому войску с его своеволием, но ему поручили руководство строительством, и он строил дома для солдат и офицеров, церковь и гаптвахту, школы, больницы, сиротские приюты при поселениях. Как часто бывает при переходе от планов к конкретным действиям, вскрылось множество проблем, которые не смогли предусмотреть: солдаты за многие годы отвыкли от крестьянского труда. Только все стало понемногу налаживаться, как началось война 1812 года и эксперимент отложили.

Александр снова вернулся к нему в 1816 году и вновь поручил организацию поселений Аракчееву. На этот раз эксперимент начали в Новгородской губернии, «под боком» Алексея Андреевича.

Население поселений составляли солдаты, их жены и дети, которые обучались в школах, с 12 лет начинали привлекаться к сельскохозяйственным работам, а с 18 до 45 лет должны были нести военную службу, совмещая ее с хозяйственными работами. Утром и вечером в поселениях проходили военные учения, днем солдаты работали в поле. В 45 лет они освобождались от строевой службы, но обязанности по хозяйству должны были выполнять до конца жизни.

По приказу Александра военные поселения могли располагаться только на государственных территориях, никак не задевая земли помещиков. Место для них нашлось не только в Новгородской губернии, но и в Санкт-Петербургской, Витебской, Могилевской губерниях. Специализированные кавалерийские поселения размещались в Слободско-украинской и Херсонской губерниях. К 1820 году все военные поселения России состояли из 126 пехотных батальона и 250 кавалерийских эскадронов.

Секретарь Аракчеева Алексей Иванович Мартос, занимавшийся организацией военного поселения в Высоцкой волости Новгородской губернии, вспоминает: «Захотелось поселить войска ближе к Петербургу, и как по почве земли не найдено хуже Новгородской губернии, то и брошен на нее жребий, не говоря о Петербургской губернии, которая еще беднее и хуже Новгородской. Здесь зима продолжается шесть месяцев, три – грязной распутицы и только три месяца хорошего времени, когда крестьянин должен убрать и засеять поле, сенокосы и сими тремя месяцами обеспечить годичное содержание своего семейства. Рожь при хорошем урожае более не дает, как сам-пять, а овес сам-третей; землю чрезвычайно много удобривают навозом, иначе зерно не дает никакой прибыли, а посему зажиточному хозяину надобно держать скота как можно более.

Места при Волхове приятны, и всюду, где была возможность, трудолюбивая рука пахаря в лесах расчистила нивы и луга; болота, мхи, топи, грязные речки и ручьи лежат вокруг тех расчистков, так что, кажется, должно ограничиться тем, сколько поля имеет всякий хозяин, ибо больше почти неоткудова взять. Вот главнейшая причина неудобств жизни в тамошнем краю; я удивился, когда в декабре месяце крестьяне приходили у меня спрашиваться ехать в Новгород за покупкою муки, ибо своей уже не становилось, и посему декабрь, генварь, февраль, март, апрель, май, июнь и до половины июля, до нового хлеба, жители должны покупать хлеб.

Вы спросите: чем же они кормятся? Худое хлебопашество заменяется другими выгодами: они продают в Петербурге сено, дрова, телят, которых нарочно отпаивают, домашнюю птицу, иные ездят с рыбою и сими изворотами живут порядочно. Крестьяне были подчинены мне, а поселенный батальон стоял у них по квартирам в 23 деревнях; они вышли из всякой зависимости гражданского начальства: я творил и суд, и расправу, я был Харон с тою разницею, что этот проказник перевозил существа, переставшие чувствовать, а я приуготовлял к перевозу таких же двуногих животных, без перьев, в жизнь адскую в сравнении с их прежней… Халынские жители отдавали свои домы, свое имущество, все, что нажили подлинным трудолюбием, лишь бы их оставили в покое. „Прибавь нам подать, требуй из каждого дома по сыну на службу, отбери у нас все и выведи нас в степь: мы охотнее согласимся, у нас есть руки, мы и там примемся работать и там будем жить счастливо; но не тронь нашей одежды, обычаев отцов наших, не делай всех нас солдатами“ – эти их слова я часто сам слышал, в Бронницах будучи».

В общем и целом эксперимент провалился. Поселениям так и не удалось выйти «на самоокупаемость», хотя кроме попыток вернуть солдат на землю, перешли к попыткам превратить часть государственных крестьян в солдаты. Когда-то доля государственных крестьян считалась завидной, по сравнению с долей тех, что принадлежали дворянам, так как администрация не допускала в своих владениях такого самоуправства, как иные помещики. Теперь крестьянам, согнанным в поселения, не нравилось, что их заставляют брить бороды, носить мундиры, заниматься военными упражнениями и лишают даже той небольшой свободы выбора, которая прежде у них была.

Чрезмерный контроль над повседневной деятельностью людей, жестокость начальства приводили к бунтам. Восстания жестоко подавлялись, что не улучшило репутации Аракчеева. Но критики забывали о проекте Алексея Андреевича, который предусматривал сокращение воинской службы с 25 до 8 лет, и образовании военного резерва из отслуживших, но еще не старых солдат. А когда в 1818 году Александр поручил ему составить, ни много ни мало, проект освобождения крестьян, Алексей Андреевич выполнил и эту задачу, предложив постепенный выкуп помещичьих крестьян казной. Крестьяне должны были освобождаться с небольшим земельным наделом и становиться арендаторами земли у помещика, который еще получал денежную компенсацию. Но, как известно, претворить этот план в жизнь Александр так и не решился, вероятно, к немалому облегчению его автора, который до конца своих дней остался категорическим противником самой идеи эмансипации крестьян.


4

У себя в имении Грузино, полученном в 1796 году от Павла Петровича, вместе в графским титулом Аракчеев создал образцовое хозяйство, и даже более того – «маленькую идеальную Россию». Посетив ее летом 1810 года, Александр писал Алексею Андреевичу: «Граф Алексей Андреевич! Устройство и порядок, который лично видел я в деревнях ваших, при посещении вас на возвратном пути моем из Твери, доставили мне истинное удовольствие. Доброе сельское хозяйство есть первое основание хозяйства государственного. Посему я всегда с особым вниманием взирал на все сведения, доходящие ко мне о благоустройстве частного сельского управления, и всегда желал, чтоб число добрых и попечительных помещиков в отечестве нашем умножалось. Надеяться должно, что примеры их изгладят постепенно следы тех неустройств, которые, к сожалению всех людей благомыслящих, необдуманная роскошь или небрежение доселе в сей части оставляли. Был личным свидетелем того обилия и устройства, которое в краткое время, без принуждения, одним умеренным и правильным распределением крестьянских повинностей и тщательным ко всем нуждам их вниманием, успели вы ввести в ваших селениях, я поспешаю изъявить вам истинную мою признательность за удовольствие, которое вы мне сим доставили. Когда с дея тельною государственною службою сопрягается пример частного доброго хозяйства, тогда и служба и хозяйство получают новую оценку и уважение. Пребываю к вам всегда благосклонным».

Действительно, в Грузино новый граф быстро организовал образцовое хозяйство, выдавал каждому крестьянину по корове, составлял рескрипты о том, как матери должны кормить грудных детей, построил для подросших ребят школу, пристроил каменную церковь с высокой колокольней, поставил памятники Павлу I и офицерам гренадерского имени Аракчеева полка, павшим в 1812–1814 годах, недалеко от церкви колоннаду со скульптурой И.П. Мартоса в центре, изображающей апостола Андрея Первозванного, две высоких башни на пристани.

Экономкой в имении стала Настасья Минкина, крепостная, гражданская жена Аракчеева и мать его единственного сына. Вот что пишет о своей подруге сам Аракчеев: «Двадцать два года спала она не иначе, как на земле у порога моей спальни, а последние пять лет я уже упросил ее ставить для себя складную кровать. Не проходило ни одной ночи, в которую бы я, почувствовав припадок и произнеся какой-нибудь стон, даже и во сне, чтобы она сего же не услышала, и в то же время входила и стояла у моей кровати, и если я не проснулся, то она возвращалась на свою, а если я сделал оное, проснувшись, то уже заботилась обо мне. Во все 27 лет ее у меня жизни не мог я ее никогда упросить сидеть в моем присутствии, и как скоро я взойду в комнату, она во все время стояла. Она была столь чувствительна, что если я покажу один неприятный взгляд, то она уже обливалась слезами и не переставала до тех пор, пока я не объясню ей причину моего неудовольствия».

Настасья стала идеальной спутницей жизни Аракчеева, его Евой в Эдемском саду. Историк XIX века Сергей Николаевич Шубинский пишет о ней: «Настасья была действительно отличная хозяйка. Она не давала никому отдыха, входила во все мелочи, сама ездила на работы, на сенокосы, наблюдала за проведением дорог, за копанием прудов и канав, по нескольку раз в день заглядывала на скотный и птичий дворы, даже графских музыкантов посылала чистить сад и убирать хворост. Она варила превосходное варенье, сушила зелень, отправляла в Петербург к столу Аракчеева разную провизию счетом, весом и мерою, чем приводила его в восхищение». При этом она отличалась властолюбием и патологической жестокостью и в конце концов была убита грузинскими крестьянами.


Н. Ф. Минкина



Горе Аракчеева было неподдельно. Бросив все свои дела, он примчался в Грузино, на похоронах бросался на гроб Настасьи, хотел, чтобы его похоронили вместе с ней, потом впал в мрачное уныние. Чтобы вывести Аракчеева из скорби, в которую он погрузился, император не только написал ему сочувственное письмо, но и прислал в его имение вернувшегося из ссылки Сперанского. Мы не знаем, какими словами утешал Алексея Андреевича Михаил Михайлович, но он не мог не увидеть в этом частном случае симптома общего неблагополучия в России. Для Аракчеева же, кроме огромного личного горя, убийство Минкиной, по-видимому, оказалось преступлением, осквернившим его Эдем, его идеальный мир.

Крестьян, участвовавших в убийстве Настасьи, судили и приговорили к наказанию кнутом и ссылке на каторгу. Двое умерли во время экзекуции, остальные осужденные смогли перенести экзекуцию и отправились в Сибирь, где позже с ними встречался декабрист Н.И. Лорер и отмечал в своих записках: «Эти люди рассказывали нам такие ужасы про своего прежнего господина, что сердце, бывало, содрогается».

Со смертью Александра звезда Аракчеева закатилась. Николай отправил его в отставку, графу было уже 56 лет, он прожил еще десять лет и скончался 21 апреля 1834 года, «не спуская глаз с портрета Александра, в его комнате, на том самом диване, который служил кроватью Самодержцу Всероссийскому».

* * *

Завершить эту главу мне хочется еще одним «парадом цитат», показывающим как оценивали Аракчеева его современники в последние годы его жизни. Вряд ли эти оценки будут для вас сюрпризом, но, возможно, будет интересно сравнить их с теми фактами, о которых я писала выше. Итак:

«Неоспорно, – говорит он, – что Аракчеева было бы странно назвать человеком добрым; неоспорно и то, что он был неумолим к иным проступкам, как, например, ко взяточничеству или нерадению по службе. Тому, кто пробовал его обмануть (а обмануть его было трудно, почти невозможно), он никогда не прощал; мало того: он вечно преследовал виновного, но и оказывал снисхождение к ошибкам, в которых ему признавались откровенно, и был человеком безукоризненно справедливым; в бесполезной жестокости его никто не вправе упрекнуть. Правда и то, что он оказался беспощадным, когда производил следствие после убиения Настасьи; но мудрено судить человека, когда он находится в ненормальном состоянии. К этой женщине он был сильно привязан, и ее смерть взволновала все страсти его крутой природы», – Василий Александрович Сухово-Кобылин, в юности встречавшийся с Аракчеевым, участник войны 1812 года, вышел в отставку в чине полковника артиллерии; отец драматурга Александра Васильевича Сухово-Кобылина;

«В управлении Военным министерством граф Аракчеев держался одного правила с Бонапартом: все гибни, лишь бы мне блестеть. Самовластием беспредельным и строгостию, конечно, сделал он много хорошего: восстановил дисциплину, сформировал, заново можно сказать, армию, расстроенную неудачами 1805 и 1807 годов (неисправно и жалованье получавшую); удовлетворил справедливые полковые претензии; учредил запасы и оставил наличных денег, как помнится, 20 миллионов рублей. Но вместе с тем нанес и вред государству, отказавшись платить долги, и опубликовал о том в газетах, с странною отговоркою, что он не может делать из одного рубля двух, подорвал сим более чем на 15 лет кредит казны и разорил многих подрядчиков; неумеренное же требование денег от Государственного казначейства заставило Голубцова столько выпустить ассигнаций, что серебряный рубль из 1 рубля 30 копеек дошел в два года до 4 рублей. Унижение Голубцова пред графом Аракчеевым так было велико, что он подписал акт, дабы все начеты и взыскания как с чиновников, так и с подрядчиков передавать государственному казначейству, а Военному министерству отпускать из оного деньги тотчас по открытии начета. С сменою графа Аракчеева бедный Голубцов немедленно отставлен без просьбы, и Аракчеев мог хвастать, что оставляет министерство в блестящем виде! Так и впоследствии затеял он военное поселение и оставил его чрез девять лет с экономическим капиталом свыше 40 миллионов рублей. Но как составлен капитал сей? Грабежом казны! Министерство финансов удовлетворяло непомерные сметы Военного министерства, заключавшие в себе необъятное число войск, давало особо деньги на поселения и, лишась крестьян, в военных поселян обращенных, лишилось дохода в податях. Может быть, политика Государя, после неудачных битв с французами и при расстройстве армии, заставила избрать министром именно графа Аракчеева, даже смотреть сквозь пальцы на деяния его, чуждые чувствам доброго Александра; и человек сей был ужасен. М.Я. Фок справедливо изобразил его при пожаловании графу Аракчееву фамильного герба в стихе: „Девиз твой говорит, что предан ты без лести; Скажи же мне кому? коварству, злобе, мести!“», – писал Марченко Василий Романович, помощник статс-секретаря, затем (с 1815 г.) статс-секретарь Государственного совета по Военному департаменту;

«1806 год познакомил меня с графом Аракчеевым. Слышал я много дурного на его счет и вообще весьма мало доброжелательного; но, пробыв три года моего служения под ближайшим его начальством, могу без пристрастия говорить о нем. Честная и пламенная преданность к престолу и отечеству, проницательный природный ум и смышленость, без малейшего, однако же, образования, честность и правота – вот главные черты его характера. Но бесконечное самолюбие, самонадеянность и уверенность в своих действиях порождали в нем часто злопамятность и мстительность; в отношении же тех лиц, которые один раз заслужили его доверенность, он всегда был ласков, обходителен и даже снисходителен к ним», – Иван Степанович Жиркевич, артиллерийский офицер; батальонный адъютант при Аракчееве.

Еще один отрывок из воспоминаний личного секретаря Аракчеева Алексея Ивановича Мартоса: «Теперь навязалась мне проклятая комиссия писать обо всем графу; я имел случай узнать, как он мелочен: почти все конверты сам печатает и надписывает адресы (все это, разумеется, ко мне), имел случай узнать всю его коварность и злость, превышающую понятие всякого человека, образ домашней жизни, беспрестанное сечение дворовых людей и мужиков, у коих по окончании всякой экзекуции сам всегда осматривает спины и… и горе тому, ежели мало кровавых знаков! Это не выдумка, клянусь вам; я лучше умолчу, боясь оскорбить ваше самолюбие; но да избавит Промысл от подобных добродетелей и вас, и каждого. Я вам скажу один случай о занятиях сего государственного человека, а множество подобных укажут вам масштаб измерять его занятия. В деревне Тигодке одна баба сушила в бане лен, и когда она затопила печь, то загорелась соломенная крыша; это часто бывает, и для того из предосторожности крестьяне всегда становят бани в отдаленности от жилья, близ воды. Должно было графу писать; пишем, переписываем, печатаем, посылаем (в противном случае беда за умолчание о столь важном предмете). Граф, как человек деятельный и неутомимый, во все входящий, знающий всю подноготную (это не выдумано, но его самые слова), пишет мне своею рукою: деревни Тигодки женщину, вдову, Матрену Кузьмину, от которой загорелась баня, высечь розгами хорошенько и проч. Какие высокие мысли! Какая логика! Какое утонченное занятие, в такое время, когда просителям, у порога стоявшим с убедительными просьбами о притеснениях, отказ за отказом. Признаюсь, что мне часто хотелось поймать графа в неаккуратности, коей он страшный враг, и доложить, что в таком-то повелении он забыл включить, по чём именно высечь хорошенько Аглаю, сушившую в бане лен. Недостаток аккуратности!».

Завершает этот «парад цитат» рассказ дворянина Новгородского уезда Николая Александровича Качалова: «Аракчеев большую часть года проживал в Грузине, и вся знать обоих полов считала своею обязанностью ездить на поклон к временщику. Несмотря ни на какое высокое положение, никто не смел переправляться через реку и подъехать к дому, а все останавливались на другом берегу и посылали просить позволения. От того, скоро ли получалось это разрешение, измерялась степень милости или немилости приехавшим; нередко случалось, что приехавший получал отказ в приеме и возвращался в Петербург. Проезжали 120 верст на почтовых. Начиная от Чудова до границы Тихвинского уезда, по дороге к Тихвину, Аракчеевым было устроено шоссе, существующее до настоящего времени. Во время всемогущества временщика шоссе было заперто воротами, устроенными в каждом селении, и Аракчеев дозволял проехать по своей дороге только тому, кому желал оказать особую милость, и тогда выдавал ключи для отпирания ворот. Все же проезжающие должны были ездить по невозможной грунтовой дороге, проложенной вдоль шоссе. Замечательно падение, почти моментальное, всех временщиков. Только что получено было известие о кончине императора Александра I, не было никаких официальных распоряжений, и сам Аракчеев, и вся Россия признала, что власть его окончилась. В это самое время проезжала в Петербург белозерская помещица (Екатерина Васильевна Рындина, бой-баба). Она топором разбила все замки на воротах шоссе, первая проехала без позволения, и с тех пор дорога поступила в общее употребление, замки не возобновлялись, и Аракчеев этому покорился».

* * *

Хрестоматийная фраза «Государство – это я!» приписывается французскому королю Людовику XIV. Обстоятельства, в которых она якобы произнесена, таковы: в апреле 1655 года на заседании парламента Франции, обращаясь к депутатам, король заявил: «Вы думаете, господа, что государство – это вы? Ошибаетесь! Государство – это я!» По-видимому, эта фраза означала декларацию предельного абсолютизма, сосредоточения всей власти в одной священной персоне монарха. Но, как показывает опубликованный протокол этого заседания парламента, Людовик XIV ничего подобного не говорил. Но он действительно стал воплощением французского абсолютизма, и речь шла не только о ритуальном возвеличивании «короля солнца», но и о том, что при нем резко возросла власть короля и усилилась государственная централизация. Недаром после того, как в 1661 году скончался первый министр Франции Джулио Мазарини, Людовик XIV заявил, что отныне он сам будет своим первым министром. Англичане приписывают эту фразу своей любимой королеве Елизавете I, которая действительно тяготела к самовластию, но, впрочем, ей не раз приходилось идти на уступки своему парламенту.

С полным правом эту фразу могли повторить и русские монархи, твердо державшие в своих руках все три ветви власти. Но, может быть, эта фраза подошла бы и Аракчееву? Он мог бы вложить в нее иной смысл. Всю свою жизнь Алексей Андреевич стремился вылепить из себя не только идеального подданного, но и идеального гражданина, преданного без лести, не просто послушного, но инициативного, отдающего все силы и способности государству, которое для него персонифицировалось в Государе. Возможно, это и была его утопия: общество, состоящее из таких граждан, преследующих не личные интересы, а исключительно общественные. И странным образом эта утопия совпала с утопией Александра. Помните слова Чарторыйского: «Он охотно согласился бы, чтобы каждый был свободен. Лишь бы все добровольно исполняли одну только его волю». Аракчеев и оказался таким идеальным гражданином. Не случайно он отказался от многих орденов, которыми был награжден, но каждое награждение и каждый свой отказ записывал на отдельном листке и вкладывал эти листки в свое евангелие: верноподданный должен быть бескорыстен, но не должен быть неблагодарным.

За это его не любили другие, менее идеальные граждане, полагавшие, что не они существуют для государства, а государство для них. Среди этих неидеальных граждан был, в частности, Александр Сергеевич Пушкин, написавший на Аракчеева две злые эпиграммы. Впрочем, первая из них, возможно, только приписывается Пушкину. Звучит она так:

 В столице он – капрал, в Чугуеве – Нерон:

Кинжала Зандова везде достоин он.

О чем в ней идет речь? В городе Чугуеве размещалось военное поселение, в котором в 1819 году вспыхнул бунт, жестоко подавленный по приказу того же Аракчеева. А «Зандов кинжал» – кинжал Карла Людвига Занда – немецкого студента, убившего консервативного писателя и журналиста Августа фон Коцебу, занимавшегося травлей студенческих организаций.

Вторая эпиграмма совершенно точно написана Пушкиным:

 Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель,

И совету он учитель,

А царю он друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Б. ди грошевой солдат.

Вы наверняка «услышали» в этих строках зло обыгранный девиз Аракчеева «без лести предан». «Грошевой солдат» – персонаж из скабрезной песенки «Солдат бедный человек…» предан «блуднице», под которой подразумевалась, конечно же, Настасья Минкина.

Пушкину суждено пережить Аракчеева и в 1834 году, узнав о его смерти, поэт написал жене: «Аракчеев тоже умер. Об этом во всей России жалею я один – не удалось мне с ним свидеться и наговориться». Как жаль, что мы так и не узнаем о чем поэт хотел поговорить с «Чугуевским Нероном», и что бы он ему ответил…

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.