logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Одной из бесспорных заслуг Сперанского перед русской культурой есть составление проекта Лицея – элитного учебного заведения, которое должно было выпустить новую генерацию российских чиновников. «Учреждение лицей целью имеет образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной, – писал он в проекте, представленном императору. – Сообразно сей цели, лицей составляется из отличнейших воспитанников, равно и наставников и других чиновников, знаниями и нравственностию своею общее доверие заслуживающих». Сам Сперанский в то время еще не потерял надежду преобразовать Россию в «республиканскую монархию», а такое государство требовало управленцев нового типа: одновременно грамотных и ответственных, высокообразованных и преданных идеалам гуманизма. Это еще одна утопия, которую тем не менее Сперанский надеялся осуществить. Именно поэтому, согласно уставу Лицея, учеников в первые годы обучения запрещалось отпускать даже на каникулы. Дома под влиянием родителей они могли вернуться к идеалам «старого мира». Только достаточно укрепившись в новом образе мышления они могли встретиться со своей семьей и с большим светом.

Александр I, подписавший 12 августа 1810 года указ об учреждении в Царском Селе лицея для «образования юношества, предназначенного к важным частям службы государственной», в то время полностью разделял идеи Сперанского. Кроме того, он пытался осуществить маленький, но на свой лад не менее амбициозный проект: хотел, чтобы его маленькие братья Николай и Михаил воспитывались вместе с лицеистами, «в гуще народа» и на всю жизнь сохранили тот дух равноправия и братства, который должен был царить в Лицее. Возможно, именно благодаря этому тайному проекту Александра первому директору Василию Федоровичу Малиновскому удалось добиться запрета на телесные наказания в стенах Лицея – это единственное учебное заведение в России того времени, где детей не секли. Затея Александра не удалась: вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать великих князей, оказалась против того, чтобы удалять детей из семьи. Александр не стал в ней спорить, тем более, что всем уже было понятно, что предстоит большая и тяжелая война. Удалась ли затея Сперанского?

Это стало ясно спустя десятилетия. Двое лицеистов первого выпуска – Пущин и Кюхельбекер примкнули к восстанию 1825 года. Уже знакомый нам Модест Андреевич Корф был одно время государственным секретарем. Двенадцать избрали военную карьеру, в разной степени успешную. Федор Федорович Матюшкин стал адмиралом и знаменитым полярным исследователем. Семнадцать выбрали гражданскую службу, и, многие из них служили в Министерстве иностранных дел. Возможно, самый успешный из них Александр Михайлович Горчаков.

* * *

Горчаков родился 4 [15] июня 1798 года в маленьком курортном эстонском городе Гапсаль (Хаапсалу) в семье, хоть и не богатой, но очень родовитой, возводившей свои истоки к легендарному Рюрику и князю Михаилу Черниговскому.

Отцом Александра Михайловича был генерал-майор князь Михаил Алексеевич Горчаков. В те года Михаил Александрович был «действующим» военным (в Гапсале он командовал полком), позже он примет участие в заграничных походах русской армии в 1813-1814 годах, выйдет в отставку в 1817 году и через четыре года умрет. Мать – баронесса Елена Доротея Ферзен – старинного рода балтийских немцев, состоявших как на русской, так и на шведской службе. От первого брака у матери Горчакова остался сын Карл, во втором же браке она родила четырех дочерей и одного сына.

 


А.М. Горчаков



Родители Горчакова хотели дать Александру самое лучшее и самое современное и передовое образование. Он начинал учиться в Санкт-Петербургской губернской гимназии, открытой совсем недавно – в 7 сентября 1805 года, по инициативе министра народного просвещения графа П.В. Завадовского и попечителя округа Н.Н. Новосильцева. Гимназия располагалась на углу Демидова переулка и Большой Мещанской улицы, и была всесословной – туда могли поступать «всякого звания ученики». Гимназический курс включал в себя математику, физику, историю, географию и статистику, начальную философию, изящные науки и политическую экономию, естественные науки, технологию и коммерческие науки, латинский, французский, немецкий языки, рисование, кроме того, если позволят средства, гимназия может содержать учителей музыки, танцевания и телесных упражнений (гимнастики), а аттестат вскоре приравняли к аттестатам университетским при производстве в высшие чины. Но Горчаков вскоре покинул гимназию и в начале августа 1811 года уже сдавал экзамены в Лицей. Туда он попал по протекции друга родителей – князя Бобринского, – внебрачного сына Екатерины и Григория Орлова. Князь Бобринский был большим шалопаем и беспутным человеком, не сделавшим никакой карьеры, но имевшим вес в свете, благодаря своему происхождению.

Горчаков не единственный, кого приняли «по протекции»: конкурс при поступлении был весьма высок и в дело шли все связи родителей. Отец Модеста Корфа – барон Андрей Федорович Корф – был президентом юстиц-коллегии; отец Аркадия Мартынова – директором департамента народного просвещения, а крестным отцом Аркадия был сам Сперанский, Иван Малиновский – сын директора Лицея. Родственники Вильгельма Кюхельбекера и Федора Матюшкина пользовались покровительством вдовствующей императрицы Марии Федоровны – отец Кюхельбекера был когда-то секретарем ее мужа, тогда еще великого князя. Иван Пущин – внук адмирала, держал экзамен вместе с младшим братом. Когда выдержали оба, пришлось тянуть жребий, и учиться выпало старшему. Владимира Вольховского – сына бедного гусара из Полтавской губернии, рекомендовали как лучшего ученика Московского университетского пансиона. Дяде Пушкина – Василию Львовичу тоже пришлось напрячь все свои столичные связи, чтобы устроить племянника в Лицей.

Какие знания должны были показать абитуриенты, чтобы стать лицеистами? В «представлении о Лицее» Сперанский определял круг необходимых познаний так: «а) некоторое грамматическое познание российского и французского либо немецкого языка; б) знание арифметики, по крайней мере до тройного правила; в) начальные основания географии и г) разделение древней истории по главным эпохам и периодам и некоторые сведения о знатнейших в древности народах. Сверх сил предварительных познаний от воспитанников, вступающих в лицей, требуется, чтобы они имели несомненные удостоверения об отличной их нравственности и были совершенно здоровы».

Экзамены Александр выдержал без труда – у него уже была хорошая подготовка и он достаточно амбициозен, чтобы понимать, какие преимущества даст ему обучение в Лицее и будет прилагать к учебе все силы.

* * *

Вероятно, вам хорошо знакомы особенности обучения в Лицее. Мальчики поступали туда в возрасте 10–12 лет (Горчакову недавно исполнилось 13). В течение трех лет они должны пройти курс гимназии, еще три года отводилось на университетский курс. Здесь уже не было всесословности, в Лицей могли поступить только дети дворян, но дворян самой разной знатности и достатка. Условия жизни были одинаковы для всех и весьма спартанские: кованая кровать, канцелярский стол, комод для вещей и туалетный столик для умывания. Мальчиков селили в комнатах, которые разделялись перегородками, не достигавшими стен. Лицеисты очень скоро прозвали их «кельями». Не случайно Пушкин в одном из первых своих любовных стихов, обращенных к крепостной актрисе Наталье, напишет:

 Взглянь на стены возвышенны,

Где безмолвья вечный мрак;

Взглянь на окна загражденны,

На лампады там зажженны…

Знай, Наталья! – я… монах!

Лицеистов будили в 6 утра и после общей молитвы они должны до 8 часов (еще до завтрака) повторять уроки, заданные на этот день. В 8 часов приходили учителя и начинались занятия. В девять часов – перерыв и, наконец завтрак – чай с булкой, затем небольшая прогулка. С десяти до двенадцати – снова «классы», т. е. уроки. С 12 до часу дня – еще одна прогулка и повторение уроков. В час – обед. Кормили, руководствуясь все теми же рекомендациями Руссо, «простой, но здоровой пищей». Иван Пущин оставил нам подробное описание лицейского меню: «Обед состоял из трех блюд. По праздникам давали четыре. За ужином – два. Кушанья были хороши, но это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотареву в бакенбарды. При утреннем чае – белая булка, за вечерним – половина булки. Сначала давали по полстакана портеру за обедом, позже эту английскую систему упразднили. Ограничивались отечественным квасом и чистой водой. Дядька Кемерский иногда по заказу именинника за общим столом ставил «кофе с сюрпризом утром или шоколад вечером». После обеда рекомендовано заниматься «чистописанием и рисованием», предметами, не требовавшими больших умственных усилий. С трех до шести часов – еще один «учебный модуль». В 5 отдых, полдник, прогулка и гимнастические упражнения. В 8 часов ужин, прогулка и повторение уроков. В 10 часов учеников отправляли в спальни.

* * *

Чему учили лицеистов? Сперанский решил включить в программу следующие дисциплины:

«а) грамматическое учение языков: российского, латинского, французского, немецкого;

б) науки нравственные: первоначальные основания закона божия и философии нравственной. Первоначальные основания логики;

в) науки математические и физические: арифметика, начиная с тройного правила; геометрия; часть алгебры; тригонометрия прямолинейная; начала физики;

г) науки исторические: история российская, история иностранная, география, хронология;

д) первоначальные основания изящных письмен: избранные места из лучших писателей с разбором оных. Правила риторики;

е) изящные искусства и гимнастические упражнения: чистописание, рисование, танцование, фехтование, верховая езда, плавание».

Эта программа с предназначалась для первого трехлетия. Затем шел курс, приравненный к университетскому: «а) науки нравственные, b) физические, c) математические, d) исторические, e) словесность, f) языки, g) изящные искусства и гимнастические упражнения. В течение сего курса, если время позволит, дается воспитанникам понятие также о гражданской архитектуре и перспективе как об искусствах, в общежитии необходимых».

При начальном обучении большое значение уделялось родному и иностранным языкам. Сперанский рекомендовал уделить много времени заучиванию «коренных слов», от которых образуется большое количество производных слов и как можно раньше начинать практиковаться в переводах. Какого результата он ожидал? «В течение трех лет начального курса обучение языкам должно быть доведено до такой степени, чтоб на латинском воспитанники могли разрешать каждый период и переводить с латинского языка с помощью лексикона Федра или Корнелия Непота, как книги удобнейшие. Что принадлежит до российского, французского и немецкого языков, они должны переводить с одного на другой с свободою». Горчаков проявлял большие способности к языкам и при выходе из лицея говорил не только по-французски и по-немецки, но еще и по-английски и по-итальянски.

Что до математики, то за первые три года ученики должны были выучить «арифметику, все части простой геометрии, тригонометрию прямолинейную и алгебру до кубических уравнений», а также «первые основания механики и математической географии». Из физики – «как общие, так и особенные свойства тел; познание магнитных, электрических и гальванических явлений и опытов».

Для обучения истории Сперанский рекомендовал как можно шире использовать хронологические таблицы «дабы связь происшествий тем удобнее могла быть понимаема» и географические карты, «остановлять внимание на деяниях великих людей и заставлять воспитанников пересказывать их, указуя между тем им истинные отличительные черты каждого характера». Учащиеся так же должны были практиковаться в сочинениях, переходя от «простого повествования» к составлению речей и использованием ораторских приемов.

На старшем курсе ученики должны глубоко изучить правоведение, «права публичного, права частного и особенно права российского и пр.», знать «статику, гидравлику, артиллерию и фортификацию», изучая историю «представить в разных превращениях государств шествие нравственности, успеха разума и падения в разных гражданских постановлениях».

В свободное время ученики, как было принято, издавали литературные журналы «Юное перо», «Неопытный пловец», «Лицейский мудрец» и т. д. Верховодили, разумеется, Пушкин, Дельвиг и Кюхельбекер, хотя лучшим поэтом Лицея считался Илличевский. Горчаков же пробовал себя в прозе. Он написал то ли повесть, то ли трагедию «Изяслав», которая, к сожалению, не сохранилась.

* * *

Изоляция от семей сильно сближала воспитанников, создавала то ощущение, которое позже передал Пушкин в стихотворении, написанном к очередной лицейской годовщине 19 октября:

 Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Кстати, лицейские прозвища Пушкина и Горчакова были похожи. Пушкин – Француз, Горчаков – Франт.

Есть среди первых стихов Пушкина и два послания «Князю А.М. Горчакову», одно – шутливое, которое сам адресат счел неприличным, другое – торжественное и печальное, как и полагалось перед выпуском. Но нам, знающим дальнейшие события, они могут показаться пророческими:

 Мой милый друг, мы входим в новый свет;

Но там удел назначен нам не равный,

И розно наш оставим в жизни след.

Тебе рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый, и славный, –

Моя стезя печальна и темна…

Эту дружбы не нарушала даже конкуренция, которая поощрялась учителями. Учеников в классе и в столовой сажали по успеваемости. Первые места, как правило, занимали Вольховский, Пущин, Матюшкин и Кюхельбекер. «В хвосте» плелись Константин Данзас и Силольверий Брольо (Броглио), близко к концу сидел Пушкин, как правило, из-за рассеянности и неумения сосредоточиться. Позже в черновом варианте стихотворения «19 октября» Пушкин напишет:

 Пускай опять Вольховский сядет первым,

Последним я, иль Брольо, иль Данзас.

Справедливости ради нужно отметить, что Сильвестр Брольо приехал вместе с отцом из Пьемонта, и еще плохо говорил по-русски. Данзасу же, по мнению лицейских педагогов, свойственны «мешковатость, вялость, неловкость, и притом и леность». Товарищи называли его Медведь.

Горчаков вместе с Корфом и Ломоносовым изо всех сил пытались занять первые места. Профессор И.Ф. Кошанский писал о Горчакове: «Князь Александр Горчаков один из тех немногих питомцев, кои соединяют все способности в высшей степени: особенно заметна в нем быстрая понятливость, объемлющая вдруг и правила, и примеры, которая, соединяясь в нем с чрезмерным соревнованием, прилежанием, особенно с каким-то благородно-сильным честолюбием, превышающим его лета, открывает быстроту разума и некоторые черты гения, но сии способности, развиваясь быстро, сильными порывами, вредят его здоровью. Успехи его чрезвычайны».

А второй директор лицея Е.А. Энгельгардт отзывался о нашем герое так: «Сотканный из тонкой духовной материи, он легко усвоил многое и чувствует себя господином там, куда многие еще с трудом стремятся. Его нетерпение показать учителю, что он уже все понял, так велико, что никогда не дожидается конца объяснения. Если в схватывании идей он выказывает себя гениальным, то и во всех его более механических занятиях царят величайший порядок и изящество.

Так как он с самого детства был подвержен всяким внешним и внутренним эмоциям, этот пыл подорвал его организм, в особенности легкие, чему больше всего способствовал один чрезвычайно разрушительный порок, которому он, к сожалению, был подвержен уже с ранних лет. Теперь его здоровье, по-видимому, совсем восстановилось, хотя его экспансивность нисколько не уменьшилась. Поскольку и теперь, однако, пылкость его стихия, то кажется, что она уничтожила все более спокойные и добрые свойства его души и при его остром чувстве собственного достоинства у него проявляется немалое себялюбие, часто в отталкивающей и оскорбительной для его товарищей форме. Чаще всего он вступал в спор с Кюхельбекером. От одних учителей он отделывается вполне учтивыми поклонами, а с другими старается сблизиться, так как у них он находит или надеется найти поддержку своему тщеславию. В течение долгого времени он непременно хотел оставить лицей, ибо думал, что в познаниях он больше не может двигаться вперед, и надеялся блистать у своего дядюшки».

«Дядюшка», у которого надеялся блистать юный Горчаков – это по всем видимости Алексей Никитич Пещуров – двоюродный дядя по отцовской линии. Он служил в Семеновском полку, затем был директором Государственного Заемного банка, потом предводитель дворянства Опочецкого уезда, потом – витебский, а затем псковский гражданский губернатор. В бытность свою псковским губернатором, он будет надзирать за ссыльным Александром Сергеевичем Пушкиным, покровительствовать ему и разрешать ездить по всей своей губернии. Современники описывают его, как некрасивого, но добрейшего души человека, этакого «принца Рике-с-Хохолком» из сказки Шарля Перро (Пещуров, как и принц Рике, был горбат), который мягкостью характера и тактом сумел заслужить любовь жены, выданной за него по желанию родителей. Именно он устроил юного Горчакова в гимназию, именно он ввел его в петербургское общество, где Алексея Никитича все знали и любили, и безусловно, был той поддержкой, в которой так нуждался нервный и впечатлительный мальчик.

Борьба за первенство особенно обострилась перед выпускными экзаменами. Горчакову удалось догнать Вольховского по оценкам, но было решено дать ему только Малую золотую медаль, а Вольховскому – Большую, так как он проявил больше скромности и старания. Биограф Вольховского, его родственник Е.А. Розен, так описывает это соперничество: «Время близилось к выпуску, и начальство лицея хотело, чтобы на мраморной доске золотыми буквами был записан Горчаков, по наукам соперник Вольховского, но большинство благомыслящих товарищей Вольховского просили, чтобы первым был записан Вольховский, потому говорили они: „хоть у них отметки и одинакие, но Вольховский больше старается и в поведении скромнее“; тогда начальство лицея решило так: записать их обоих – первым чтобы был Владимир Вольховский, вторым князь Александр Горчаков».

М.А. Корф пишет по этому поводу: «Князь А.М. Горчаков был выпущен из лицея не первым, а вторым. Первым был Владимир Дмитриевич Вольховский. Но нет сомнения, что в этом сделана несправедливость, единственно, чтобы показать отсутствие всякого пристрастия к имени и связям Горчакова. Блестящие дарования, острый и тонкий ум, неукоризнанное повеление, наконец само отличное окончание курса давали ему право на первое место, хотя товарищи любили его за некоторую заносчивость и большое самомнение менее других».

Так юный Горчаков получил первый урок дипломатии, как искусства компромиссов.


2

По окончании Лицея Горчакова зачисляют в коллегию иностранных дел чиновником IX класса – титулярным советником. Ту же должность, в том же чине и в том же ведомстве получил и юный Пушкин. Но насколько разными были их устремления! Нам хорошо известно, что из Пушкина получился весьма посредственный чиновник. По успеваемости он был 24-м из 29 выпускников, на службе только числился, зато исправно посещал скандальные литературные общества и вольнодумные кружки, которых тогда еще было великое множество, не упускал случай приударить за красивой женой своего непосредственного начальника.

Совсем другое дело – Горчаков. Он относился к своей службе со всей возможной серьезностью. «В молодости я был так честолюбив, что одно время носил яд в кармане, решаясь отравиться, если меня обойдут местом», – вспоминал он в конце жизни.

Но пока поводов для самоубийства нет: в 1820 году Горчаков вместе с делегацией России отправляется в Троппау (ныне – Опава в Чехии) на второй конгресс Священного союза, затем, в 1821-м, – в Лайбахе, и в 1822-м – в Вероне. Священный союз, плод совместной работы дипломатов Австрии, Пруссии, России, имел целью установление длительного мира в Европе и сохранение государств в границах, обозначенных на Венском конгрессе в 1815 году. Теперь речь шла уже не просто об аккорде – Северном или Южном. Новая система международных отношений носила название Европейского концерта. Она давала европейским государям возможность сосредоточиться на внутренних делах и избежать участи Франции, которая все еще с трудом оправлялась от последствий революции и поражения в войне. Поэтому монархии охотно присоединились к широкому жесту стран-победительниц, и Священный союз впоследствии постепенно объединил практически все государства Европы, за исключением Великобритании и Османской империи. Конечно, пессимисты, предрекали, что эта эпидемия миролюбия будет скоротечной, и, конечно, они оказались правы. Но пока атмосфера казалась идиллической. Это был триумф Александра – уже тучный и лысеющий, но все еще статный и харизматичный император стал не только всероссийским, но и всеевропейским любимцем.

Горчаков еще в лицее иронизировал над слишком восторженными почитателями Александра и писал своей тете в 1814 году, рекомендуя ей стихи Дельвига: «Это одно из стихотворений, известных под названием: стихи на взятие Парижа. Да не испугает вас этот заголовок, так как вы в них не найдете никаких: Ура! Слава! Геенна! Миротворец и т. д., и т. д.». Тем не менее он хорошо понимал, что проект Александра по-своему амбициозен: объединение Европы, какого не было, пожалуй, со времен Карла Великого (не случайно первый конгресс прошел в 1818 году в Аахене – древней столице Каролингов), и возможность участвовать в этом грандиозном, хотя и эфемерном предприятии, конечно, оказалась для него ценным опытом.

Александр Михайлович отдавался работе со всем рвением – за время поездки им было составлено 1200 различных обзоров, донесений и справок. Вскоре молодого, одаренного, старательного и амбициозного атташе, да еще и бывшего лицеиста, замечает император. «Император Александр I рано стал отличать меня своею благосклонностью, – вспоминал Горчаков. – При встречах в бытность за границей, в разных немецких городах на конгрессах, а также в бытность мою в его свите в Варшаве, государь всегда останавливал меня при встречах на прогулках, говорил очень приветливо и всегда отличал, как одного из лучших питомцев любезного Его Величеству Царскосельского лицея. Это он сам мне выразил в Лайбахе, встретившись со мною на единственной улице, бывшей в то время в этом городе. При этом государь Александр Павлович, совершенно для меня неожиданно, сказал, между прочим: „Ты просишься в Англию, в Лондон. И прекрасно, я отправляю тебя туда секретарем нашего посольства“».

Горчаков в самом деле вскоре получил орден Св. Анны и отправился в Лондон, на должность первого секретаря русского посольства. Отношения между Россией и Англией можно описать пословицей «Вместе – тесно, а врозь – скучно» (Кажется британцы в таких случаях говорят: «Can’t live with them – can’t live without them» – «Нельзя жить ни с ними, ни без них»). Две морские державы были естественными конкурентами на европейской арене. В начале недавних наполеоновских войн Россия и Англия сражались бок о бок, но взаимные претензии накапливались. Русские генералы считали, что в Голландии, откуда обе державы пытались вытеснить французов, британцы оставляли русским самые сложные задания и самые кровопролитные сражения и фактически отсиживаясь у них за спиной. В итоге Англии достался голландский флот, а российские войска бросили без нормального снабжения на островах Джерси и Гернси. Потом – в сентябре 1800 года Англия оккупировала остров Мальту, которую формально возглавлял Павел I как Великий магистр Мальтийского ордена. Тогда разгневанный Павел прервал любые отношения с Лондоном, наложил секвестр на британские суда, запретил продавать в России английские товары и начал секретные переговоры с Наполеоном о совместном военном походе в Индию – богатейшую британскую колонию. Но Павел умер, а Александр снова развернулся в сторону Англии. Когда Наполеон объявил Англии континентальную блокаду, то русские просто не смогли прервать торговых отношений с этой страной. И не только из человеколюбия и симпатии к британцам. На английских товарах держались многие отрасли российской экономики. Тогда британские грузы стали вывозить русскими кораблями из Кронштадта в Петербург, но долго сохранять эту «аферу» в тайне не удалось, и нарушение договора о блокаде послужило поводом для вторжения Великой армии Наполеона в пределы России. 18 июня 1815 года британцы, вместе с войсками Пруссии и Нидерландов, под общим командованием герцога Веллингтона и Прусского фельмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера, нанесли последний удар армии Наполеона близь селения Ватерлоо в Нидерландах. Но противоречия между Лондоном и Санкт-Петербургом не только никуда не делись, но и обострились. Тогда уже начали ходить афоризмы относительно того, что ни один мировой кризис не обходится без участия английских дипломатов.

* * *

Однако Горчаков не смог надолго задержаться в Англии – подвело здоровье. Возможно, сказалось постоянное перенапряжение, с которым он работал. Уже через четыре года он вынужден вернуться в Россию. Но позже его опыт, полученный в эти четыре года, окажется очень важным – ему еще не раз придется столкнуться с британскими дипломатами на политической арене. А пока, в сентябре 1825 года, больной и разбитый Горчаков возвращается в Россию и едет навестить своего любимого дядю в его родовое имение Лямоново близь Опочки. Пушкин, находившийся в это время в михайловской ссылке, поспешил навестить лицейского приятеля. Однако теплой встречи не вышло. В тот же день Пушкин напишет Вяземскому: «Горчаков доставит тебе мое письмо. Мы встретились и расстались довольно холодно – по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох – впрочем, так и должно; зрелости нет в нас на севере, мы или сохнем, или гнием, первое все-таки лучше. От нечего делать я прочел ему несколько сцен из моей комедии».

Под «сухостью» Горчакова поэт видимо подозревает внешнюю холодность манер, усвоенную им на дипломатической службе (не где-нибудь, а в «чопорной Британии»!). По воспоминаниям самого Горчакова, тот сделал несколько замечаний по поводу стиля «Бориса Годунова», показавшихся Пушкину неуместными. Добавьте к тому внутреннее раздражение обоих, Пушкина – из-за своего «ссыльного» положения, Горчакова – из-за болезни и неясности будущего, и не приходится удивляться, что картинной «встречи старых друзей» не получилось. Но, кажется, позже у Пушкина остались только теплые воспоминания об этом неудачном свидании:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе – фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

По-видимому, это был последний раз, когда они встречались.

* * *

Уже в конце жизни Александр Михайлович будет вспоминать: «В день 14 декабря 1825 года я был в Петербурге и, ничего не ведая и не подозревая, проехал в карете цугом с форейтором в Зимний дворец для принесения присяги новому государю Николаю Павловичу. Я проехал из дома графа Бобринского, где тогда останавливался, по Галерной улице чрез площадь, не обратив внимания на пестрые и беспорядочные толпы народа и солдат. Я потому не обратил внимания на толпы народа, что привык в течение нескольких лет видеть на площадях и улицах Лондона разнообразные и густые толпы народа.

Помню весьма живо, как в то же утро, 14 декабря, во дворце императрица Александра Феодоровна прошла мимо меня уторопленными шагами одеваться к церемонии; видел ее потом трепещущею; видел и то, как она при первом пушечном выстреле нервно затрясла впервые головою. Эти нервные припадки сохранились затем у нее на всю жизнь.

Видел митрополита Серафима, возвратившегося во дворец с Петровской площади и тяжело опустившегося в кресло, трепещущего всем телом. Он полагал, что был весьма близок к погибели, и дрожал при воспоминании об опасности, которой избег, как он думал, совершенно случайно.

Видел я, и вспоминаю вполне ясно, графа Аракчеева. Он сидел в углу залы, с мрачным и злым лицом, не имея на расстегнутом своем мундире ни одного ордена, кроме портрета покойного государя Александра Павловича, и то, сколько помню, не осыпанного бриллиантами. Выражение лица Аракчеева было в тот день особенно мрачное, злое, никто к нему не приближался, никто не обращал на него внимания. Видимо, все считали бывшего временщика потерявшим всякое значение.

Новый государь, Николай Павлович, вел себя вполне героем».

События декабря 1825 года больно ударили и по Пушкину и по Горчакову. Как вам уже известно, среди декабристов оказались двое их лицейских друзей – Пущин и Кюхельбекер. По приговору суда обоим назначили смертную казнь (Пущину за то, что поднял на мятеж «нижние чины», Кюхельбекеру – за покушение на убийство великого князя Михаила Павловича). До того, как царь своей милостью отменил всему «первому разряду» смертную казнь, их друзья переживали не самые легкие дни. Но и после окончательного приговора Пушкин писал Вяземскому: «Повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» и сообщал, что «надеется на коронацию», точнее на амнистию, традиционно связанную с нею. Мы уже знаем, что эти надежды не оправдались.

На судьбу Горчакова восстание декабристов тоже, возможно, оказало свое влияние. Впрочем, в старости он уверял, что «ни один из моих товарищей по Царскосельскому лицею, членов тайного общества, не заговорил со мною о делах сего общества. Потому что всем и каждому из них я твердил, что питомцам Лицея, основанного императором Александром Павловичем, не подобает ни прямо, ни косвенно идти против августейшего основателя того заведения, которому мы всем обязаны». А когда к нему обратился один из членов тайного общества, не учившийся в Лицее, Александр Михайлович ответил отказом, сказав, что «благие цели никогда не достигаются тайными происками». Тем не менее его репутация оказалось «подмоченной», и позже он то ли с горечью, то ли с гордостью рассказывал, что узнал от друзей, будто в списках III отделения напротив его фамилии было написано: «Не без способностей, но любит Россию», что на кодовом языке жандармов означало участие в заговоре. В 1827 году он отправился первым секретарем русской миссии в Италии, где было возможностей для карьерного роста – но много для изучения итальянского искусства периода Ренессанса и документов, оставленных дипломатами прошлых веков, включая, разумеется, и труды Николо Макиавелли.

Это понижение связано и с мелкими вну тренними дрязгами. До 1822 года в Министерстве иностранных дел царило двоевластие. Часть департаментов подчинялась Иоанну Каподистрии – уроженцу острова Корфу, грека по происхождению. Каподистрия был в свое время секретарем законодательного совета Республики Ионических островов – очередной русско-греческой эфемериды, существовавшей в 1800–1807 годах в качестве протектората на островах Керкира, Паксос, Лефкас, Кефалиния, Итака, Закинф и Китира в Ионическом море. По Тильзитскому мирному договору Александру пришлось уступить контроль над островами Наполеону, потом в 1809–1810 годах Англия забрала под свою руку весь архипелаг, кроме Корфу, где французский гарнизон сохранялся до 1814 года.

И. Каподистрия



Тильзитской договор заставил Каподистрию перейти на русскую службу и с 1816 года его назначили управляющим Министерством иностранных дел. Другим управляющим был небезызвестный граф Карл Васильевич Нессельроде – происходивший из немецкого графского рода и бывший близким другом Меттерниха – министра иностранных дел Австрии.

Каподистрия дружил с Пещуровым, а значит – покровительствовал Горчакову. Нессельроде же относился к нему враждебно, и когда-то отказался ходатайствовать о присвоении Александру чина камер-юнкера, бросив недовольно: «Он же метит на мое место!» (Эти слова оказались пророческими). Тем не менее в 1819 году Горчаков удостоен придворного звания камер-юнкера.

В 1822 году Каподистрия вынужден уйти с поста, так как внешняя политика России развивалась все более вопреки интересам Греции – там вспыхнула революция под руководством князя Ипсиланти, а Александр даже в самые либеральные свои годы не поддерживал революций. Иоанн не был формально отстранен от должности до 1827 года, но его отправили в долгосрочный отпуск «для поправления здоровья». Меттерних называл тайную отставку Каподистрии и усиление влияния Австрии на Россию «самой полной из побед, когда либо одержанных одним двором над другим». Министерство осталось за Нессельроде, а Горчаков – полностью в его власти. С этим также может быть связана его «ссылка» в Рим.

А в Европе продолжалось бурное кипение революций. 11 апреля 1827 года Третье Национальное собрание в Тризине избрало графа И. Каподистрию на 7 лет правителем Греции. Но уже 9 октября 1831 года он убит заговорщиками при входе в церковь. Еще одна потеря для Горчакова. Каподистрия был не только его покровителем, но и учителем, а в годы юности даже кумиром, его мраморный бюст всегда находился в кабинете Горчакова, перед смертью Александр Михайлович завещал его Министерству иностранных дел и попросил «хранить его в память обо мне в Санкт-Петербургском главном архиве».

* * *

После отставки Каподистрии Горчаков служит под началом Нессельроде. Этот человек враждебно относится к молодому дипломату, их политические взгляды не совпадают, но и у Нессельроде можно многому научиться. Великая княжна Ольга Николаевна, с которой позже близко познакомится Александр Михайлович, оставила нам такой портрет графа: «Нессельроде, канцлер и министр иностранных дел во время царствования Папа, был тем, кто как никто другой умел облечь в вежливую придворную форму то, что было резким в его выражениях или поступках. Он был одним из последних представителей блестящей эпохи, давшей таких способных людей, как Штейн, Талейран, Меттерних, которые в 1815 году могли создать растерзанным народам Европы новую базу существования. При Нессельроде было много блестящих дипломатов, почти все немецкого происхождения, как, например, Мейендорф, Пален, Матусевич, Будберг, Брунов. Единственных русских среди них, Татищева и Северина, министр недолюбливал, как и Горчакова». Из Италии Горчакова переводят в Вену, советником посольства. Должность эта также не сулит ему большого карьерного взлета. Зато в Вене он находит жену – красавицу-вдову Марию Александровну Мусину-Пушкину (урожденную княжну Урусову), Горчакову уже 40 лет, Марии Александровне – 37, у нее пятеро детей от первого брака – дочь и четыре сына. Позже она родит Горчакову еще двоих сыновей.


М.А. Мусина-Пушкина



Мария Александровна племянница начальника Горчакова – Дмитрия Павловича Татищева, который выступал категорически против того, чтобы породниться с Александром Михайловичем. Ради этого брака Александру пришлось выйти в отставку и на некоторое время покинуть дипломатическую службу, впрочем, он, вероятно, не очень грустил о Вене. А вот материальное положение его было тяжелым. Дипломатическая служба не приносила много денег. Сам Горчаков писал об этом весьма уклончиво: «Необходимость для государственных служащих придерживаться образа жизни, обусловленного обстоятельствами и общественным мнением, ставила тех из них, кто не обладал наследственным состоянием и не занимал старших должностей, в трудные, часто унизительные условия, – вспоминал он позднее. – Разница в размере содержания старших и младших служащих одного учреждения могла быть десятикратной, а то и более». Теперь же не стало и этого, а с появлением большой семьи возросли расходы. Он просил должность посла в Османской империи – ему отказали. Но за Горчакова вступилась его новая родня – Урусовы. Благодаря их хлопотам он получил назначение в Штутгард – столицу княжества Вюртенбергского. Ему предстояло устроить брак великой княжны Ольги Николаевны с Карлом Фридрихом, наследным принцем Вюртембергским.


3

Ольга Николаевна – средняя дочь Николая I, с детства отличалась ровным, спокойным характером. Она оставила подробные воспоминания о своем детстве, которые назвала «Сон юности». Немало страниц в этой книге посвящены поискам жениха. Ольга с юности понимала, что ее замужество – дело государственное и, как хорошая девочка, хорошая дочь, и хорошая принцесса была готова полюбить того, кто будет предназначен ей судьбой. Беда была в том, что претенденты на ее руку все время менялись и Ольга едва успевала «переориентировать» свое сердце. При этом будучи ученицей Жуковского и дочерью эпохи романтизма Ольга полагала, что «только тот союз, который создан на личной симпатии и доверии, может подходить для меня и что не положение, а только человеческие достоинства были в состоянии завоевать мое сердце». Но одновременно она сознавала, что рождение в царской семье накладывает определенные ограничения: «Молодой девушке, главным образом принцессе в возрасте, когда выходят замуж, достойны сожаления, бедные существа! В готтском Альманахе указывается год твоего рождения, тебя приезжают смотреть, как лошадь, которая продается. Если ты сразу же не даешь своего согласия, тебя обвиняют в холодности, в кокетстве или же о тебе гадают, как о какой-то тайне».

Еще одна проблема заключалась в том, что старшая сестра Ольги, своенравная Мария, категорически отказалась уезжать из России, а младшая Александра, любимица всей семьи, умерла от туберкулеза очень молодой, едва вступив в брак с принцем Гессен-Кассельским. Для «брачной дипломатии» у Николая осталась всего одна дочь.

Николай I перебрал много женихов. Сначала к Ольге сватался принц Баварский, которого прочили в мужья старшей сестре Ольги – Марии. Потом – эрцгерцог Стефан, сын палатина Венгерского. «Мне это показалось призывом к священной миссии: объединение славянских церквей под защитой и благословением той Святой, имя которой я носила», – пишет Ольга. В то же время ей больше нравился эрцгерцог Альбрехт, двоюродный брат Стефана: «Никто, кроме Альбрехта, не внушал мне достаточного доверия, чтобы вместе пройти по жизненному пути». Николай тоже хочет породниться с семьей Габсбургов, он предвидит, что в будущем эти родственные связи пригодятся.

Первым «отпадает» принц Баварский. «Из Мекленбурга пришло известие, что кронпринц Баварский гостит там и просит известить нас, что горит желанием увидеть меня. На вопрос Мама, разрешить ли ему приехать, я не рискнула сказать „нет“, – вспоминает Ольга. – Цоллер, адъютант Макса, был послан в Мюнхен с письмом, в котором кронпринца приглашали в Петербург. В должный срок он возвратился с письмом короля и королевы обратно. В очень смущенном тоне в них говорилось о том, что кронпринц уже остановил свой выбор на принцессе, имя которой еще не было названо. Не было никого счастливее меня! Гора свалилась с плеч, и я прыгала от восторга. С нашего посещения Берлина в 1838 году Макс Баварский не переставал быть кошмаром моей жизни. Наконец-то я могла вздохнуть свободно и совершенно свободной обратиться к Стефану, чей образ все еще витал передо мною».

Но времена Священного союза остались далеко позади. В Австрии крепнет недовольство агрессивной политикой Николая, который полагает, что Россия по-прежнему имеет право вмешиваться в Европейскую политику. Под благовидным предлогом предложение российского императора отклонили. Ольга пишет: «Тут Папа получил известие, что у Стефана чахотка и что он не решается поэтому принять наше приглашение и отправиться на маневры с их трудностями. Одновременно же мы узнали, что Альбрехт по воле своего отца женился на баварской принцессе Хильдегарде».

Николай был уязвлен, и как властитель, и как отец, искренно любящий дочь. Сама Ольга думает, что возможно ее судьба стать монахиней, как это делали царские дочери во времена первых Романовых. Но отец понимает: нужно спешно найти нового жениха, чтобы забыть об этом позорном отказе. Остается старое испытанное средство – искать спутника жизни русской принцессы среди властителей маленьких германских княжеств.

Следующие кандидаты – Альфред Нассауский и его брат – принц Мориц. «Однажды вечером донесли, что герцог Нассауский и его брат Мориц прибыли в Кронштадт и ожидают указаний Папа, где и когда они могут сделать ему визит. В то время не было принято, чтобы принц или какой-нибудь путешественник, имевший значение, приезжал в Россию без предварительного приглашения или же запроса. Папа приказал герцогу приехать в Ропшу, где был на маневрах, принял его в своей палатке, и герцог тогда же сказал ему, что просит у него руки Великой княжны Елизаветы (дочери дяди Михаила). Папа был удивлен, но ничего не имел против этого, и герцог поспешил уехать в Карлсбад, где в то время лечилась со своими дочерьми тетя Елена. Мориц же остался у нас. Это был красивый мальчик, хорошо сложенный, очень приятный в разговоре, с легким налетом сарказма. Он быстро завоевал наши симпатии, мне же он нравился своим великодушием, заложенным в его характере, а также своей откровенностью. Восемь дней он оставался у нас; затем он уехал. Мое сердце билось, как птица в клетке. Каждый раз, когда оно пыталось взлететь, оно сейчас же тяжело падало обратно». Но Мориц не является наследником престола. Николая это устраивает, он не против оставить дома еще одну дочь, раз уж ее не удалось выдать замуж в Австрию. «Мэри узнала, что Мориц уехал с тяжелым сердцем, и спросила меня: „Хочешь, чтобы я поговорила с Папа? Он, конечно, разрешит тебе брак вроде моего“. Я подумала, но все же сказала: „Нет!“ Я не сказала вслух того, о чем подумала: жена должна следовать за мужем, а не муж входить в Отечество жены, а также что мне была бы унизительна мысль о том, что Мориц будет играть роль, подобную роли Макса. Это было последним происшествием такого характера; влюбленность, где теряется сердце, в то время как благоразумие удерживает и предупреждает, становится мучительной».

И тут великая княгиня Елена Павловна, жена младшего брата Николая – Михаила предлагает своего брата принца Карла Фридриха Александра Вюртенбергского. Принц на четырнадцать лет старше Ольги, он со дня на день должен стать королем Вюртенберга.

Семья едет в Германию, Ольга встречается с Карлом и старается убедить себя, что любит его. «Я жарко молилась, чтобы Господь вразумил меня и указал, как мне поступить. Я встретилась с кронпринцем после службы в комнате Мама. По ее предложению мы спустились вниз, в сад. Не помню, как долго мы бродили по отдаленным дорожкам и о чем говорили. Когда снова мы приблизились к дому, подошла молодая крестьянка и с лукавой улыбкой предложила Карлу букетик фиалок „пер ла Донна“ (для госпожи (ит.)). Он подал мне букет, наши руки встретились. Он пожал мою, я задержала свою в его руке, нежной и горячей. Когда у дома к нам приблизилась Мама, Карл сейчас же спросил ее: „Смею я написать Государю?“ – „Как? Так быстро?“ – воскликнула она и с поздравлениями и благословениями заключила нас в свои объятия… Было решено объявить помолвку, как только придет письмо Папа из Петербурга. Кости, который увлекался теперь всем античным, сравнил меня с Пенелопой и ее женихами. „Ну, – говорил он, – наконец появился и Улисс (Одиссей)!“».

Вскоре Ольга познакомилась с «действующим» королем Вюртенберга: отцом Карла Вильгельмом I. Вот какое впечатление он оставил: «Манеры короля напоминали прошлое столетие, тон, которым он обращался ко мне, был скорее галантным, чем сердечным, его разговоры любезны, подчас даже захватывающи, но всегда такие, точно он говорил с какой-либо чужой принцессой, ни слова, могущего прозвучать сердечно или интимно, и ничего о нашем будущем. Казалось, он избегал всего, что могло вызвать атмосферу непринужденной сердечности. Такое поведение казалось мне, с детства привыкшей к свободе и откровенности, совершенно непонятным, и мое сердце сжималось от мысли, что мне придется жить под одним кровом с человеком, который был мне непонятен и чужд. И все же как Государь, самый старший среди немецких князей, он считался самым способным. Он был просвещенных либеральных взглядов и дал своей стране конституцию задолго до того, как она была принята в других странах. Он правил страной 30 лет, и это было счастливым для нее периодом. Все это я уже знала до встречи с ним и старалась теперь думать об этом, чтобы увеличить хотя бы мое уважение к нему, раз сердце для него молчало. И это уважение стало почвой для всех моих последующих с ним отношений. Я ему обязана многим, он научил меня выражаться точно и вдумчиво, что было необходимо, например, при передаче ему моих бесед с нашим послом в Штутгарте Горчаковым, для которого я служила как бы рупором в его сношениях с королем».

* * *

После свадьбы Ольги и Карла в 1846 году Горчаков остался в Штутгарте чрезвычайным послом на долгих восемь лет. Брак великой княжны и кронпринца оказался неудачным, детей у супругов не было, и Ольга взяла на воспитание свою племянницу Веру, дочь великого князя Константина Николаевича. Много времени она отдавала благотворительности, организовала Попечительское общество имени Николая, которое помогало слепым детям, госпиталь и школу для сестер милосердия. Как бы там ни было, но Штутгарт был хорошим местом для большой семьи Горчакова – до поры до времени тихим и спокойным. Но Александр Михайлович пристально следил за событиями в Европе, а они не могли не вызывать тревоги. Позже историки назовут это время «весной народов», но далеко не все современники этих событий вспоминали о них с радостью и глядели в будущее с оптимизмом.

Ольга Николаевна


Карл Фридрих Александр Вюртенбергский



Первой «вспыхнула» Франция – король Луи Филипп не сумел справиться с последствиями череды неурожайных лет и с недовольством буржуазии, не допущенной до власти. В Париже снова зазвучала «Марсельеза», стали строить баррикады. 24 февраля 1848 года Париж оказался в руках восставших. Луи Филиппу пришлось подписать отказ от короны и скрыться в Англии. Во Франции провозгласили вторую республику. Официально отменили титулы, гарантирована свобода собраний, для пополнения казны введен 45 %-ный земельный налог со всех землевладельцев, который в первую очередь ударил по крестьянам, проведены выборы в законодательное собрание. Но справиться с ростом безработицы новому правительству так и не удалось. Один из руководителей национальных мастерских, которые должны были дать заработок потерявшим доходы рабочим, писал: «Нищета усиливается с каждым днем и грозит все затопить». А вскоре и эти мастерские закрыли. И вскоре рабочие снова поднялись, теперь уже против национального собрания. Но июньское восстание потопили в крови и власти приостановили демократические реформы. В декабре прошли выборы и президентом Франции стал племянник Наполеона I – Луи Наполеон Бонапарт (Наполеон III), которого называли «маленьким племянником большого дяди». Позже – в 1851 году – он объявит о роспуске законодательного собрания и сосредоточит в своих руках всю полноту власти при единодушной поддержке народа. Потом он объявит себя императором, а свою страну – империей. Но пока Франция является примером для многих стран, которые задумываются о своем будущем.

Пожалуй, Николай I мог бы радоваться, что отдал дочь не в Вену, а в Вюртенберг: австрийскую империю также сотрясала волна революций. 13 марта 1848 года в Вене либеральная оппозиция потребовала отставки Меттерниха. Ее поддержали студенты и рабочие. На улицах стали появляться баррикады. Император Фердинанд I отправил Меттерниха в отставку и тому пришлось переодетым бежать за границу. Волнения в городе не утихали. 15 марта издан приказ созвать учредительное собрание, которое должно было выработать конституцию, создано новое правительство. Но демонстрации продолжались. Император и его Двор покинули Вену и бежали в город Инсбрук, под защиту войск. В марте 1848 года революция охватила Венгрию, Трансильванию и Чехию, входивших в состав Австрийской империи. Император вернулся в Вену только в августе, когда там уже шли заседания рейхстага новой республики. Осенью австрийские войска оккупировали Венгрию. Подавить восстание им помогла русская армия: как бы ни относился Николай к императору Австрии, но он считал своим долгом защищать «алтари и престолы». Шестого октября в Вене вновь началось восстание рабочих и студентов, но уже 1 ноября оно жестоко подавлено правительственными войсками. Но теперь императору приходилось делить власть с законодательным парламентом – ситуация нелепая и немыслимая с точки зрения Николая I, кредо которого было сформулировано еще в 1834 году министром народного просвещения графом С.С. Уваровым: «Православие – самодержавие – народность». Правда, Фердинанд I тоже вскоре отменил навязанную ему конституцию.

Вслед за Австрией вспыхнула Италия – страна не чужая для Горчакова. Правда, революцией поначалу оказался охвачен не Рим, а остров Сицилия, но в Тоскане, Пьемонте и в Папской области приняли декреты о введении конституции. Получив известия о восстании в Австрии, Венецианская республика объявила о своей независимости от нее. Затем миланцы изгнали австрийские войска из города. Осенью 1848 года восстание вспыхнуло и в Риме. Папа Римский лишился светской власти, бежал из города, имущество монашеских орденов национализировали. Но против Римской республики выступили объединенные войска Австрии, Франции, Испании и Неаполитанского королевства. Через два месяца город сдался, а в следующем 1849 году под натиском австрийских войск пала и Венецианская республика.

Но и в Германии тоже было неспокойно. 27 февраля, получив известие о французской революции, граждане герцогства Баден, непосредственного соседа Франции, потребовали от своего правительства отмены феодальных повинностей, введения свободы печати и суда присяжных и созыва общегерманского собрания. В Баварии восставшие вынудили короля отречься в пользу наследника. В Пруссии и в столице Рейнской области – городе Кельне также начались беспорядки. Приходила толпа и к стенам Вюртенбергского дворца. Тогда Ольга Николаевна вышла к ним и сказала, что дочь императора Николая I ничего не боится, так как знает, что отец защитит ее. Угроза подействовала, и восстание рассосалось само собой.

Но не всем немецким княжествам и королевствам так повезло. В Берлине начались столкновения королевских войск с народом. После ожесточенных уличных боев восставшие взяли контроль над городом в свои руки и король вынужден вывести войска, объявить амнистию и дать согласие на создание национальной гвардии. Польша тут же попыталась получить независимость от Прусского королевства. Это восстание жестоко подавили. А столкновения между полицией и рабочими в Берлине не утихали. В политической борьбе принял участие Карл Маркс, он стал редактором «Новой Рейнской газеты», выходившей в Кельне. Немцам казалось, что еще одно усилие и страна наконец будет объединена. Общегерманский парламент начал свою работу во Франкфурте-на-Майне в марте 1848 года, и Горчаков присутствовал на нем как наблюдатель от России. Но работа так и кончилась ничем. Конституцию не приняли, революционные выступления – подавлены, а общегерманский парламент разогнан. Тем не менее Вильгельм IV все же даровал Пруссии конституцию, что с точки зрения Николая стало публичным признанием слабости прусской монархии.

И наконец, тревожные известия стали приходить и из России. В 1853 году Николай I потребовал от турецкого султана Абдул-Меджида передать под покровительство России всех православных подданных Османской империи, а также «ключи от храмов» в Вифлееме и Иерусалиме. Когда это предложение отклонили, русские войска перешли реку Прут и в июне 1853 года вторглись в Молдавию и Валахию. В ноябре 1853 года эскадра адмирала Нахимова разгромила турецкий флот в Синопской бухте. Турецкая армия была разбита и в Закавказье. Тогда, исполняя принятые ранее договоренности, Франция и Англия ввели свои корабли в Черное море, а в марте 1854 года объявили войну России. Это оказалось полной неожиданностью для Нессельроде, который считал, что эти три державы никогда не смогут объединиться – слишком велики противоречия между ними. Но оказалось – что общий враг – хороший повод забыть о старых распрях. Итогом многолетней дипломатической деятельности Нессельроде и Николая I оказалась изоляция России – ни одна из европейских стран не была готова оказывать ей поддержку.

Между тем в «маленьком мирке» князя Горчакова произошла своя маленькая трагедия: в 1853 году скончалась Мария Александровна. Александр Михайлович, ему было тогда уже 54 года, долго горевал о любимой женщине, ему казалось, что жизнь теперь кончена. Но именно в этот момент император Николай, который не мог больше доверять Нессельроде, хотя тот и оставался министром внутренних дел, вспомнил о Горчакове.

* * *

В 1854 году Горчаков назначается исполняющим обязанности посланника России в Вене. Спустя год его официально утвердили на этом посту. Позже он будет вспоминать: «В 1853–1854 году на Венском конгрессе за Россию говорил только я, ее слуга и представитель, против же нее были все».

Главная цель Горчакова удержать Австрию от вступления в войну на стороне Турции, а если удастся, то «переманить» австрийцев на свою сторону. Конечно, у Австрии были свои интересы в конфликте с Турцией, но сейчас империя сильно ослаблена восстаниями в Венгрии и Чехии. А Германский союз не собирается поддерживать Австрию в случае войны с Россией – недаром за прошедшие сто лет заключили столько браков между немецкими принцессами и русскими великими князьями и императорами, а также между русскими великими княжнами и немецкими принцами. Но министр иностранных дел Австрии Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн настроен против России и может соблазниться выгодными предложениями Англии и Франции – те обещали отдать Австрии Молдавию и Валахию.

Австрийский император Франц-Иосиф, только что женившийся на баварской принцессе Елизавете, известной в домашнем кругу как Сисси, вовсе не горит желанием воевать с Россией. Более того: он опасается, что Россия поддержит «малогерманцев», ратующих за объединение протестантских германских княжеств вокруг Пруссии, и создание единой Германии без католической Австрии. Горчаков рассказывал, что во время их первой встречи император был весьма любезен, и Горчаков захотел убедиться в том, что эта вежливость не притворная, и что император готов идти на уступки.

«Вдруг меня осенила мысль наклонить колебания императора на нашу сторону.

– Государь, – сказал я. – Я в полном восторге от вашего приема и вашего внимания ко мне и как жаль, что не далее, как через два дня, я должен буду вас покинуть и возвратиться в отечество.

– Как так? – внезапно вскричал мой августейший собеседник.

– Да! Ваше величество, – (выдумывал я весьма смело). – Я имею положительное приказание, не медля ни единого часа, как скоро только один солдат перейдет границу и вступит в пределы Молдавии и Валахии, немедля выехать из Вены и прервать сношения нашего двора с правительством вашего величества. Мне же известно, что ваше величество послали уже свои повеления генералу К., дабы тот перешел границу.

Франц-Иосиф глубоко задумался и смущенный долго ходил по кабинету. Наконец подошел ко мне, положил обе руки на плечи и сказал: „Князь Горчаков, прежде, чем вы доедете до дому, генерал К. получит повеление от меня не переходить границу“.

Это «политическое кокетство» возымело действие, и тем не менее австрийские войска все же вошли в Валахию, оставленную русской армией, хотя и несколько позже – как известно, «свято место пусто не бывает».

Горчаков чувствует, что договор между Австрией, Францией, Англией и Турцией может быть подписан за его спиной. Он ждет, что Николай предпримет решительные шаги, которые покажут Францу-Иосифу, что Россия не хочет войны с Австрией и готова на уступки. Сам Александр Михайлович полагал, что новая война с Турцией России сейчас не нужна и честно написал об этом Николаю, но император уверен в своих решениях, даже перед лицом оппозиции всей Европы.

В то же время Александр Михайлович узнает, что Франция и Англия готовы вести переговоры с Россией. На повестке дня стоят четыре пункта: «вопрос о проливах», отмена русского протектората над Моравией и Валахией и замена его на общеевропейскую гарантию, свобода для плавания судов по Дунаю и, наконец, принципиальная отмена права покровительства своим единоверцам, замена ее на коллективное покровительство всей Европы всем христианам на территории Османской империи. Но Николай с возмущением отвергает эти условия, несмотря даже на то, что его уговаривает согласиться король Пруссии Фридрих-Вильгельм.

Николай I не случайно любил разыгрывать рыцарские карусели в Царском Селе. Возможно, где-то в глубине души он считал себе рыцарем без страха и упрека, каким был его отец – император Павел. Попытки Франца-Иосифа поладить одновременно и с французами и с русскими с точки зрения русского императора были низостью и подлостью. Попытки Фридриха-Вильгельма уговорить пойти на уступки – проявлением трусости.

Меж тем Англия и Франция, объявившие России войну еще в марте 1854 года, высаживают десант в районе Евпатории и направляются к Севастополю. 8 (20) сентября 1854 года русская и английская армия встречаются на реке Альме близь Бахчисарая. Все склоны покрыты любопытными местными жителями, дамы взяли с собой корзинки для пикников, кавалеры готовы открыть шампанское и выпить за победу русских войск. Но неожиданно столкновение заканчивается разгромом русских. Наши войска отступают на север, англичане и французы выходят к Севастополю.

Поражение русской армии сильно подорвало позиции Горчакова на переговорах, но стойкость Севастополя дает ему некоторую надежду на успех. Пруссия и города Германского союза вновь подтверждают, что в случае войны Австрии с Россией они поддержат Россию. Австрия хочет «выйти сухой из воды» и в переговорах вновь всплывают пресловутые «четыре пункта». Тут приходит весть о поражении русских войск под Инкерманом. И Николай сообщает Горчакову, что готов к переговорам. Горчаков отвечает ему, что по всей видимости переговоры и даже согласие императора на все «четыре пункта» сейчас ничего не дадут.

Из окна своего кабинета в Петергофе император мог видеть в подзорную трубу английский флот, крейсирующий в Финском заливе. Вероятно, от чувствовал себя, как зверь, загнанный в ловушку.

Австрия подписывает договор с Англией и Францией 2 декабря, Горчаков попытался провести переговоры с представителями этих двух держав, но те использовали все возможные уловки, чтобы их сорвать. В конце марта 1855 года Александр Михайлович получил депешу от Нессельроде, что Николай отказывается обсуждать ограничение военно-морского присутствия России на Черном море. Следом из России приходит известие о смерти императора.


4

«Я оставляю тебе Россию не в лучшем положении», – с таким словами по легенде обратился Николай к сыну на смертном одре. Было ясно, что Россия проиграла войну и новому императору предстоит начать свое царствование с тяжелых и унизительных переговоров о мире. Мирный договор подписан в марте 1856 года в Париже. России запрещалось иметь военный флот и военные порты на Черном море, правда, Турция тоже была признана побежденной и тоже утратила право держать в Черном море военный флот. Но Турция, как впоследствии заметил Горчаков: «…сохраняла право содержать в Архипелаге и в проливах морские силы в неограниченном размере». Россия отдала Турции Кавказ и устье Дуная, но сохранила Крым и Севастополь. Покровительство над всеми христианскими подданными султана перешло к Европе, а с ним и право вмешательства в дела на Востоке. Стало ясно, кто на самом деле получил больше всего выгод от этой войны.

Одной из очевидных причин поражения России в войне стало технические превосходство английской армии, а значит снова, как и при Петре I, предстояло «догонять Европу». Александр II готовил то, что позже назовут великими реформами: отмену крепостного права, отмену 25-летней солдатчины, судебную реформу, земскую реформы и т. д. Он понимал, что при таком глобальном переустройстве Россия может временно потерять свою боеспособность, ему, как воздух, необходимы несколько мирных лет и прикрытие надежных союзников. Горчаков отказался подписывать Парижский трактат. Политического значения этот «демарш» не имел, все понимали, что трактат в любом случае будет подписан не тем, так другим человеком. Но, видимо, этот жест был важен для самого Александра Михайловича. Он оказался важным и для нового императора.

Граф Нессельроде вышел в отставку, и в апреле 1856 года министром иностранных дел назначен князь Горчаков, получивший звание канцлера. Вероятно, Александр II планировал такое назначение уже давно. Еще осенью 1854 года, при жизни Николая I, фрейлина великой княгини Марии Александровны, Анна Тютчева записала в дневнике: «Сегодня вечером великий князь прочел нам конфиденциальную корреспонденцию из Вены (вероятно от Горчакова), представляющую очень умный обзор политического положения России в настоящее время и оканчивающуюся словами: „Нельзя понять современный кризис, если не отдавать себе отчета в том, что из него неизбежно должен вырасти новый мир“. „Это именно то, что я думаю, – добавил великий князь, – и что говорил с самого начала войны“». При встрече с новым императором Горчаков попросил его об амнистии декабристам. Вероятно, и сам Александр II уже задумывался над этим и просьбу удовлетворил – декабристам разрешили вернуться из Сибири.

Не лишенный тщеславия канцлер, рассказывал на склоне дней, что император делился с ним всеми своими проектами: «Не было дела, не было вопроса, о котором бы Государь Император не совещался со мной, – хвастался старик. – Уже перед коронацией, в 1856 году Государь изволил говорить со мной об освобождении крестьян и о разных других реформах. Я горячо поддерживал великие намерения Его Величества». Звучало это, вероятно, смешно и трогательно. Но только ли тщеславие руководило Горчаковым? Кажется в Александре II он увидал уже утраченный им однажды идеал правителя, тот, которому в итоге не смог соответствовать Александр I. И с тех пор Александр Михайлович считал службу новому государю делом чести. Ведь этот государь служил России, причем именно так, как полагал правильным Горчаков.

21 августа 1856 года Россия выпустила ноту, в которой заявила, что порывает со Священным союзом, не будет больше вмешиваться в европейские дела и сосредоточится на внутренних проблемах. В циркулярной депеше, содержание которой посольствам приказано довести до сведения иностранных правительств, были такие слова: «Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается». Они моментально стали крылатыми. Политики гадали чего в них больше: обещания или скрытой угрозы.


Александр II



Большинство же русских восприняли сдачу Севастополя, Парижский договор и последующую внешнюю политику России, как единую череду позорных поражений и громко недоумевали, как Бог и русские святые, а главное – русский царь, могли допустить подобное унижение. Но Горчаков чужд патриотической риторике, политику, которую он намеревался вести, он называл «политика тихого голоса»: в Европе много стран и у каждой есть свои нужды и интересы, если сосредоточиться на них, почва для альянсов и пути решения обязательно найдутся.

* * *

В сентябре 1857 года королю Вюртенберга, тестю великой княгини Ольги, исполнилось 70 лет. Воспользовавшись удачным предлогом, он пригласил на празднование и Александра II, и Наполеона III. Правда, переговоры между двумя владыками ни к чему не привели, но они хотя бы смогли посидеть за одним столом. Спустя год Франция сама проявила инициативу: она собиралась вместе с Сардинией изгнать австрийцев из Италии, и ей был необходим авторитет России. Россия обещала соблюдать дружеский нейтралитет и сосредоточить у границы с Австрией несколько российских корпусов, чтобы сковать часть австрийских вооруженных сил на востоке. Анна Тютчева записывает в дневнике: «Когда государь говорит об Австрии, его лицо принимает прекрасное выражение ненависти, радующее сердце, это лучшая гарантия, что мы не впадем больше в глупую ошибку, так дорого стоившую России. Императрица рассказывала мне, что недавно на танцевальном вечере у Ольденбургских добрейший принц Петр затеял с ней политический разговор с тем, чтобы доказать ей, что Австрия совершенно права и что не подобает быть заодно с теми, кто нападает на ее итальянские владения. На это государь сказал: „О, у нас здесь не мало трусов, которые думают так же и дрожат при мысли о войне и желают только одного, как можно скорее восстановить приятельские отношения с Австрией“. Это верно. Атмосфера полна Deutsche Stromungen, как их остроумно называет великая княгиня Елена Павловна. Барон Петр Мейендорф, мнение которого имеет большое значение при дворе, его жена, сестра графа Буоля, военный министр Сухозанет, министр Чевкин, Панин, Долгорукий – все они на стороне Австрии, все они твердят, что, владея Польшей, нельзя поддерживать права угнетенных народностей. Но Горчаков теперь держит себя превосходно».

Конечно, злорадство – это чувство, которое не должно быть знакомо дипломату, но, возможно, Горчаков все же испытал его в этот момент. Однако он понимал также, что чрезмерное усиление Франции не на руку России. Горчаков решает укрепить отношения с Пруссией, а в Россию приезжает новый посланник Прусского двора – молодой Отто фон Бисмарк. Он знаком с Горчаковым еще по франкфуртскому сейму и глубоко уважал русского коллегу.

* * *

Позже противостояние Бисмарка и Горчакова писатель Валентин Пикуль назовет «Битвой железных канцлеров». Пока же молодой немецкий дипломат является почтительным учеником старшего коллеги. А Горчаков начинает говорить о том, что «сосредоточение» России окончено и она готова еще раз выступить гарантом мира в Европе. Он заявляет: «Это уже вопрос не об итальянских интересах, но об интересах общих, присущих всем правительствам; это вопрос, имеющий непосредственную связь с теми вечными законами, без которых ни порядок, ни мир, ни безопасность не могут существовать в Европе. Необходимость бороться с анархией не оправдывает сардинского правительства, потому что не следует идти заодно с революцией, чтобы воспользоваться ее наследством».

Но в январе 1861 года тяжело больной и практически лишившийся рассудка король Фридрих Вильгельм IV скончался, и его место занял бывший регент Вильгельм I, после чего Бисмарка перевели послом в Париж. В 1865 году он уже министр-президент и готов начать войну с Австрией. Предметом спора становятся многострадальные северные княжества – Шлизвиг и Голштиния, только что захваченные в войне с Данией, где Австрия и Пруссия были союзниками. Но все понимают, что речь идет не о них, а о господстве в Европе. По крайней мере, на тех ее территориях, где говорят по-немецки.

Россия в этой схватке оказывается союзницей Пруссии. Военные действия длились семь недель. Австрийцы понесли потери, в три раза превышающие потери пруссаков и в шесть раз – итальянцев. Италия получает Венецианскую область и делает еще один шаг к объединению. Пруссия получает Шлезвиг и Голштинию и заключает Северогерманский союз с немецкими княжествами. Рейнский союз, как политическое образование, прекращает свое существование.

В 1870 году Пруссия развязывает новую войну – на этот раз с Францией. За несколько недель прусские войска стерли с лица земли французскую армию и в начале следующего года пруссаки вошли в Париж, а Наполеон потерял корону. После этой победы Бисмарк вплотную занялся объединением Германии. Именно эту задачу он считал своей миссией и получил за это почтительное прозвище «кузнеца Германии». Россия снова сохраняет нейтралитет.

* * *

19 октября 1870 года Горчаков разослал странам, подписавшим Парижский договор, циркулярную депешу. Речь в ней шла о неизбежных нарушениях договора, которые уже произошли и неизбежно будут происходить. Причем нарушителем являлась отнюдь не Россия. «Неоднократно и под разными предлогами проход через проливы был открываем для иностранных военных судов и в Черное море были впускаемы целые эскадры, присутствие которых было посягательством против присвоенного этим водам полного нейтралитета.

Таким образом, при постепенном ослаблении предоставленных трактатом ручательств, в особенности же залога действительной нейтрализации Черного моря – изобретение броненосных судов, неизвестных и не имевшихся в виду при заключении трактата 1856 года, увеличивало для России опасности в случае войны, значительно усиливая уже весьма явное неравенство относительно морских сил.

В таком положении дел император должен поставить себе вопрос: какие права и какие обязанности проистекают для России из этих перемен в общем политическом положении и из этих отступлений от обязательств, которые Россия не переставала строго соблюдать, хотя они и проникнуты духом недоверия к ней?» В связи с этими нарушениями Александр II объявил, что «не может долее считать себя связанным обязательствами трактата 18-го/30-го марта 1856 года, насколько они ограничивают его верховные права в Черном море» и не требует его соблюдения от Турции.

Заявление было услышано, и Россия, которая обзавелась новыми могущественными союзниками, сумела настоять на своем, Лондонская конвенция 1871 года окончательно вернула России право на Черноморский флот.

Один из подчиненных и друзей Горчакова, дипломат и поэт Федор Иванович Тютчев написал по этому поводу:

Удар последний и громовый,

Он грянул вдруг, животворя;

Последнее в борьбе суровой

Теперь лишь высказано слово;

То слово – русского царя.

И все, что было так недавно

Враждой воздвигнуто слепой,

Так нагло, так самоуправно,

Пред честностью его державной

Все рушилось само собой.

И вот: свободная стихия, –

Сказал бы наш поэт родной, –

Шумишь ты, как во дни былые,

И катишь волны голубые,

И блещешь гордою красой!..

Пятнадцать лет тебя держало

Насилье в западном плену;

Ты не сдавалась и роптала,

Но час пробил – насилье пало:

Оно пошло как ключ ко дну.

Опять зовет и к делу нудит

Родную Русь твоя волна,

И к распре той, что бог рассудит,

Великий Севастополь будит

От заколдованного сна.



После подписания Лондонской конвенции Горчаков получил титул светлейший князь. Он знал, что этот титул заслужен.


5

В 1875 году заполыхали Балканы – начались восстания против турецкого ига в Боснии и Герцеговина, им на помощь пришли сербы и черногорцы. В апреле 1876 года вспыхнуло большое восстание в Болгарии. Осенью того же года Горчаков получил известие о восстании в Сербии и жестоком подавлении его турками. Он немедленно переслал это сообщение Александру, и тот созвал совещание в Ливадии. Если верить воспоминаниям канцлера, то именно он убедил императора не ограничиваться выражением сочувствия сербам и начать решительные действия, сказав: «Ваше Величество! Теперь не время слов, не время сожалений: наступил час дела». И предложил отправить телеграмму в Константинополь, в которой «повелевалось послу нашем немедленно объявить Оттоманской Порте решительную волю государя императора, что если турки не остановятся тотчас же в своем стремлении на Белград и не выступят из пределов Сербии, то посол наш в 24 часа должен оставить Константинополь». Угроза подействовала, «турки остановились и вышли из Сербии, Сербия была спасена», – с гордостью замечает Горчаков. И тут же пишет, что был противником войны с Турцией, что он считал необходимым провести конференцию в Берлине до, а не после начала войны, и добиться от европейских стран активного участия в защите христиан на Балканах. Но Анна Тютчева, тогда уже Аксакова, вспоминает, как сначала Россия скрывала свою заинтересованность в решении балканской проблемы. В те дни бывшая фрейлина записала в дневнике: «Вскоре мы получили весьма грустное письмо от Протича[44]. Он сообщал, что его пригласили к министру иностранных дел и князь Горчаков принял его как нельзя худо, заявив ему: „Сударь, вы приехали сюда, чтобы заключить соглашение о государственном займе. Я буду счастлив, ежели вы найдете в русском обществе людей, которые изъявят готовность предоставить вам этот заем, желаю вам всяческих успехов, но знайте, что русское правительство не даст вам ни копейки. Вы начинали войну в Сербии без нашего ведома, теперь выпутывайтесь как можете!“

Протич вышел от министра сильно сконфуженный. Тем не менее не прошло и недели, как мой муж и несколько других директоров частных банков Москвы были вызваны телеграммами в Москву на тайное совещание, где всем им было приказано открыто оплатить государственный заем Сербии, но на самом деле он тайно будет обеспечен государственным банком, который тайно перечислит средства частным банкам, тем остается только публично осуществить предоставление займа.

С самого начала восточного кризиса наше правительство неизменно следовало двойственной линии поведения, публично выказывая перед лицом Европы, враждебной к благоприятному для славян решению вопроса, полное безразличие, почти враждебность по отношению к славянским народам, поднявшимся против бесчеловечного турецкого ига, но вместе с тем всеми мыслимыми тайными способами проводя традиционную историческую политику России на Востоке. На мой взгляд, такая политика, в коей отсутствуют достоинство и величие, не может привести к желанной цели. Нельзя обмануть Европу и обрести в ней верных друзей и союзников среди правительств, которым слишком хорошо известно, что Россия не может выступить против славянских интересов или даже просто остаться нейтральной, не отрекшись от себя самой, и которые не могут поверить в искренность наших отношений с Австрией и Англией, готовыми ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости».

Весной 1877 года, на волне общего энтузиазма, Александр двинул русские войска на Балканы. Кроме кадровой армии с ними отправились пять тысяч добровольцев. Вся страна собирала деньги на оснащение русской армии, организацию полевых лазаретов, закупку оружия. Противостояние было героическим, но и кровопролитным. В русском языке появились слова «Плевна» и «Шипка», как имена нарицательные, символизирующие героизм русского солдата, в обществе восхищались благородным стремлением Александра избавить болгар и сербов от турецкого ига, но одновременно возмущались бездарным командованием брата царя великого князя Николая Николаевича и бессмысленной гибелью российских солдат при штурме той же Плевны или при обороне Шипкинского перевала. В русских городах появились памятники героям войны, но не было самого главного памятника, пресловутого «креста на святой Софии».

Русские войска остановились в предместьях Стамбула. Великий князь Николай Николаевич писал брату, высказывая «свое крайнее убеждение, что при настоящих обстоятельствах невозможно уже теперь остановиться и, ввиду отказа турками условий мира, необходимо идти до центра, т. е. до Царьграда, и там покончить предпринятое Государем святое дело». Через несколько дней он отправляет еще одно письмо: «Если не получу Твоего приказания остановиться, благословением Божиим, может быть, буду скоро в виду Царьграда!.. все в воле Божией». Военный министр Д.А. Милютин записывает в эти дни в дневнике: «Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры, с той целью, чтобы продолжать продвигаться все вперед и иметь наслаждение вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его приказанию отправил вчера же вечером телеграмму к великому князю с повелением ускорить заключение перемирия, коль скоро Порта действительно примет заявленные нами основания мира. Еще сегодня утром государь был очень озабочен тем, что замедление в переговорах подает новый повод к враждебным против нас толкованиям и недоверию. В Вене и Лондоне эксплуатируют это неловкое положение».

Александр не решился штурмовать Стамбул, опасаясь вновь, как уже было под Севастополем, столкнуться с оппозицией большей части Европы. Он получает известие о том, что Англия уже ввела свой флот в Мраморное море, и идет на подписание мирного договора 19 февраля 1878 года в Сан-Стефано. Турция признавала государственную независимость Румынии, Сербии и Черногории. Великий князь Николай Николаевич и император обменялись телеграммами, в которых поздравляли друг друга с заключением мира. Николай не забывает напомнить брату: «Господь сподобил Вас окончить предпринятое Вами великое святое дело: в день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского». А Александр отвечает: «Лишь бы европейская конференция не испортила то, чего мы достигли нашей кровью».

Еще в начале 1876 года Александр II через Горчакова потребовал от Пруссии поддержки российской политики на Балканах. Теперь судьба российских завоеваний должна была решиться на Берлинском конгрессе, который начал свою работу 1 июня 1878 года. Бисмарк играет на нем ведущую роль.

Худшие опасения Александра сбылись. «Тихий голос» Горчакова потерял свою силу убеждения, Бисмарк действовал в интересах Пруссии, объединился с Британией и со вчерашним врагом – Австрией и одержал решительную победу: России пришлось примириться с потерей независимости Болгарии, в Боснию и Герцеговину введены австрийские войска, а Англия захватила Кипр. Но сохранили свою независимость, хотя и утратили часть территорий, Сербия, Черногория и Румыния, а Россия получила часть территории Кавказа. В очередной раз равновесие между европейскими державами было восстановлено, и в очередной раз – не надолго.

С российской стороны Берлинский трактат от 1 (13) июля 1878 года подписали князь А.М. Горчаков, граф П.А. Шувалов (посол в Лондоне) и П.П. Убри (посол в Берлине). Но Горчаков был болен и большую часть переговоров вел Шувалов. Сам Александр Михайлович вспоминал об этом событии так: «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере». И уверял, что когда он дал прочитать свои воспоминания императору, то Александр написал рядом с этой фразой: «И в моей тоже».

* * *

Далеко не все сторонники молодого императора были в восторге от старого дипломата.

«После Крымской войны, – писал предводитель славянофилов Иван Сергеевич Аксаков, – наступил в истории нашей дипломатии тот период ничтожества, позор которого не только не потонул в блеске наших достославных военных подвигов 1877 г., но, напротив, сумел затмить даже и этот блеск; период, который венчался Берлинским трактатом, этим срамным клеймом, выжженным на челе победоносной России, период, в котором только и есть одна блистательная страница – дипломатический отпор дипломатическому общему на нас походу Европы во время последнего польского мятежа, – но и этот отпор произведен был нашей дипломатией не самою по себе, а под натиском общественного мнения России».

Он подразумевал Польское восстание 1863–1864 года, когда Россия столкнулась с сопротивлением Англии, Австрии и Франции, поддержавших стремление поляков к независимости. Тогда, в апреле 1863 года, Горчакову удалось, используя «политику тихого голоса», убедить страны Европы, что такая «подножка» России будет не в их интересах. В начале 1864 года последние отряды восставших разгромили. Позже, уже в Баден-Бадене, доживая последние дни, Горчаков будет с убежденностью говорить, что «Россия по отношению к этому краю должна, разумеется, смотреть на него, как на свою необъемлемую часть. Раз борьба покончена мечом, раз история решила эту борьбу в пользу России – Польша не должна быть отделена от судьбы России, каждое восстание должно быть немедленно подавлено мечом. Но на России, на русском народе и на его правительстве лежит священная обязанность не вызывать этих восстаний, не давать повода к братоубийственной резне». И советовал помнить, что «по отношению к Польше, стране цивилизованной мы должны действовать вполне по-европейски. Гуманность должна руководить нашими действиями. Отсутствие произвола, честное исполнение установленных законов, забота о развитии в крае просвещения, торговли и промышленности, вообще забота как о нравственном, так и о материальном благосостоянии народа в особенности должны отличать действия русского правительства в пределах польского народа и тем заменить ему отсутствие политических прав», но кажется обаяние «тихого» голоса Горчакова больше не действовало на тех, кто называл себя русскими патриотами.

Жена Аксакова, дочь Федора Ивановича Тютчева, бывшая фрейлина Марии Александровны, высказывалась еще резче: «Я очень боюсь, что недалек тот час, когда Государь и князь Горчаков поймут, что, несмотря или, скорее, вследствие их двойственной политики, они оказались увлеченными на совершенно ложный путь и нарушили честь России, не выиграв ничего положительного для нее», а летом 1878 года: «…судьба преимуществ, с таким трудом завоеванных ценой кровавых жертв и беспримерных побед; она должна отдавать себе отчет в том, что все ее столь серьезные интересы переданы в руки старика, князя Горчакова, наполовину впавшего в детство, для которого его общеизвестное тщеславие всегда стояло выше серьезных соображений и патриотических чувств».

Росло и недовольство Александром. На его жизнь покушались насколько раз: в апреле 1866 года у ворот Летнего сада в него стрелял Дмитрий Каракозов. Легенда говорит, что император спросил у схваченного Каракозова: «Ты поляк?» А тот ответил: «Нет, я русский», и добавил: «Государь, вы обидели крестьян». В 1867 году, во время визита во Францию, когда Александр ехал по Парижу в карете вместе с Наполеоном III некто Антон Березовский несколько раз выстрелил из толпы по карете. Наполеон меланхолично заметил: «Если это был итальянец, значит покушались на меня, если поляк – на вас». Березовский оказался поляком и заявил на следствии: «Я сознаюсь, что выстрелил сегодня в императора, во время его возвращения со смотра, две недели тому назад у меня родилась мысль о цареубийстве, впрочем, вернее, я питал эту мысль с тех пор, как начал себя сознавать, имея в виду освобождение моей родины». В 1879 году на Александра объявили охоту народовольцы. Они обвиняли его в том, что он не выполнил своих обещаний, провел половинчатые реформы и предал доверие крестьян. После трех неудачных попыток в марте 1881 года Александр убит на Екатерининском канале. В тот день государь проводил войсковой развод в Михайловском манеже, а потом, как всегда в таких случаях, заехал выпить чаю в Михайловском дворце. Говорили, что 1 марта 1881 года, отправляясь в свой последний путь из Михайловского дворца в Зимний, Александр сказал своему младшему брату – великому князю Михаилу Николаевичу и его жене – великой княгине Екатерине Михайловне: «Я не скрываю от тебя, что мы идем к конституции!»

Неизвестно, считал ли Горчаков, что в ненависти к Александру II есть отчасти его вина, что какие-то из многочисленных решений, принятых им на международной арене, могли привести к общему разочарованию России в своем государе. Всю жизнь он старался защитить одновременно монархию и идеи либерализма, не находя здесь никакого противоречия. Не было ли это ошибкой, не пытался ли он усидеть одновременно на двух стульях? Николаю I, одному из символов русского абсолютизма, приписывают слова, что он «понимает что такое республика, и сам бы не отказался пожить в ней, но он не понимает, что такое конституционная монархия, что это уродливый и нежизнеспособный гибрид». Был ли он прав? Но в любом случае канцлер чувствовал, что сделал уже все, что мог, стараясь сохранить мир в Европе и поддержать престиж в России, теперь пришла очередь других принимать тяжелые и непопулярные решения. После Берлинского конгресса Горчаков фактически отошел от дел, а в марте 1882 года официально ушел с поста министра.

Теперь он много времени проводил за границей, лечился на немецких курортах и, возможно, вспоминал строки Пушкина:

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Кому ж из нас под старость день Лицея

Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой…

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведет,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.



Именно Горчакову было суждено пережить всех товарищей первого выпуска лицея.

27 февраля [11 марта] 1883 года он скончался в Баден-Бадене. Его тело перевезли в Петербург и похоронили в фамильном склепе на кладбище Сергиевой Приморской пустыни. После смерти Горчакова ранг канцлера больше никто не получал.

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.