logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Возможно, самой «петербургской» поэмой в русской литературе был и останется «Медный всадник», там есть все: бедный, но благородный герой (что подчеркивает его имя «Евгений»), большая любовь и большая (очень петербургская) беда – наводнение, и памятник основателю Петербурга – «кумир с простертою рукою», «державец полумира», «строитель чудотворный», он же «горделивый истукан», символ российской государственности, или просто «он», «тот»,

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Под морем город основался…

Ужасен он в окрестной мгле!

Пушкин создал такой впечатляющий образ, что памятник Петру I на Сенатской площади до сих пор называют Медным всадником, хотя он не медный, а бронзовый.

Этот образ так ярок и точен, что породил множество подражания. Уже в XX веке Валерий Брюсов писал:

Попирая, в гордости победной,

Ярость змея, сжатого дугой,

По граниту скачет Всадник Медный,

С царственно протянутой рукой;

А другой, с торжественным обличьем,

Строгое спокойствие храня,

Упоенный силой и величьем,

Правит скоком сдержанным коня;

Третий, на коне тяжелоступном,

В землю втиснувшем упор копыт,

В полусне, волненью недоступном,

Недвижимо, сжав узду, стоит.

Исступленно скачет Всадник Медный;

Непоспешно едет конь другой;

И сурово, с мощностью наследной,

Третий конник стынет над толпой, –

Три кумира в городе туманов,

Три владыки в безрассветной мгле,

Где строенья, станом великанов,

Разместились тесно по земле.



«Другой» – это памятник Николаю I на Исаакиевской площади. Его пьедестал украшают четыре аллегорические женские фигуры работы Р.К. Залемана, олицетворяющие «Силу», «Мудрость», «Правосудие» и «Веру» и барельефами с важнейшими деяниями этого государя: подавление восстания декабристов, подавление холерного бунта в 1831 году, награждение М.М. Сперанского за собрание и издание в 1832 году «Свода законов Российской Империи» и открытие первой в России железной дороги.

Памятник находится в непосредственной близости от Медного всадника, их разделяет только Исаакиевский собор. Поэтому очень быстро родилась такая загадка-частушка:

 Дурак умного догоняет,

Да ему Исаакий мешает.


Медный всадник. Современное фото



Памятник Николаю I. Современное фото



«Третий всадник» – это памятник Александру III, созданный в 1899–1909 годах по проекту Паоло Трубецкого. Если Медный всадник вызывает восхищение, иногда смешанное с ужасом, памятник Николаю I – почтение, то реакцию на памятник Трубецкого, если использовать самые мягкие выражения, можно описать словом: «недоумение».

Сергей Юльевич Витте, которому, по его собственному признанию, и принадлежала идея установить памятник, вспоминал: «На меня произвел этот памятник угнетающее впечатление, до такой степени он был уродлив… памятник этот при открытии заслужил общее хуление. Все большей частью критиковали этот памятник… большинство критиковало потому, что этот памятник вообще имеет в себе нечто несуразное… Но прошло некоторое время и теперь с этим памятником более или менее примирились, а некоторые даже находят выдающимся в художественном отношении. Так, известный художник Репин уверяет, что этот памятник представляет собою выдающееся художественное произведение. Мне приходилось последнее время встречать людей, которые сначала критиковали этот памятник, а теперь находят в нем некоторые черты высокого художества».

Критика касалась не только и не столько мастерства скульптора. В монументе Александру III, как и в «Медном всаднике», также был символ государственности, но символ карикатурный и давно дискредитировавшей себя. По городу ходила легенда, что сам Паоло Трубецкой сказал о своем творении: «Политикой не занимаюсь. Просто изобразил одно животное на другом», – и конечно, это высказывание «прочитывалось» именно как политическое заявление. Про этот памятник, как и про памятник Николаю I, тоже сложили частушку, не менее язвительную:

 Стоит комод,

На комоде бегемот,

На бегемоте обормот,

На обормоте шапка,

На шапке крест,

Кто угадает,

Того под арест.

Были и отзывы от собратьев художников, но они касались в первую очередь не мастерства Трубецкого. Рассказывали, что Илья Ефимович Репин присутствовал на торжественном открытии этого памятника и в ту минуту, как увидел его, закричал: «Верно! Верно! Толстозадый солдафон! Тут он весь, тут и все его царствование!»

Александр Бенуа объяснял: «Художник противопоставил свою дерзкую мысль воле заказчика-государя и вынес столь жестокий приговор царю-миротворцу („автору договоров с союзниками“), что заказчика с самого открытия памятника не покидала мысль отправить его в ссылку в Сибирь, подальше от своих оскорбленных сыновьих глаз… Мощь обусловлена не просто удачей мастера, но глубоким проникновением художника в задачу. Александр III на Знаменской площади не просто памятник какому-то монарху, а памятник, характерный для монархии, обреченной на гибель. Это уже не легендарный государь-герой, не всадник, мчащийся к простору, а это всадник, который всей своей тяжестью давит своего коня, который пригнул его шею так, что конь ничего более не видит…».

Борис Кустодиев писал жене: «Видел вчера вечером памятник Александру III. Очень смешной и нелепый, лошадь совсем без хвоста, с раскрытым ртом, как будто страшно кричит, упирается и не хочет идти дальше, а он сам нелеп и неуклюж, особенно комичное впечатление сзади! Спина как женская грудь и лошадиный зад без хвоста. Кругом масса народа, очень меткие и иронические замечания делают»…



Памятник Александру III. Современное фото



И наконец философ серебряного века Василий Розанов, написал об этом памятнике целое эссе. Он так описывает свои впечатления от проекта памятка: «Это замечательно, это замечательно! Тут все мы, вся наша Русь от 1881 до 1894 года, – чаяния, неуклюжие идеалы, „тпрр-у“, „стой“ политики и публицистики, в которой и я так старался, бывало… Да и все мы, сколько нас!!. Боже, до чего это верно! До чего это точно! Тут и Грингмут, и М.П. Соловьев, главноуправляющий по делам печати, и Л.А. Тихомиров, и субсидируемое старообрядцем Морозовым „Русское Обозрение“, которого никто не читал, оно давало только убытки. Сколько пота… И вот – 1902 год, и только теперь, оглянувшись, видишь, как все это было…

…было похоже на этот памятник?

Я не знаю что, как, но я сам с величайшими усилиями тянул „гуж“ в эти годы, и вот, взглянув на это, на эту бесхвостую лошадь – непременно бесхвостую! – и плачу, и негодую, и смеюсь каким-то живым смехом, «от пупика»… Потому что все это – правда, в этом коне, всаднике, монументе!.. Изумительно!».

Здесь нужно еще отметить, что по мысли инициатора Сергея Юльевича Витте, памятник должен стать не карикатурой, а данью уважения Александру III. Он пишет: «По смерти Императора Александра III, в виду моего чувства поклонения его памяти, я сейчас же возбудил вопрос о сооружении ему памятника, зная, что если это не будет сделано, покуда я нахожусь у власти, то это затем не будет сделано в течение многих десятков лет». И замечает: «Отчасти эта критика была связана с тем, что памятник Императору Александру III, Императору весьма реакционному, был так скоро открыт благодаря моему содействию, моей энергии, в то время, когда памятник Александру II в то время и до настоящего времени отсутствует. Затем в некоторых слоях общества этот памятник критиковали в виду моего участия в этом деле, а большинство критиковало потому, что этот памятник вообще имеет в себе нечто несуразное».

Так кем же был этот человек, который вызывал ненависть в прогрессивной Российской интеллигенции и к которому Витте испытывал, по его собственным словам, «чувство поклонения»?

* * *

Александр стал наследником престола в 1865 году, когда от чахотки скончался его старший брат 22-летний Николай. Александру тогда исполнилось двадцать лет, и он влюблен во фрейлину своей матери, княжну Марию Мещерскую. Почти сразу же после провозглашения Александра наследником встал вопрос о его женитьбе. На семейном совете было решено, что Александр должен посвататься к невесте своего покойного старшего брата – принцессе из Дании Марии Софие Фредерике Дагмар.

Решение это далось великому князю трудно, но сыновняя почтительность и братская привязанность победили все сомнения: Александр не мог подвести семью. В дневнике он пишет: «Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю её чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

В 1881 году, когда он вступил на престол, ему уже 37 лет и у него и Марии Федоровны (такое имя приняла Дагмар при крещении в православие) было четверо детей, старшему из которых, будущему императору Николаю едва исполнилось 13 лет. Как и Александру I, Александру III пришлось занять престол после гибели своего предшественника.

«Страшным было его вступление на царство, – писал его учитель и друг Победоносцев. – Он воссел на престол отцов своих орошенный слезами, поникнув головой, посреди ужаса народного, посреди шипения кипящей злобы и крамолы. Но тихий свет, горевший в душе его, со смиреньем, с покорностью воле Промысла и долгу, рассеял скопившиеся туманы, и он воспрянул оживить надежды народа. Когда являлся он народу, редко слышалась речь его, но взоры были красноречивее речей, ибо привлекали к себе душу народную; в них сказывалась сама тихая, и глубокая, и ласковая народная душа, и в голосе его звучали сладостные и ободряющие сочувствия. Не видели его господственного величия в делах победы и военной славы, но видели и чувствовали, как отзывается в душе его всякое горе человеческое и всякая нужда и как болит она и отвращается от крови, вражды, лжи и насилия. Таков сам собою вырос образ его пред народом, пред всею Европой и пред целым светом, привлекая к нему сердца и безмолвно проповедуя всюду благословение мира и правды».

Но у нового императора нет времени для скорби, ему нужно принимать решения. Он приказывает армии контролировать вместе с полицией порядок в столице, перевозит семью в Гатчинский дворец, поручает Отдельному корпусу жандармов провести расследование и в кратчайшие сроки предать суду убийц Александра II. Суд начинается 26 марта, менее чем через месяц после взрывов на Екатерининском канале.

Но еще до этого Александру III пришлось решать важнейший вопрос, который не решил его отец – вопрос о введении в стране конституции, проект которой разработал по поручению Александра II министр внутренних дел граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов. Она предусматривала разовый созыв представительного органа с законосовещательными правами, по сути – еще одной «Уложенной комиссии». Право законодательной инициативы, как и в проекте Сперанского, сохранялось за монархом. 1 марта перед тем, как ехать в Михайловский манеж, император сообщил Лорис-Меликову, что через четыре дня проект будет вынесен на обсуждение Совета министров.



М. Т. Лорис-Меликов



Елизавета Алексеевна Нарышкина гофмейстерина двора, вспоминает:

«Атмосфера для всех была тяжелая, все говорили о страхах и опасностях. По настоянию Баранова царская чета лишала себя иногда присутствия на панихидах в Петропавловский крепости, собиравших весь двор, все общество и всех иностранных дипломатов и иностранных принцев, командируемых своими державами. Это производило удручающее впечатление. Разговоры не умолкали со всей страстностью напряженного состояниея ума. Спрашивалось, какое направление принять правительству нового царствования? Не остановится ли вовсе течение, избранное покойным государем или наступит реакция? На первом Совете министров 8 марта Лорис-Меликов представил свой проект с одобрительной подписью государя Александра II. Это знаменательное заседание хорошо известно; некоторые периодические издания, пользуясь официальными документами, воспроизвели его дословно и с большей точностью, чем я могла бы сделать. Министр военный Дмитрий Александрович Милютин и финансов Александр Агеевич Абаза защищали программу Лориса, Победоносцев говорил последний. В пламенной речи, весь бледный и потрясенный негодованием и скорбью, он начал с того, что программа эта есть начало конституции и что осуществление ее будет распадом России, что придется тогда сказать: „Finis Russie!“, – и окончил свою речь красноречивым указанием на Петропавловскую крепость, видимую из окон, со словами, что теперь, когда в этом храме лежит еще не погребенное тело царя-мученика, убитого революционной партией, не время усилить ее течение новыми законами, в ее духе. Эта речь произвела громадное впечатление. Государь остался в раздумии и отложил всякое решение. Идея Победоносцева совпала с его личным чувством».

В самом деле раздумье государя было непродолжительным. Александр немедленно отправляет Лорис-Меликова в отставку и пишет на его докладе: «Слава Богу, этот преступный и спешный шаг к Конституции не был сделан, и весь этот фантастический проект был отвергнут в Совете министров весьма незначительным меньшинством».

Но через год, в мае 1882 года, новый министр внутренних дел Н.П. Игнатьев вернулся к идее создания представительного органа, на этот раз в виде реанимированного земского собора. В составлении этого проекта принимал участие уже знакомый нам Иван Сергеевич Аксаков. Победоносцев снова возражал, и проект снова не приняли, а его авторы потеряли свои должности. Через два года Победоносцев писал императору о самой идее конституционного правления: «Ныне оно уже дискредитировано всюду, но всюду ложь эта въелась, и народы, уже не в силах от нее освободиться, идет навстречу судьбе своей… Как же безумны, как же ослеплены были те, quasi-государственные русские люди, которые задумали обновить будто бы Россию, и вывести правительство из смуты и крамолы, посредством учреждения какой-то палаты представителей! Как лекарство от болезни, состоящей в расслаблении власти. Как были легкомысленны те, которые были готовы уступить им и принять сочиненный рецепт. Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его. Последующая фантазия графа Игнатьева была еще нелепее, хотя под прикрытием благовидной формы земского собора. Что сталось бы, какая вышла бы смута, когда бы собрались в Москве, для обсуждения неведомо чего, расписанные им представители народов и инородцев империи, объединяющей вселенную, наполненной пустынями империи, в коей иной приход Якутской области (1.100 верст длиной), или уезд сибирской может вместить пространство целой Франции. Кому была бы от этого радость и победа, так это полякам, которые, несомненно стоят, скрытые, в центре всякого так называемого конституционного движения в России.

Тут было бы для них полное поле деятельности, вольная игра – и гибель России… Это – самая страшная опасность, которую я предвижу для моего отечества и для вашего величества лично. Доколе жив, не оставлю сей веры, не перестану твердить то же самое и предупреждать об опасности. Болит мой душа, когда вижу и слышу, что люди, власть имущие, но, видно, не имущие русского разума и русского сердца, шепчутся еще о конституции. Пусть они иногда еще подозрительно на меня озираются, как на заведомого противника этой роковой фантазии. Я жив еще и не затворяю уст своих, но когда придется мне умирать, я умру с утешением, если умру с убеждением, что ваше величество стоите твердо на страже истины и не опустите того знамени единой власти, в котором единственный залог правды для России. Вот где правда, а тем – ложь, роковая ложь для судеб России».

Очень скоро имя Победоносцева стало символом реакционного правления Александра III. Наверно, многие из вас помнят строки Александра Блока:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи

А только – тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;



Апологеты Победоносцева полагают, что возможно в этих строках скрыта похвала обер-прокурору Синода, так как сова является символом мудрости. Но окончание этой строфы не оставляет сомнений в том, каково было отношение Блока к Победоносцеву:

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, –

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Но и под игом темных чар

Ланиты красил ей загар:

И у волшебника во власти

Она казалась полной сил,

Которые рукой железной

Зажаты в узел бесполезный…

Колдун одной рукой кадил,

И струйкой синей и кудрявой

Курился росный ладан… Но –

Он клал другой рукой костлявой

Живые души под сукно.



К слову, не у одного Блока Победоносцев ассоциировался с совой. На зарисовке Репина к картине «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года в день столетнего юбилея со дня его учреждения», рядом с наброском Константина Петровича в круглых роговых очках написано: «Так совсем Сова, удлинить очки». Блок задумал свою поэму только в 1910 году, так что о ее влиянии на восприятие Репина говорить не приходится. Видимо, Репин действительно изменил форму очков, как и собирался, но Победоносцев на картине подслеповато щурится, и все равно напоминает сову. Кем же был этот «колдун», обнявший своими «совиными крылами» всю Россию?


2

О человеке могут многое рассказать воспоминания людей, знавших его в детстве, знавших его родителей, бывавших у них дома «запросто», видевших в каких условиях он рос, каким было его детское прозвище, его характер, какие забавные истории с ним происходили. Ничего этого о Победоносцеве мы не знаем. Все, чем мы располагаем из рассказов о его детских годах – строки из его собственного письма Николаю II, в которых он повествует о своей биографии весьма формально, и, я бы сказала, «житийно». Это, конечно, не детство будущего святого, наполненное чудесами и предзнаменованиями, но детство будущего патриота и идеального государственного чиновника, с юных лет получившего надлежащее воспитание и твердые моральные устои. Вот что пишет Победоносцев: «Родился я в Москве в семье профессора Моск. университета. У отца моего было 11 человек детей, кои все устроены трудами отца. Воспитан в семье благочестивой, преданной царю и отечеству, трудолюбивой. Меня, последнего сына, отец свез в Петербург и успел определить в 1841 году в училище правоведения. Я кончил курс в 1846 году и поселился в родном доме в Москве, на службе в Сенате. По природе нисколько не честолюбивый, я ничего не искал, никуда не просился, довольный тем, что у меня было, и своей работой, преданный умственным интересам, не искал никакой карьеры и всю жизнь не просился ни на какое место, но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы и ни от какого служебного поручения». Собственно вот и все сведения о детстве и юности Константина Петровича. Наверное, такую автобиографию мог бы написать Молчалин, с его «умеренностью и аккуратностью», доведись ему сделать блистательную карьеру и переписываться с Государем Императором.

В 1859 году Победоносцев защитил магистерскую диссертацию «К реформе гражданского судопроизводства» и был избран профессором юридического факультета Московского университета по кафедре гражданского права. В том же году он публикует памфлет «Граф В.П. Панин. Министр юстиции», который выходит в Лондоне VII книжкой «Голосов из России» в… типографии А.И. Герцена. В этом произведении он призывает правительство вернуться к истинному пониманию своей задачи – как служении России и ее народу. «Идея о патриотизме, которую покойный государь открыто стремился превратить в понятие о службе правительству, как будто вовсе исчезла из сознания наших правителей от мала до велика; служба государственная почти повсеместно – сделалась службою – лицу Начальника, или службою маммону». И высказывает идею, которая позже станет одной из его «любимых», о самодержавии, как самом естественном пути, если не для всего мира, то точно – для России. Самодержавие – это утраченный идеал, к которому необходимо вернуться. «Императорская власть, при нынешнем развитии Министерской, сделалась мифом, не имеющим существенного значения. Государь вверяет власть свою Министрам, все, что знает, знает от них и покрывает все их действия своим именем! Не так бывало прежде, при Петре, при Екатерине, – но преемники их к несчастию пожертвовали отвлеченной пустой идее власти всем существом ее…»

Молодой правовед также публикует несколько статей в «Вестнике» и о нем заговорили, его имя стало на слуху в двух столицах и в 1859 году его приглашают преподавать основы права цесаревичу Николаю Александровичу, которому было тогда 16 лет. Он сопровождает Николая в его традиционной образовательной поездке по России, и пишет об этом книгу, которая, разумеется, вызывает жгучий интерес в обществе. Все восхищаются слогом Победоносцева. Как и Сперанский, он обладает даром оказывать влияние на своих читателей, «заражать» их своей логикой, когда они невольно следуют за плавным течением его мысли и приходят в итоге к тем выводам, к которым хотел привести их автор. Один из современников писал о сочинениях Константина Петровича: «Он обладает удивительным искусством писать какими-то несомненными словами, с какой-то механической точностью выражающими свое содержание. Даже в минуты одушевления в его речи слышна металлическая, звонкая точность: его слова не отстают от мыслей, не обгоняют их; ни намеков, ни поэтической недосказанности в них нет» и далее сравнивает стиль Победоносцева с писаниями отцов церкви. Возможно, еще в годы преподавания, у Константина Петровича выработалась привычка даже в частных письмах повторять свою мысль по нескольку раз, разными словами, чтобы собеседники лучше уяснили и запомнили ее. Вы без труда обнаружите этот прием в приведенных ниже письмах Победоносцева наследнику, а потом и императору Александру Александровичу.

 


К.П. Победоносцев

 

* * *

Когда же Николай умер, «новый цесаревич, слышав обо мне доброе от покойного брата, пожелал меня иметь при себе для преподавания. Я не мог уклониться и переехал в Петербург в 1866 году на жительство и на службу. Тут довелось мне последовательно вести занятия и с в. кн. Владимиром, и с цесаревной Марией Федоровной, и с в. кн. Сергием, и даже с в. кн. Николаем Константиновичем. Я стал известен в правящих кругах, обо мне стали говорить и придавать моей деятельности преувеличенное значение. Я попал, без всякой вины своей, в атмосферу лжи, клеветы, слухов и сплетен. О, как блажен человек, не знающий всего этого и живущий тихо, никем не знаемый на своем деле!»

В самом деле, очень скоро в свете Победоносцева прозвали «нимфой Эгерией Аничкова дворца». Аничков дворец резиденция наследника и его семьи, а нимфа Эгерия – персонаж из римской мифологии, полубогиня, дававшая мудрые советы второму римскому царю Нуме Помпилию. Что же он ему советует?

Например, быть в Москве, в ноябре 1867 года на похоронах митрополита Филарета – личности весьма незаурядной, одного из крупнейших богословов своего времени, которого Аракчеев подозревал в тайной приверженности протестантизму, и с которым Пушкин как-то вступил в стихотворно-богословский диалог. Несомненно, вместе с Филаретом уходила целая эпоха, и Константин Петрович считал, что наследник должен проводить его в последний пуст.

Победоносцев пишет: «Простите, ваше высочество, что, не будучи призван, беру на себя обратиться к вам с своим усерднейшим представлением. Ради бога, если есть какая-нибудь возможность, приезжайте в Москву на похороны митрополита Филарета, время еще есть, – похороны будут не ранее воскресенья. Нынешняя минута очень важна для России, для народа. Весь народ считает погребение Филарета делом всенародным: он жаждет и ждет приезда в Москву государя. Его величеству нельзя приехать, – народ будет спрашивать: отчего? Лучшим ответом на этот вопрос, лучшим удовлетворением народных желаний было бы присутствие вашего высочества. Оно засвидетельствовало бы пред всеми полноту участия, принимаемаго царским семейством в народной и государственной утрате, и заставило бы сердце народное забиться еще сильнее любовью к государю и к вам. Я думаю, все верные слуги государевы думают, что в такие исторические минуты, если народ жаждет видеть посреди себя самого государя, и государь приехать не может, – благо наследнику, который явится представителем своего государя и родителя. Вас любят в лице государя и его любят в лице вашем – вы неразрывны. Ради бога, Вашу высочество, не поставьте мне в виду эти слова, внушаемые сердцем, горячо преданным государю, Вам и России, русским сердцем, приезжайте, если можете».



Митрополит Филарет



Он рассказывает Александру о своих спорах с Лорис-Меликовым относительно законов о печати, и сетует: «Мало кто разделяет мои мысли, – по крайней мере никто не высказывает своего согласия. Но я не уступлю своего мнения никому в таком важном предмете. Я думаю, что правительство не должно выпускать из своих рук надзор за печатью, не должно снимать с себя бремя этой ответственности. Сложить его на суд – значит снять с печати всякую узду; и тут будет великий вред для государства и для народа. Думаю, что правительство, которое знает, на чем оно стоит и чего оно хочет, не может признать печать какою-то силою, независимо от него действующею. Впрочем, все считают меня за старовера. В следующее заседание хотят пригласить и редакторов некоторых газет и журналов. По моему мнению, не следовало бы делать это, но так решили».

А впрочем, Победоносцев в 1880 году принял участие в работе комиссии, занимавшейся расследованием так называемых «административных ссылок» – отправки без суда в отдаленные губернии или в Сибирь. Такая мера применялась по распоряжению Александра II для подавления студенческих волнений. В этой комиссии Победоносцев работал бок о бок с Лорисом-Меликовым. Историк и публицист Борис Николаевич Чичерин вспоминает, что Константин Петрович рассказывал ему, как «они приходили в ужас от тех вопиющих беззаконий, которые тут раскрылись. Относительно многих молодых людей, сосланных в отделенные губернии или в Сибирь, не могли даже добиться сведений, за что они были подвергнуты такому жестокому наказанию. Во многих других случаях повод был самый ничтожный и подозрение не доказанное. Жандармское управление, которое было тут главным деятелем, по-видимому, поступало совершенно наобум. Многие невиновные были возвращены, что, без сомнения должно быть отмечено, как большая заслуга, Лорис-Меликова», но также и Победоносцева. Видимо, Константин Петрович не считал, что «в борьбе все средства хороши».

Параллельно с обучением великого князя он занимал ряд государственных должностей: в 1865 году он назначен членом консультации Министерства юстиции, в 1868 году – сенатором; в 1872 году – членом Государственного совета. С апреля 1880 года он исполнял должность обер-прокурора Святейшего Синода; а с 28 октября того же года стал членом Комитета министров.


3

Но вот наступил 1881 год. Тело Александра II, царя-освободителя, лежит в Петропавловском соборе, а его второй сын и ученик Победоносцева взошел на трон. В первые же часы после покушения Константин Петрович отправляет Александру записку, в которой спешит направить его на нужный путь. Он пишет, что Александр оказался на троне не иначе, как по божьей воле: «Думая об Вас в эти минуты, что кровав порог, через который Богу угодно провести Вас в новую судьбу Вашу, вся душа моя трепещет за Вас страхом неизвестного грядущего по Вас и по России, страхом великого несказанного бремени, которое на Вас положено. Любя Вас, как человека, хотелось бы, как человека, спасти Вас от тяготы в привольную жизнь; но нет на то силы человеческой, ибо так благоволил Бог. Его была святая воля, чтобы Вы для этой цели родились на свет и чтобы брат Ваш возлюбленный, отходя к Нему, указал Вам на земле свое место. Народ верит в эту волю Божию, – и по Его велению возносит надежду свою на Вас и на крепкую власть, Богом врученную Вам. Да благословит Вас Бог. Да ободрит Вас молитва народная, а вера народная да даст Вам силу и разум править крепкою рукою и твердой волей. Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет, и чего не хочет и не допустит никак. Все будут ждать в волнении, в чем ваша воля обозначится. Многие захотят завладеть ею и направлять ее. Простите, что в эти скорбные часы прихожу к Вам со своим словом: ради Бога в эти первые дни царствования, которые будут иметь для Вас решительное значение, не упускайте ни одного случая заявлять свою личную решительную волю, прямо от Вас исходящую, чтобы все слышали и знали: „Я так хочу“, или „я не хочу этого“».

 


Александр III



И тут же объясняет, почему он дает именно такой совет: «Никакая предосторожность не лишняя в эти минуты. Не я один тревожусь: эту тревогу разделяют все простые русские люди. Сегодня было уже у меня несколько простых людей, которые все говорят со страхом и ужасом о Мраморном Дворце. Мысль эта вкоренилась в народ». Мраморный дворец на набережной Невы, официальная резиденция великого князя Константина Николаевича, одного из организаторов крестьянской реформы, единомышленника Александра II. Правда, в 1881 году великий князь уже редко бывает в Мраморном дворце, он расстался со своей женой и поселился у любовницы, но он остается сторонником конституционного проекта, и несомненно, выступит против того курса, на который хотел бы направить Александра Победоносцев. В продолжении письма Константин Петрович снова указывает на возможную оппозицию: «В. кн. Владимир Александрович заметил, что все бывшее доныне разногласие происходит лишь от недоразумений, но я боюсь, что эти недоразумения глубже, чем кажется, и должны обнаружиться всякий раз, когда придется не говорить только речи, а приступать к действиям и к распоряжениям. Нетрудно рассуждать, причем для избежания разногласий сглаживаются фразы, резкие оттенки взглядов и мнений; но когда надобно приступать к действию решительному, тут обнаруживается рознь и сила действия парализуется».



Константин Николаевич



Владимир Александрович – младший брат Александра, очень им любимый, в будущем он станет верным помощником нового императора. Но его жена – великая княгиня Мария Павловна, женщина с сильным характером, при венчании отказалась переходить в православие и осталась лютеранкой, поэтому Александр недолюбливает ее и подозревает в «немецких симпатиях». Одним словом, все окружение нового императора кажется Победоносцеву ненадежным и он просит Александра быть настороже.

 

* * *

Через несколько дней он снова обращается к Александру с письмом. На этот раз его беспокоит слух о том, что убийцы Александра II могут избежать смертной казни. Поначалу сам покойный император помиловал покушавшихся на него и их приговорили к каторжным работам. Только Александра Соловьева, стрелявшего в императора, повесили. Теперь же Победоносцев предостерегает Александра Александровича от повторения ошибок его отца, вновь аппелируя к «воле русского народа»: «Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Слух этот дошел до старика гр. Строгонова, который приехал ко мне сегодня в волнении. Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского Государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется. Если бы это могло случиться, верьте мне, Государь, это будет принято за грех великий, и поколеблет сердца всех Ваших подданных. Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради Бога, Ваше Величество, – да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности».

И действительно, убийц Александра II – Желябова, Перовскую, Кибальчич, Михайлова, и Рысакова повесили на плацу Семеновского полка. Лишь одна из непосредственных участниц заговора Геся Гельфман получила отсрочку, так как была беременна. Позже смертную казнь для нее заменили на вечную каторгу, но Геся и ее ребенок умерли во время родов. Остальные члены «Народной воли» приговорены к длительным срокам каторжных работ.

Так Константин Петрович с первых дней пытался взять нового императора под свой контроль. Впрочем, тот и не возражал. Он полностью разделял идеалы и идеи своего учителя. Вполне логично, что Победоносцев стал автором Высочайшего манифеста от 29 апреля 1881 года, провозглашавшего незыблемость самодержавия – ответа на «конституционный проект» Лорис-Меликова.

В своей речи на Совете министров Победоносцев обрушивался на «говорильню», которую по его мысли неизбежно будет представлять собой парламент. По его мнению манифест является по сути набором красивых слов, обращающийся не к разуму, а к эмоциям слушателей. Он много раз упоминает о трагической гибели Александра II, о том, что покойный император «прияв от Бога Самодержавную власть на благо ввереннаго Ему народа, пребыл верен до смерти принятому Им обету и кровию запечатлел великое Свое служение».

Теперь новый император призывает свою страну объединиться, под его рукой и защитить веру и нравственность. «Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, – к утверждению веры и нравственности, – к доброму воспитанию детей, – к истреблению неправды и хищения, – к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ея, Возлюбленным Нашим Родителем».

4 мая 1881 года Победоносцев писал императору: «В среде здешнего чиновничества манифест встречен унынием и каким-то раздражением: не мог и я ожидать такого безумного ослепления. Зато все здравые и простые люди несказанно радуются. В Москве ликование, – вчера там читали его в соборах и было благодарственное молебствие с торжеством».

* * *

Но Победоносцев прекрасно понимал, что одними воззваниями к народу он не победит своих врагов. «Искоренением гнусной крамолы» должна заняться полиция. И она занялась им со всем рвением. Только с 1881 по 1888 год было рассмотрено 1500 политических дел; всего подверглось наказанию 3046 человек, из них приговорено к смертной казни – 20, на каторжные работы – 128, к ссылке в Сибирь – 681, к ссылке под надзор полиции в Европейскую часть России – 1500, другим, более мягким наказаниям подверглись 717 человек.

Сам же Константин Петрович решает обратить пристальное внимание на «доброе воспитание детей». Современники вспоминают, что Победоносцев любил встречаться с детьми, держался с ними просто и ласково и «радовался их радостью». Но будучи чиновником, он заботился о детях административными средствами – провел реформу церковно-приходского образования и начальных народных училищ, разумеется, под эгидой «утверждения в народе религиозные и нравственные понятий». Реформа Победоносцева полностью подчинила церковно-приходскую школу церковным властям, выведя ее из-под юрисдикции Министерства народного просвещения. За период, когда Константин Петрович находился на посту обер-прокурора, число церковно-приходских школ увеличилось в 10 раз, а количество учащихся в них – в 20 раз и к началу следующего века 25 % крестьян были грамотны.

Для своих новых школ Константин Петрович выпустил целый ряд брошюр, в которых излагал свои педагогические взгляды. «По народному понятию, – пишет он, – школа учит читать, писать и считать, но в нераздельной связи с этим учит знать Бога и любить Его, и бояться, любить Отечество, почитать родителей. Вот сумма знаний, умений и ощущений, которые в совокупности своей образуют в человеке совесть и дают ему нравственную силу, необходимую для того, чтобы сохранить равновесие в жизни и выдерживать борьбу с дурными побуждениями природы, с дурными внушениями и соблазнами мысли».

Он с умилением вспоминает о труде сельских учителей и учительниц, таких же бедных, как их ученики, об их тяжелой подвижнической работе: «Много закрытых от большого мира глухих углов в России, где живут своему только миру известные труженики, ничто же имущие, но многих богатящие народные печальники и просветители, убогие священники, не знатные в консисториях, простые из народа учители, десятки лет трудящиеся в незнатной школе, ими заведенной, и особливо учительницы, жалостливой женской душой постигшие тайну доброго делания и доброй цели в жизни. Трогательна и поучительна ежедневная, с раннего утра и до позднего вечера, жизнь такой учительницы в кругу детей, которых не отвадишь от школы, где они находят свет и тепло и материнскую о себе заботу. Сама живя в нужде, думает она о том, как бы согреть и прикрыть бедноту и нужду детей – и все к ней бегут со своими нуждами, и свои не рубли, а копейки тратит она на покрытие копеечных нужд, выпрашивая у кого можно помощь детям. Кто знает русскую деревню, тот может представить себе положение сельской учительницы… А вокруг нее нередко бедняки, от коих и достать нельзя, и дети без теплого людного жилья дальним пространством и непроходимыми снегами. Скудное ее жалованье приходится ей нередко выжидать месяцами, покуда дойдет оно до нее из отдаленных пунктов школьного управления». Но как отмечали читатели-современники, почему-то ничего не пишет о том, что этот труд можно и нужно всеми силами стараться облегчить. Вот какой совет он дает школьному инспектору: «Ищи повсюду учителя, его смотри, с ним беседуй по-человечески: ведь он главное орудие школы. Если он приложил сердце свое к делу и живет, истощаясь ревностью, в детях, берегись смущать его. Если живет он в нужде, в голоде и холоде – не проходи мимо него равнодушно. Богу дашь ответ, если не позаботишься ободрить человека в его терпении. И слово бывает дороже дела, но и для дела на пользу человека можешь просить, убеждать, настаивать, если хочешь не с небрежением делать дело своего звания». Такие рассуждения, особенно из уст сына московского профессора, ни дня не преподававшего в сельской школе, могут показаться ханжеством, но, по-видимому, сам Победоносцев не замечает, как звучат его слова.

Чему же должны учить эти учителя-подвижники, ободряемые «в своем терпении» добрым словом инспектора? Главная их задача – укрепить детей в христианской вере. «Только тот хороший учитель, кто имеет религиозное настроение, – пишет Константин Петрович, и добавляет: – Попытки утвердить школу, помимо религии, на нравственном учении всюду оказываются и всегда окажутся бесплодными». С религиозным воспитанием связана у Победоносцева мысль о «натуральной, земляной силе инерции», которая совершенно необходима человечеству, так как «без нее поступательное движение вперед становится невозможно». Поэтому Победоносцев настаивает на том, что при преподавании Закона Божьего акцент должен быть сделан не на нравственной, а на догматической стороне: изучение церковного обряда, молитвослова, присутствие на богослужениях, церковном чтении и пении. Впрочем, Константин Федорович считает весьма полезным и чтение в классе светских книг нравственного содержания, а особенно – поэзии, для развития вкуса. Но поскольку Победоносцев был практикующим педагогом только в Университете и императорской семье, то, читая его статьи о педагогике, невольно ловишь себя на мысли, что это та самая «говорильня», которая была так ненавистна Константину Петровичу.

Не менее утопичны были планы по перевоспитанию взрослых, прежде всего чиновников. В письмах, которыми обменивались Победоносцев со своими единомышленниками, обсуждались к примеру такие проекты: «Показать теперь же, пример самой высокой нравственности от самого верха; чтобы не было любовниц, с цинизмом разгуливающих по Петербургу и парадирующих страшной роскошью; всех наивысоко поставленных обязать именем счастья России не развратничать, не пьянствовать, быть крайне строгими к самим себе»; «запретить, зло всем доступное, дозволенное, то есть ночные кутежи, игры и разврат в разных публичных увеселительных заведениях и домах терпимости». Высказывались пожелания, «чтобы оперетки были совсем запрещены, как развращающие мысль и жизни»; требовали «установить какую-нибудь почетную публичную награду за правильную жизнь и сохранение начал семейного союза», «ввести должность инспектора благочиния на каждые 5000 жителей для наблюдения за пьянством и проституцией с правом отправлять нарушителей на принудительные работы», планировалось даже закрыть кабаки, как «главный проводник нигилистических теорий в народе».

Победоносцев полагал, что он является «полномочным представителем» русского народа при Дворе, а также выразителем его чувств и чаяний. Вы, наверное, уже заметили, что когда Константину Петровичу было необходимо в чем-то убедить императора, он ссылался на мнение «простых людей», «народное чувство», «традиции» и «предания».

* * *

Укрепление позиций православной религии, как «государствообразующей», в уме консервативных россиян конца XIX века легко и гармонично сочеталось с активной борьбой с другими религиями. К сожалению, очень часто эта борьба превращалась из «диспутов о вере» в борьбу с конкретными людьми, исповедовавшими ту или иную «неправославную религию», в ущемление их прав, причем не только права на свободу вероисповедания. Речь идет прежде всего о пресловутых «поляках и евреях» – словосочетание, которое в России конца XIX века стало синонимом слов «революционеры» и «внутренние враги».

Победоносцев, кажется, был тем, кого называют «природным антисемитом». В письме Достоевскому, которого он считал своим близким другом, Константин Петрович жалуется: «А что Вы пишете о жидах, то совершенно справедливо. Они все заполонили, все подточили, однако за них дух века сего. Они в корню революционно-социального движения и цареубийства, они владеют периодическою печатью, у них в руках денежный рынок, к ним попадает в денежное рабство масса народная, они управляют и началами нынешней науки, стремящейся стать вне христианства. И за всем тем – чуть поднимется вопрос об них, подымается хор голосов за евреев во имя якобы цивилизации и терпимости, т. е. равнодушия к вере. Как в Румынии и Сербии, так и у нас – никто не смей слова сказать о том, что евреи все заполонили. Вот уже и наша печать становится еврейскою. Русская Правда, Москва, пожалуй Голос – все еврейские органы, да еще завелись и специальные журналы: Еврей и Вестник Евреев и Библиотека Еврейская».

Отношение к евреям Победоносцева вполне разделял Александр III. (Впрочем, Константин Петрович был, разумеется, отнюдь не единственным антисемитом в его окружении). Он сделал антисемитизм частью своей государственной политики: для евреев вновь ввели «черту оседлости», им запрещалось строить свои дома в сельской местности, а тем, кто уже жил там, запрещалось переезжать из деревни в деревню, владеть землей и арендовать ее. В 1886 году в России введена процентная норма для приема евреев в высшие учебные заведения. В пределах черты оседлости процентная норма составляла для мужских гимназий и университетов в размере 10 % от всех учеников, в остальной части России – 5 %, в столицах – 3 %. Евреи больше не имели права участвовать в земских органах. Полиция активно проводила облавы в Петербурге, Москве и других запрещенных для жительства евреев городах. В 1891 году, когда губернатором Москвы стал брат царя великий князь Сергей Александрович, оттуда выселили около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет подряд.

Но и в черте оседлости евреи не могли чувствовать себя в безопасности. Вот отрывок из вполне официального документа – «Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1890 и 1891 годы»: «В черте постоянной еврейской оседлости евреи составляют преобладающее большинство в городах и местностях. Забрав в свои руки почти всю торговлю в населенных ими местностях, они производят ее, главным образом, по воскресеньям и праздничным дням в ущерб религиозно-нравственной жизни православных христиан. Обыкновенно пустующие в будние дни базары оживляются и переполняются народом в воскресные и праздничные дни. Все спешат туда в это время: кто за покупками, кто за возами продуктов и товара, торговля ведется с обманом, божбой и клятвами, винные ласки и питейные дома раскрываются для посетителей. Везде людно и шумно и только в Храме Божьем в эти дни пусто – нередко доносится сюда уличный шум пьяной бушующей толпы.

Подобные печальные картины дают, по справедливому замечанию Могилевского преосвященного, повод иноверцам глумиться и издеваться над православными, так недостойно проводящими праздничные дни. Перенесению базаров и ярмарок с воскресных и праздничных дней евреи всячески противодействуют… Для удержания базаров по праздникам и для привлечения крестьян в города и местечки, евреи, по заявлению Могилевского преосвященного, продают водку по праздникам дешевле и подают ее лучшего качества, чем по будним дням».

При этом надо учитывать, что согласно принятым законам евреи не могли заниматься сельским хозяйством, а следовательно, торговля – единственное легальное средство существования еврейских семей.

Далее Победоносцев описывает, как евреи, отпуская водку в долг, разоряют крестьян, как те, «вращаясь в атмосфере еврейских шинкарей, перенимают от них разные дурные пороки привычки: к обману, к воровству, клятво-преступничеству, сутяжничеству и проч.», евреи настраивают крестьян против местных священников, подговаривают их не платить за «требы» – священнодействия и молитвословия, таинства (крещение, исповедь, причащение на дому, елеосвящение, венчание), совершаемые священником по просьбе отдельных лиц, традиционно оплачиваемые заказчиком. Евреи развращают христианскою прислугу, рабочих на своих заводах. Кажется, само их существование угрожает русскому народу. И последствия такой государственной политики были вполне предсказуемы.

Еврейские погромы, до этого случавшиеся не чаще, чем раз в десятилетие (первый в 1821 году при императоре Александре I, затем – в 1859–1862 и в 1871 годах – при Александре II) теперь резко участились. В апреле – июле 1881 года по югу и юго-западу страны прокатилась волна нападений на еврейские поселения. Евреев грабили и убивали в Елисаветграде, в Херсонской губернии, в Киеве и Одессе, в Подольской и Черниговской губернии, в Варшаве. Сначала правительство обвиняло в погромах анархистов, потом заявило, что главная их причина – «вредной» экономической деятельности евреев, «еврейская эксплуатация». Мнение властей выразил Победоносцев: «Еврей – паразит, удалите его из живого организма, внутри которого и на счет которого он живет, и пересадите его на скалу, и он погибнет». А уже знакомый нам славянофил Иван Аксаков назвал погромы проявлением «справедливого народного гнева» против «экономического гнета евреев над русским населением». В 1890-х годах погромы возобновились и такого рода обвинения стали общим местом. Выступая в 1900 году, как гражданский представитель пострадавших от погрома евреев колонии Нагартово, недалеко от города Николаева, выдающийся русский адвокат Николай Петрович Карабчевский говорил: «Каждый раз, когда заходит речь о еврейских погромах, выдвигается обычный укор евреям в экономической эксплуатации русского населения, племенная и религиозная вражда подстегиваются затем в виде архитектурных украшений, и построенное обвинение считается законченым». Правительственные войска арестовывали погромщиков, их предавали суду, но общее направление национальной политики в отношении евреев Победоносцев определял так: «Одна треть – вымрет, одна – выселится, одна бесследно растворится в окружающем населении».

Не меньшие подозрения вызывали у него католики. «До очевидности ясно, – писал Победоносцев Александру III в ноябре 1881 года, – что противу России и русского дела предпринят теперь с запада систематический поход, которым руководит католическая церковная сила в тесном союзе с австрийским правительством и польской национальной партией. На западную границу нашу выслана целая армия ксендзов, тайных и явных, действующая по искусному плану для окатоличения и ополячения и пользующаяся искусно всеми ошибками и слепотой наших государственных деятелей, которые с улыбкой готовы уверять, что все спокойно».

* * *

Но не одни евреи и поляки имели веские причины быть недовольными политикой Александра III. Восстав не только на революционные идеи, завоевывавшие все большую популярность в гражданском обществе, но на дух рационализма и критицизма, царивший в некоторых слоях духовенства, Победоносцев ужесточил цензурные правила, усилил надзор за церковной наукой. Отец Павел Флоренский считал, что эта цензура имела для церкви в конечном счете самые негативные последствия: пострадала зарождавшаяся церковная журналистика, были ограничены права преподавательской корпорации и усилен утилитарно-прикладной характер духовного образования.

Но, разумеется, больше всего страдала от усиления цензуры светская печать и светское общество. Уже в 1882 году при активном участии Победоносцева образовано совещание четырех министров, которое имело право наложить административный запрет на любой печатный орган. За следующие три года закрыли 9 периодических изданий, и среди них знаменитые «Голос» и «Отечественные записки», создан список запрещенных книг, подлежащих изъятию из народных библиотек.

В 1890 году писательница и педагог Мария Константинова Цебрикова писала Александру III в открытом письме: «Законы моего отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа – и молчать. Свобода – существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия – и власти придется уступить»…

Далее она пишет о том, что образование доступно только богатым, что в университетах царит полицейский произвол, и испытав его на себе, молодежь волей-неволей приходит к революционным идеям. Заканчивалось письмо такими словами: «Вы, Ваше Величество, один из могущественнейших монархов мира; я рабочая единица в сотне миллионов, участь которых Вы держите в своих руках, и тем не менее я в совести своей глубоко сознаю свое нравственное право и свой долг русской сказать то, что сказала».

Легенда гласит, что прочитав это письмо, Александр бросил: «Отпустите старую дуру!». Это приказание «отпустить» вылилось в три года лишения свободы и запрет жить в университетских городах. Но все больше жителей России были готовы согласиться с Марией Константиновной.

Интересно, что в молодости, в 1860-х годах, Победоносцев сам обрушивался на цензуру с гневными филиппиками. Тогда он писал К.Д. Кавелину: «Цензура у нас стала просто черный кабинет… терзают и режут все печатное; циркуляры сыплются один за другим из П[етер] бурга… Литературе нашей очень плохо приходится». Теперь же, когда цензура оказалась в его руках, он оценил ее, как весьма полезный инструмент для сохранения таинственной «земной силы», которую Победоносцев считал основой благополучия и самого состояния государства. «Сила эта, которую близорукие мыслители новой школы безразлично смешивают с невежеством и глупостью, – писал он, – безусловно необходима для благосостояния общества. Разрушить ее – значило бы лишить общество той устойчивости, без которой негде найти и точку опоры для дальнейшего движения. В пренебрежении или забвении этой силы – вот в чем главный порок новейшего прогресса». Кажется, что в этом поклонении «земной силе» Победоносцев сближается с… Львом Толстым, отлучение которого от церкви он санкционировал.

* * *

Высокую оценку Александру III давал Сергей Юльевич Витте, он писал: «И вот является вопрос, если император Александр III, как многие думают, не был образованным человеком, ни во всяком случае не был ученым (а лица, которые его не понимали и не понимают и не знают, говорят, что он был даже неумным), – то чему же, если не уму – сердца, уму – души приписать такого рода мысли, какие были незыблемы у Императора Александра III? Разве не нужно уметь сознавать, уметь понять – не от разума, а скоре от царского сердца, – что страна, вверенная Ему Богом, не может быть великой без водворения промышленности? А раз у Императора Александра III было это сознание, Он твердо настаивал на введении протекционной системы, благодаря которой Россия ныне обладает уже значительно развитой промышленностью и несомненно все более и более двигается в этом отношении вперед и недалеко уже то время, когда Россия будет одною из величайших, промышленных стран».

Сам ли император Александр, его ли правительство, было достаточно разумным, чтобы приготовить для России не только «кнут», но и «пряник». Александр не собирался повторять ошибок не только своего отца, но и своего деда, он понимал, что экономически отсталая Россия станет легкой добычей для европейских стран. И в его царствование Россию ждал настоящий экономический бум. Когда он вступил на престол, в сберегательных кассах хранилось в общей сумме 10 000 000 рублей, а когда он умер, эта цифра возросла до 330 000 000 000. Европейскую часть России покрыла сеть железных дорог и началось строительство Транссибирской магистрали. По всей стране вырастали новые заводы, развивались угольные шахты Донбасса, нефтяные промыслы Баку. В Зимнем дворце провели телефон и электричество, в армии приняли на вооружение винтовку Мосина, пулемет «Максим» и наган.

Но по мере того, как росло благосостояние купцов, ремесленников и прочих членов «третьего сословия» Российской империи, росло и их желание оказывать влияние, на внутреннеполитический курс страны, участвовать в его управлении. Понимал ли Александр этот парадокс, понимал ли он, что сам закладывает бомбу под то здание самодержавия, которое он всю жизнь старательно укреплял? Нам известно только, что решать эту проблему он оставил сыну.


5

Я баловень судьбы… Уж с колыбели

Богатство, почести, высокий сан

К возвышенной меня манили цели, –

Рождением к величью я призван.

Но что мне роскошь, злато, власть и сила?

Не та же ль беспристрастная могила

Поглотит весь мишурный этот блеск,

И все, что здесь лишь внешностью нам льстило,

Исчезнет, как волны мгновенный всплеск?

Эти стихи написал Константин Константинович Романов, сын великого князя Константина Николаевича Романова и двоюродный дядя Николая II. Последний российский император никогда не писал стихов, но его мироощущение было еще более трагичным. Константин, по крайней мере, мог надеяться стяжать заслуженную славу поэта. Николай же с ранних лет знал, что его судьба – быть Российским самодержцем, и воспринимал свой удел как великую честь, но одновременно и как тяжкую ношу, которую должен во что бы то ни стало нести с достоинством. Великий князь Александр Михайлович пишет, что осенью 1916 года его поразил фатализм Николая и передает такой отрывок из их беседы:

«– Господь Бог доверил тебе сто шестьдесят миллионов жизней. Бог ожидает от тебя, чтобы ты ни перед чем не останавливался, чтобы улучшить их участь и облегчить их счастье. Ученики Христа никогда не сидели, сложа руки. Они шли из края в край, проповедуя слово Божье языческому миру!

– На все воля Божья, – медленно сказал Никки. – Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу.

Это были его последние слова. Никакие предостережения не имели на него действия. Он шел к пропасти, полагая, что такова воля Бога».

Нам неизвестно, насколько точно воспроизводит этот разговор Александр Михайлович. Что он запомнил, а что домыслил потом, уже зная о трагической развязке. Однако Николай неоднократно упоминал о том, что он родился в день, когда в церкви поминают Иова. Очевидно этот факт значим для него, стал частью его «внутренней легенды» и об этой легенде мы также знаем очень мало. Николай был скрытен. Его, как и многих цесаревичей семьи Романовых, с детства заставляли вести дневник – считалось, что это приучает ребенка, а затем юношу к самоанализу и самоконтролю. Когда читаешь дневник юного Николая, поражает его холодность. Он точно и по всей видимости правдиво фиксирует все события своей жизни, но почти не пишет оценок, а если и упоминает о своих эмоциях, то делает это очень скупо, «в рамках приличий», словно подтверждает, что чувствовал именно то, что ему было положено чувствовать, чего он него ожидали. Когда он стал самодержцем, министры жаловались, что, докладывая императору, были твердо уверены, что он соглашается с ними, а потом получали по почте распоряжение подать заявление об отставке. Если Александра I называли «русским сфинксом», то еще больше заслуживал этого прозвище Николай. В обществе его часто считали тряпкой, полностью подчиненным воле жены. Но иностранные политики отмечали, что волю русского царя нельзя недооценивать. Он не любит ее демонстрировать, но это отнюдь не значит, что ее нет.

С Победоносцевым Николай поступил в своем стиле – внешне уважительно, но по сути – неожиданно и жестко, почти жестоко. По крайней мере, именно так считал Сергей Юльевич Витте, относившийся как к Александру III, так и к Победоносцеву с глубоким уважением. «Можно иметь различные мнения о деятельности Победоносцева, – писал он, – но несомненно, что он был самый образованный и культурный русский государственный деятель, с которым мне приходилось иметь дело. Он был преподавателем Цесаревича Николая, Императора Александра III и Императора Николая II. Он знал Императора Николая с пеленок, может быть, поэтому он и был о Нем вообще минимального мнения. Он Ему много читал лекций, но не знал, знает ли его ученик что либо или нет, так как была принята система у ученика ничего не спрашивать и экзамену не подвергать. Когда я еще не знал Николая II, когда я только что приехал в Петербург и скоро занял пост министра путей сообщения и спросил Победоносцева: „Ну, что же Наследник занимается прилежно, что Он собою представляет как образованный человек?“, то Победоносцев мне ответил: „Право не знаю, на сколько учение пошло впрок“».

* * *

Но мы забежали вперед. Когда еще был жив император Александр III, Победоносцев преподавал Николаю курс юридических наук. Выбор этот вполне логичный – хотя многие отмечали, что с конца 1880-х годов император все реже прислушивался к старому наставнику, все же Александр всецело ему доверял, а тот слыл прекрасным преподавателем. Но задушевной близости между учителем и учеником на этот раз не возникло. Не сблизила их и общая потеря – смерть Александра III. Николай воспринимал эту смерть как страшную и неожиданную потерю, и, кажется, не чувствовал себя готовым к свалившейся на него ответственности. По-видимому, он нашел утешение в мысли, что на то была Божья воля, а раз так, то он просто не может совершать ошибок, как миропомазанный самодержец, он получил власть из рук Бога, а значит Бог счел его достойным и отныне будет его вразумлять.

Победоносцев же в свою очередь решил, что вразумлять юного наследника – это его долг. В такой ситуации конфликт неизбежен, хотя, возможно, он и не «проговаривался» ни одним из его участников.

Александр III скончался 20 октября [1 ноября] 1894 года в Ливадийском дворце в Крыму. В начале января 1895 года Победоносцев представляет Николаю записку об основах внутренней политики, которая должна укрепить в молодом царе веру в то, что система управления, которой придерживался его отец, остается наилучшей, соответствует сокровенным чаяниям русского народа и не нуждается в усовершенствованиях. А в апреле следующего года Победоносцев произносит речь на собрании Императорского Российского исторического общества, посвященную памяти покойного императора. Для него эта речь – дань уважения старому другу и одновременно поучение его юному сыну. Необходимо было еще раз расставить все точки над «i», зафиксировать то, каким курсом будет далее двигаться Россия, что должен делать новый император, чтобы стать достойным памяти отца. Снова упоминался «простой народ», «живые русские люди», им противопоставлялись «инородческий элемент», которому следовало «не уступать», и заблуждающиеся интеллектуалы, увлеченные «отвлеченными идеями». Об этом чтении сохранилась дневниковая запись А.А. Половцова от 6 апреля 1895 года: «Победоносцев прочитал речь, в которой при весьма изящной внешней литературной форме изложил те свои политические идеалы нетерпимости, односторонности, насилия, эгоизма и непонимания высших человеческих стремлений, хвастаясь тем, что он и его единомышленники успели наполнить ими голову покойного Государя. Очевидно, то было назидание юному монарху идти по тому же грустному пути».

Хотя и очень почтительно, но Константин Петрович пытается оказывать на нового императора давление. С Александром это получалось. Он, по-видимому, был достаточно «толстокож» и не чувствовал никакой угрозы своему авторитету, когда его учитель по старой памяти переходил на менторский тон. Совсем не то – Николай. По-видимому, давление особенно завуалированное было как раз тем, что он умел превосходно распознавать и чего на дух не переносил. Тот же Витте приводит еще и такое мнение о юном Николае – «это будет нечто вроде копии Павла Петровича, но в нашей современности». Имелась в виду взбалмошность и почти театральная рыцарственность Павла, но Николай ни в малейшей степени взбалмошен или театрален, тогда болезненная подозрительность несчастного сына Екатерины? Очень может быть.

Поначалу, кажется, что Николай с благодарностью принимает наставления учителя. На встрече с представителями земств перед коронацией он сказал: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все силы благу народному, буду охранять начала самодержавия также твердо и неуклонно, как охранял их мой незабвенный покойный родитель». Слова «бессмысленные мечтания» вызвали бурную реакцию, они показались слушателям оскорбительными. Позже приближенные царю лица уверяли, что он просто оговорился, и на самом деле хотел сказать «беспочвенные», но и это звучало не многим лучше.

Но Победоносцев не унимается. Он начинает давать Николаю советы по поводу назначения министров. «Больше всего он боялся, чтобы император Николай по молодости своей и неопытности не попал под дурное влияние», – пишет Витте и рассказывает, как Николай, обсуждая с ним назначения, говорил со смехом, что Константин Петрович отозвался о кандидатах так: «Плеве – подлец, а Сипягин – дурак». И тем не менее Вячеслав Константинович Плеве в 1894 году назначен Государственным секретарем и Главноуправляющим кодификационной частью при Государственном совете. Дмитрий Сергеевич Сипягин 1 января 1894 года стал товарищем министра внутренних дел, а еще через шесть лет – министром. Карьеры обоих успешно продолжались до самой их смерти: оба позже погибли от рук левых эссеров. Сипягин – в 1902 году, а Плеве, сменивший его на посту министра внутренних дел, спустя еще два года.

Затем встает вопрос о престолонаследии. У императора и императрицы одна за другой рождаются четыре дочери, а наследника все нет. Нужно решить, можно ли передать престол старшей дочери, Ольге. Победоносцев высказывается категорически против, на этот раз Николай с ним соглашается, и цесаревичем становится его младший брат Георгий. Однако вскоре рождается долгожданный сын и, кажется, что этот вопрос решился сам собой. Правда, новый наследник болен гемофилией, но этот факт пока скрывают. Императорская чета связывает рождение мальчика с посещением мощей Серафима Саровского и хочет официально провозгласить его святым. Витте пишет: «Об этом эпизоде мне рассказывал К.П. Победоносцев так: Неожиданно он получил приглашение на завтрак к Их Величествам. Это было неожиданно потому, что К. П. в последнее время пользовался очень холодными отношениями Их Величеств, хотя он был один из преподавателей Государя и Его Августейшего батюшки. К. П. завтракал один с Их Величествами и после завтрака Государь в присутствии Императрицы заявил, что он просил бы К. П. представить Ему ко дню празднования Серафима, что должно было последовать через насколько недель, указ о провозглашении Серафима Саровского святым. К. П. доложил, что святыми провозглашает Святейший Синод и после ряда исследований, главным образом, основанных на изучении лица, который обратил на себя внимание святою жизнью и на основании мнений по сему предмету населения, основанных на преданиях. На это Императрица соизволила заметить, что „Государь все может“. Этот напев имел и я случай слышать от Ее Величества по различным поводам. Государь соизволил принять в резон доводы К. П. и последний при таком положении вопроса покинул Петергоф и вернулся в Царское Село, но уже вечером того же дня получил от Государя любезную записку, в которой он соглашался с доводами К. П., что этого сразу сделать нельзя, но одновременно повелевал, чтобы к празднованию Серафима в будущем году Саровский старец был сделан святым. Так и было исполнено. Государь и Императрица изволили ездить на открытие мощей. Во время этого торжества было несколько случаев чудесного исцеления. Императрица ночью купалась в источнике целительной воды. Говорят, что были уверены, что Саровский святой даст России после четырех Великих Княжен наследника. Это сбылось и окончательно и безусловно укрепило веру Их Величеств в святость действительно чистого старца Серафима. В кабинете Его Величества появился большой портрет – образ святого Серафима. Во время революции, после 17-го октября, обер-прокурор Святейшего Синода, князь А.Д. Оболенский, несколько раз мне стенал, что черногорки все вмешиваются в духовные дела и мешают Святейшему Синоду и что как-то раз по этому предмету он заговорил с Его Величеством о святом Серафиме Саровском, на что Государь ему сказал: „Что касается святости и чудес святого Серафима, то уже в этом я так уверен, что никто никогда не поколеблет Мое убеждение. Я имею к этому неоспоримые доказательства“». Скорее всего, Победоносцев был также недоволен «произволом» Николая в этом вопросе, а Николай в свою очередь был недоволен тем, что Константин Петрович осмелился ему возражать и запомнил это, по своему обыкновению, не высказав прямо своего недовольства.

Победоносцев уже не молод. Поначалу казалось, что его уход будет подобен заходу солнца – он тихо «опустится за горизонт», оставив после себя постепенно меркнущий свет. Достойный конец пути для патриарха, но все получилось совсем не так.

В 1905 году Победоносцев готовит документы к предстоящему Собору Русской церкви, которую он представляет Святейшему Синоду 28 июня 1905 года. Но вся страна охвачена волнениями, которые позже назовут «первой русской революцией» или «революцией» 1905 года. Николай предлагает Витте пост премьер-министра. По инициативе Сергея Юльевича составлен Манифест 17 октября, даровавший основные гражданские свободы и вводивший институт народного представительства – Государственную думу. Победоносцев назначен главой комитета, которому поручено уточнить формулировки этого манифеста. Для Константина Петровича это крушение всего, во что он верил на протяжении всей своей жизни.

Витте пишет: «Вернувшись 17 октября к обеду домой, я на другой день должен был снова поехать в Петергоф, чтобы объясниться относительно министерства. Одобрение моей программы в форме резолюции „принять к руководству“ и подписание манифеста 17 октября, который в высокоторжественной форме окончательно и бесповоротно вводит Россию на путь конституционный, т. е. в значительной степени ограничивающий власть Монарха и устанавливающий соотношение власти Монарха и выборных населения, отрезал мне возможность уклониться от поста председателя совета министров, т. е. от того, чтобы взять на себя бразды правления в самый разгар революции.

Таким образом, я очутился во главе власти вопреки моему желанию после того, как в течение 3–4 лет сделали все, чтобы доказать полную невозможность Самодержавного правления без Самодержца, когда уронили престиж России во всем свете и разожгли внутри России все страсти недовольства, откуда бы оно ни шло и какими бы причинами оно ни объяснялось. Конечно, я очутился у власти потому, что все другие симпатичные Монаршему сердцу лица отпраздновали труса, уклонились от власти, боясь бомб и совершенно запутавшись в хаосе самых противоречивых мер и событий…

 

С.Ю. Витте



В Петергофе я успел объясниться только по следующим вопросам. Во-первых, было решено, что обер-прокурор Победоносцев оставаться на своем посту не может, так как он представляет определенное прошедшее, при котором участие его в моем министерстве отнимает у меня всякую надежду на водворение в России новых порядков, требуемых временем.

Я просил на пост обер-прокурора Святейшего Синода назначить князя Алексея Дмитриевича Оболенского. С какою легкостью Государь расставался с людьми и как Он мало имел в этом отношении сердца, между тысячами примеров может служить пример Победоносцева.

Его Величество сразу согласился, что Победоносцев остаться не может, и распорядился, чтобы он оставался в Государственном совете, как рядовой член, и на назначение вместо него князя Оболенского. Затем мне пришлось ходатайствовать, чтобы за Победоносцевым осталось полное содержание и до его смерти, чтобы он оставался в доме обер-прокурора на прежнем основании, т. е. чтобы дом содержался на казенный счет. Я кроме того заезжал к министру двора обратить его внимание на то, чтобы со стариком поступили возможно деликатнее, и чтобы Его Величество ему Сам сообщил о решении частно.

Если бы я об этом не позаботился, то Победоносцев просто на другой день прочел бы приказ о том, что он остается просто рядовым членом Государственного совета, и баста».

После отставки Победоносцев прожил еще два года и скончался 10 [23] марта 1907 года. На его похоронах члены императорской семьи не присутствовали.

* * *

Из многочисленных эпитафий, появившихся после смерти Константина Петровича, самая впечатляющая принадлежит Николаю Александровичу Бердяеву. Русский философ упрекает покойного ни много, ни мало в… нигилизме.

«Победоносцев – знаменательный тип: искренний идеолог нашего исторического нигилизма, нигилистического отношения русской официальной Церкви и государства к жизни… – пишет он. – Какая основная черта Победоносцева, его „умопостигательный характер“? Неверие в силу добра, неверие чудовищное, разделяемое русской официальной Церковью и русским государством. Сила Победоносцева, непостижимая власть этого человека над русской жизнью в том и коренилась, что он был отражением исторического русского неверия, исторического русского нигилизма сверху. Нигилистическое отношение к человечеству и миру на почве религиозного отношения к Богу – вот пафос Победоносцева, общий с русской государственностью, заложенный в историческом Православии. Победоносцев был религиозный человек, он молился своему Богу, спасал свою душу, но к жизни, к человечеству, к мировому процессу у него было безрелигиозное, атеистическое отношение, он не видел ничего божественного в жизни, никакого отблеска Божества в человеке; лишь страшная, зияющая бездна пустоты открывалась для него в мире, мир не был для него творением Божьим, он никогда не ощущал божественности мировой души. Этот призрачный, мертвенный старик жил под гипнозом силы зла, верил безгранично во вселенское могущество зла, верил во зло, а в Добро не верил, Добро считал бессильным, жалким в своей немощности. Он – из числа загипнотизированных грехопадением, закрывшим бытие, отрезавшим от тайны Божьего творения».

* * *

Если в начале этой главы прозвучали хорошо знакомые всем строки Блока, то закончить ее я хочу… стихами самого Победоносцева, в которых он, с гораздо меньшим талантом, но по-видимому, искренне выражает свое credo. Именно таким мудрым ретроградом, вероятно, он хотел бы запомниться своим потомкам.

Срывая с дерева засохшие листы,

Вы не разбудите заснувшую природу,

Не вызовете вы, сквозь снег и непогоду,

Весенней зелени, весенней теплоты!

Придет пора – тепло весеннее дохнет,

В застывших соках жизнь и сила разольется,

И сам собой лист засохший отпадет,

Лишь только свежий лист на ветке развернется.

Тогда и старый лист под солнечным лучом,

Почуяв жизнь, придет в весеннее броженье:

В нем – новой поросли готовится назем,

В нем – свежий сок найдет младое поколенье…

Не с тем пришла весна, чтоб гневно разорять

Веков минувших плод и дело в мире новом.

Великого удел – творить и исполнять:

Кто разрушает – мал во царствии Христовом.

Не быть тебе творцом, когда тебя ведет

К прошедшему одно лишь гордое презренье.

Дух создал старое: лишь в старом он найдет

Опору твердую для нового творенья.

Ввек будут истинны – пророки и закон,

В черте единой – вечный смысл таится,

И в новой истине лишь должно открыться,

В чем был издревле смысл великий заключен.

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.