logo
 

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

 

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

В Латинской Америке мы сталкиваемся с самыми высокими уровнями централизации, широкой распространенностью феномена приматных городов, неразвитостью реальных федеративных принципов управления (следует заметить, однако, что многие государства здесь номинально являются федеративными, а несколько унитарных государств региона в прошлом пытались сформировать или стать частью жизнеспособных федераций), высоким уровнем моноцефальности, характерной для урбанистических сетей этого региона. Например, треть населения Чили живет в Сантьяго, и треть населения Аргентины живет в Буэнос-Айресе.

Сверхцентрализация находит свое выражение в целом ряде показателей и индикаторов: высокий уровень концентрации ресурсов в центре, отсутствие выборности региональных и местных органов власти, значительное превосходство доли федеральных расходов в совокупном государственном бюджете над местными расходами. Все эти показатели характерны практически для всех государств Южной Америки. В этот же латиноамериканский урбанистический контекст укладывается Мексика и государства Центральной Америки в силу особенностей общей колониальной истории всех этих государств.

Американские урбанологи Себастьян Галиани и Сукко Ким в своем чрезвычайно информативном и интересном исследовании феномена первенствующих, или приматных, городов в Латинской Америке, основанном на анализе корреляций между приматностью города и различными политическими и экономическими переменными (федеративностью, столичностью, демографическими параметрами, доходом на душу населения и тому подобными показателями), приходят к следующим важным выводам.

В Латинской Америке статус политических столиц в гораздо большей степени отражает и определяет урбанистическую концентрацию населения, чем в Северной Америке. По их подсчетам, в то время как статус национальной столицы в странах Латинской Америки (в исследовании рассматривается 18 стран) увеличивает столичный город примерно на 232 %, в Канаде и США эти показатели составляют соответственно 154 и 175 %. В таких латиноамериканских странах, как Аргентина, Колумбия и Перу, этот показатель значительно выше – более 300 %, а в Мексике он достигает даже 495 %.

Причиной этого различия американские урбанологи считают уровень концентрации политической власти, который был предопределен колониальной историей стран Латинской Америки и, прежде всего, испанскими традициями сверхцентрализации. Португальские политические традиции, по их мнению, были не столь жесткими, что определило гораздо менее централизованную систему политической власти в Бразилии. Напротив, в англосаксонских колониях Нового Света столицы размещались в небольших городах, часто в географическом центре штатов; политическая власть при этом была гораздо более децентрализована. Среди иных важных причин сверхцентрализации называются высокий уровень коррупции, экономика, ориентированная на извлечение позиционной ренты, зависимость экономики и бизнеса от особых лицензий на экспортно-импортные операции, право на выдачу которых сосредоточено в руках столичных чиновников.

Дополнительной важной особенностью столиц Латинской Америки, которые отличают ее от стран Азии и Африки, является то, что испанцы руководствовались, прежде всего, политическими, а не экономическими мотивами в расположении колониальных столиц всего континента. Экономические соображения играли главную роль в расположении столиц только в нескольких случаях, когда столицы оказывались в портовых городах. Например, в случае Перу испанцы отказались от древней инкской столицы Куско и переориентировали урбанистическую иерархию на Лиму, так как на тихоокеанском побережье Перу было много полезных ископаемых в противоположность мексиканскому атлантическому побережью, практически бесполезному с этой точки зрения. Первой столицей Гондураса на короткое время стал приморский город Трухильо, однако вскоре столица была отодвинута вглубь страны сначала в Комаягуа, а много позже в Тегусигальпу. Приморская столица была оставлена во многом из-за опасений по поводу карибских пиратов и возможных атак других колониальных держав, активных в Карибском море. Любопытно отметить, что сравнительно недавно возникла идея о возрождении Трухильо и превращении города в центрально-американский Гонконг.

Однако в большинстве случаев, как уже было сказано, в западном полушарии испанцы предпочитали опираться на уже существующую урбанистическую иерархию и сложившиеся связи и традиции политической субординации доколумбовой Америки и редко создавали новые портовые колониальные столицы, как это было более характерно для Азии и Африки. В случае Мексики была выбрана ее старая внутренняя столица (Мехико), которая уже в течение столетий индейской предыстории выступала в качестве политического центра. Таким же образом сложилась ситуация со столицами Колумбии (Богота) и Боливии (Сукре), а также со столицами практически всех государств Центральной Америки – Никарагуа, Гватемалы, Сальвадора, Гондураса и Коста-Рики. В этой закрепленности столиц в глубине материка, часто в старых политических центрах доколумбовой Америки, видимо, состояла одна из причин относительной редкости переносов столиц в Латинской Америке в сравнении с другими регионами мира, куда проник колониализм. Те переносы столиц, которые здесь происходили, были связаны, прежде всего, с внутренними факторами: необходимостью достижения компромисса между важнейшими политическими центрами (Никарагуа) или противостоянием сторонников независимости или федеративных или имперских образований (в Коста-Рике столица была перенесена в 1823 году в результате гражданской войны из Картаго, который тяготел к Мексике, в Сан-Хосе, жители которого выступали за независимость страны).

Можно назвать и ряд иных причин. Жители латиноамериканских колоний были гораздо более тесно интегрированы с метрополией лингвистически, этнически и религиозно. Противостояние колонизаторам и их культуре, как чему-то совершенно чуждому эндогенным обществам и культурам, здесь было гораздо менее интенсивно. В силу креолизации и метисизации населения здесь не так сильно был развит этнический национализм. В целом в испанской Америке отсутствовали многие из тех форм и формул колониальной зависимости и противостояния, которые доминировали и мотивировали переносы столиц в странах Азии и Африки.



Бразилия

Мысль о необходимости переноса столицы Бразилии в глубинные районы страны была озвучена уже в конце XVIII века борцами за независимость государства. Первые две столицы Бразилии виделись ими как города, отмеченные знаками и символами португальского колониального господства. Сальвадор был столицей до 1763 года и служил центром плантационного хозяйства, где культивировались сахарный тростник и кофе. Рост Рио-де-Жанейро и переезд туда столицы были связаны, прежде всего, с экономическими причинами – освоением месторождений полезных ископаемых в Минас-Жерайсе, а также с удобствами бухты. Однако в обоих случаях столицы Португалии располагались на Атлантическом побережье страны, где концентрировалась экономическая деятельность и где вся система хозяйства была ориентирована на вывоз сырья в метрополию.

В 1950-е годы идеи о необходимости более сбалансированного развития страны и освоения огромных территорий внутри материка, где решено было построить новую столицу государства, обрели новую актуальность и стали широко обсуждаться в политических и публичных кругах. Новый город должен был стать точкой роста в сертане, пустынных и засушливых областях государства. Вдохновителем, пропагандистом и энергичным энтузиастом этой идеи, которая приобрела огромную популярность, стал президент страны Жуселину Кубичек. Градостроительные планы новой столицы осуществили архитекторы Оскар Нимейер и Лусиу Коста.

Другим важнейшим мотивом строительства новой столицы и главной темой ее архитектурного плана стала идея социального преобразования страны, которая воплотилась также в утопической концепции архитектуры. Концепция Бразилиа во многом опиралась на модернистские идеи Ле Корбюзье о потенциале социальной трансформации, который таится в самой концепции города. Если прежние социальные теоретики считали, что город является продуктом исторического развития народа, то, с точки зрения модернистов, архитектура вновь спланированного города и его устройство должны были служить планом, архетипом и схемой для развития всей нации. Особенно это относилось, конечно, к столичному городу. Старые города не только мумифицируют устаревшие архитектурные и художественные стили, но и увековечивают формы общественного неравенства и несправедливости. Поэтому архитектура – и в частности строительство совершенно новых городов и столиц – должна была стать одним из важнейших средств социальной инженерии и революционного преобразования общества и мира в целом.

Подобно многим другим социальным идеям (например, коммунизму), выросшим на ниве Просвещения, модернистские идеи такого рода находили гораздо более горячий и практический отклик, а также более благоприятную и отзывчивую среду для своего осуществления и не в Европе, а за ее пределами, особенно в таких странах, как Россия, Мексика, Бразилия или Индия, где и были впервые опробованы некоторые из наиболее радикальных социальных экспериментов. Не стала исключением и новая концепция столичного города.

Бразилиа стала одной из немногих практических реализаций модернистских идей и принципов Корбюзье. Урбанистическая архитектура новой столицы должна была стать прологом если не социальной революции, то во всяком случае глубокой социальной трансформации всего бразильского общества. В этой архитектуре должны были воплотиться принципы того, как люди должны жить, а не того, как они на данный момент живут. Вероятно, не случайно авторами этого проекта стали люди, которые были не только последователями Корбюзье, но и марксистами. Коста и Немейер полагали, что вся страна должна строиться по образу и подобию столицы, которую они решили создать. Именно в силу этих причин Умберто Эко назвал Бразилиа «городом надежды и последней утопией XX века».

Пророком нового города – во всяком случае так гласит легенда – считается итальянский священник и католический святой Джованни Боска, который якобы еще в 1883 году в одном из своих профетических видений пророчествовал о возникновении в южном полушарии между 15 и 20 параллелями совершенно новой цивилизации, где потекут молоко и мед. В недрах земли там, говорил Боска, сокрыты золотые сокровища.

В основу плана Бразилиа была положена монументальная традиция в архитектуре. Здесь были возведены ансамбли новых зданий с чрезвычайно оригинальной конструкцией и множеством открытых пространств, которые создавали ощущение свободы, полета и раскрепощенности. По оценке одного критика, впрочем, довольно типичной, «ансамбль правительственных зданий создает атмосферу близкую к сновидению». Сам план улиц включал в себя образ летящего аэроплана, воплощая метафору полета в самой топографии города. Модернистский проект Бразилиа и общий план города, по мнению очевидцев, отличаются картезианской элегантностью и нечувствительностью ко времени и переменам. Новая столица проецирует на всю страну свою просветительскую миссию организации и стимулирования технологии и инноваций.

Интересно отметить, что через голову модернистского проекта бразильский проект нового города перекликается также и с городом Эль-Амарна в Древнем Египте, столицей религиозного реформатора, фараона Эхнатона. Эту египетскую составляющую и солнечный символизм Бразилии связывают с путешествием президента Кубичека в Луксор в 30-е годы. В этом контексте в некоторых опорных конструкциях и символах города прочитывается двойной смысл. Например, перекрестье в плане города служит символом не только аэроплана, но и ибиса, птицы египетского бога Хороса. Здание Национального конгресса с двумя огромными колоннами и двумя куполами воплощает поднимающееся солнце и луну. Каждый год 21 апреля, в годовщину основания Бразилиа, солнце поднимается точно между двумя этими зданиями и лучи света подтверждают солнечную и магическую – египетскую – миссию новой столицы.

Оценки успешности проекта и Бразилиа как города в обширной литературе, ему посвященной, были и остаются весьма двойственными.

Известный футурист Маккинли Конуэй в своей книге «Глобальные суперпроекты, которые формируют наше будущее» признал его лучшим правительственным проектом в недавней человеческой истории. ЮНЕСКО включил город в список всемирного наследия человечества. До сих пор нередко звучат весьма восторженные отзывы о замысле города и его архитектурном стиле. Например, Клаудио Куэйроз, профессор Бразильского университета, охарактеризовал этот проект как «момент истины» в человеческой истории:

Строительство Бразилиа было моментом истины в истории человечества. Это был такой процесс, в который словно были вовлечены одновременно Микеланджело и Леонардо и в котором как будто была воплощена максима Людвига Витгенштейна о том, что эстетика и этика суть одно и то же. Бразилиа – это синтез всего человеческого знания.

Куэйроз далее характеризует Бразилиа как нормативный проект не только города, но и поведения его граждан, вероятно, следуя концепции Корбюзье о потенциале города в плане морально-политической трансформации общества и даже нравственных норм.

Критики новой столицы Бразилии, особое место среди которых занимает Холстон и его блестящая книга «Антропологическая критика Бразилии», часто обращают внимание на безжизненность ее улиц, отсутствие теплоты, формализм и отчуждающие эффекты грандиозных зданий, угрюмую монотонность одинаковых суперблоков. Они также говорят об отсутствии нормальных пешеходных зон и улиц, полноценной городской среды, а также стандартизации и унификации жизненных пространств. Авторитарное урбанистическое планирование, по мнению этих критиков, привело к возникновению дорогостоящих и непрактичных зданий, нечувствительных к времени и социальным изменениям.

Другим важным недостатком города также называют его однозначную привязанность к отжившему свое время архитектурному стилю. Столица Бразилии стала своего рода мавзолеем архитектурной идеологии модернизма.

Бразилиа также не удалось осуществить планы социальной трансформации и достичь утопических целей социальной гармонии. Как известно, в свое время Коста и Немейер мечтали построить город без характерных для Рио фавел, нищеты и социального разделения. Однако общественное неравенство воспроизвелось в структуре расселения нового города. Более того, по некоторым оценкам, Бразилиа стала самым социально сегрегированным местом в стране. Бедноте позволили жить только в городах-спутниках Бразилиа, находящихся на расстоянии от 8 до 45 км от новой столицы. Таким образом, воплощение планов произошло как бы за счет самих целей, которые вдохновляли строителей города (впрочем, как Нимейер, так и Коста впоследствии обычно отрицали наличие тех широких и масштабных задач социальной трансформации, которые им приписывали). По мнению многих критиков, новая урбанистическая формация воспроизвела худшие черты старой на новом месте.

Экономисты также обращают внимание на то, что планы освоения новых регионов осуществились в весьма ограниченных пределах. Во всяком случае далеко не все урбанологи и экономисты готовы признать экономическую эффективность и оправданность новой столицы. Кроме того, критики указывают на то, что Бразилиа не удалось в достаточной степени разгрузить Рио от экспоненциального роста и загруженности транспортных магистралей.

Наконец, существует даже мнение о том, что Кубичек стремился не столько создать дополнительные точки роста, сколько изолировать политическую элиту страны от социальных протестов в Рио. Такое предположение – любопытное, но весьма сомнительное с точки зрения автора – высказал, в частности, Клаудио де Магалкес, лондонский профессор градопланирования. Через три года после переезда, замечает Магалкес, к власти в стране пришли военные, для которых была крайне желательна изоляция новой столицы от социальных протестов и весьма благоприятна возможность ограничивать доступ к городу через закрытие аэропорта.

Промахи и неудачи кажутся этим критикам тем более досадными, что огромные затраты, которые высасывали ресурсы из общего бюджета государства в течение нескольких лет, могли бы служить для развития других областей и для удовлетворения более насущных потребностей страны.

Тем не менее, несмотря на все перечисленные неудачи, вряд ли можно считать строительство Бразилиа тем фиаско, которым его иногда объявляют. В действительности, как уже было отмечено, оценки нового города далеки от однозначности даже среди экспертов в одной и той же области. Сегодня большинство обозревателей и ученых считают строительство новой столицы умеренным успехом. В 1998 году в некрологе Лусиу Коста журнал «Экономист», обычно чрезвычайно скептичный и сдержанный в своей оценке крупных государственных проектов и особенно проектов, относящихся к смене столиц, писал:

Через сорок лет после своего создания Бразилиа не так далека от идеала Косты – города монументального, но удобного. Здания из цемента и стекла мало износились; экономика процветает. Правда, это не так уж и удивительно, учитывая, что основным бизнесом столицы является управление. Доход на душу населения в федеральном округе превосходит любой другой штат Бразилии. Среднему классу город предлагает чистый воздух и множество зеленых зон… и что чрезвычайно важно – уровень преступности здесь значительно ниже, чем в Рио или Сан-Паулу. Но самое главное, Бразилиа удалось сделать то, для чего она возводилась, – перенести центр тяжести страны на ее внутренние районы, после того как в течение 450 лет поселенцы жались к океанскому побережью. Тот регион, который в системе бразильской статистики называется центрально-западным районом, стал самым быстрорастущим районом страны, известным большим производством сои. В 1995 году продажи сои составляли 7,3 % ВНП страны против 2,4 % в 1959 году.

Эта похвала журнала чрезвычайно важна и необычна. Бразилиа действительно стала не только столицей, но и одним из важных полюсов в развитии бизнеса. Кроме того, этот новый полюс, несомненно, перенаправил значительные миграционные потоки населения, которые бы в противном случае двинулись в Рио: с 1959 года город вырос до 1,8 миллиона жителей. Но что особенно важно – и этот фактор вряд ли можно просчитать – новая столица, согласно некоторым опросам, способствовала формированию новой идентичности бразильцев и стала важнейшей вехой в процессе национального строительства.

Перенос, который сам стал не только инструментом, но и в какой-то степени актом национального строительства, был осуществлен в кратчайшие сроки, особенно впечатляющие, учитывая масштабы этого грандиозного проекта. Многие наблюдатели обращали внимание также на спонтанность и народную волю, в которой идея новой столицы нашла сильный эмоциональный отклик. Автор довольно старого обзора столичных городов Элдридж иронически заметил: «Если бы Кубичек затеял сначала серию длинных социальных и экономических исследований на эту тему, скорее всего новый город так никогда бы и не возник». И, думаю, в этом замечании есть доля правды. Именно из-за этого вопреки перенос столицы Бразилии вдохновлял и до сих пор служит моделью для многих градостроительных проектов и переносов столиц в десятках странах мира, далеко не только латиноамериканских.

Факторы успеха бразильского эксперимента включали в себя в том числе и следующие компоненты: широкую народную поддержку этого плана, наличие строгих графиков и сроков осуществления различных фаз строительства и переезда в новый город разных органов власти и учреждений, энтузиазм и сосредоточенность руководства страны на осуществлении планов и участие в нем ведущих мировых архитекторов с оригинальными архитектурными и социальными видениями.



Чили

В Чили стареющий генерал Аугусто Пиночет перенес парламентские функции из столицы Сантьяго в Вальпараисо.

Важно подчеркнуть, что Чили является одной из самых урбанизированных стран Латинской Америки. В 1995 году около 86 % жителей страны жили в городах и свыше половины всего населения проживало в двух центральных областях – Сантьяго и Вальпараисо. В столице страны Сантьяго проживало 5,07 млн жителей, а вместе с пригородами – 5,6 млн. Население Вальпараисо, главного порта Чили и места пребывания Национального конгресса, в 1995 году насчитывало 282,2 тыс. человек. Учитывая такие значительные диспропорции в размерах городов, решение Пиночета было, видимо, вполне разумным и своевременным.



Аргентина

В 1987 году Национальный конгресс Аргентины по инициативе президента Альфонсина одобряет закон о переносе столичных функций из Буйнос-Айреса в северо-восточную Патагонию, где путем консолидации двух небольших поселений– Виедмы и Кармен-де-Патагонес – должна была возникнуть новая федеральная столица.

Целью этого переноса была главным образом разгрузка Буэнос-Айреса, где к тому моменту уже жил каждый третий аргентинец. Как и в Бразилии, смена столицы должна была служить также и более амбициозным целям социальной трансформации аргентинского общества, направленной на осуществление трех задач: борьбе с существующей концентрацией всех функций в Буэнос-Айресе; стимуляция развития на периферии Аргентины, особенно на северо-востоке и на юге страны, и создание особого центра роста в самой Патагонии; трансформация неэффективной государственной бюрократии.

Первым мероприятием в этом процессе должна была стать передислокация около 15000 правительственных чиновников на новое место. Было также запланировано, что к 1995 году в новой столице будут жить 315 000 человек, а к 2025 году – 554000. Бюджет переноса приближался к 5 миллиардам, которые должны были быть израсходованы в течение 12 лет. Ожидалось, что половина этих средств будет потрачена из государственных фондов, а другая половина – из частных. Тем не менее высокая стоимость проекта и смена правительства положила конец этим планам. Проект был заморожен, хотя к нему часто апеллируют в текущих политических дебатах.



Венесуэла

Вопрос о необходимости возведения новой столицы этого латиноамериканского государства встал на повестку дня правительства в связи с бедственной ситуацией в Каракасе. Главные проблемы города были связаны с его перенаселенностью, проблемами инфраструктуры и переработки и вывоза мусора, а также с многочасовыми пробками на автомагистралях. Каракас давно потерял свою былую привлекательность города красных черепичных крыш в качестве урбанистического центра, куда традиционно стремились переехать венесуэльцы со всей страны.

Именно поэтому все большую силу и размах стала приобретать идея строительства нового города, который должен был вместить в себя функции политического управления. Ее разработку в качестве специального проекта взял на себя в 2004 году венесуэльский парламент. Проект также получил поддержку президента страны Уго Чавеса.

В качестве нового идеального места для воплощения этой идеи было избрано место на правом берегу реки Ориноко, между ее притоками Каура и Аро, примерно в 700 км к югу от Каракаса в штате Боливар. Специальная парламентская комиссия, которая разрабатывает закон о новой столице, предложила назвать ее Сьюдад-Либертадом, или Городом Свободы. О преимуществах, которые ожидают жителей будущей столицы, в интервью венесуэльской газете «Ла Расон» рассказал председатель парламентской комиссии X. Мануэль Сантьяго де Леон. По его словам, это будет самый современный город на земле, отражающий прогресс, которого достигла реформирующаяся Венесуэла.

На возведение столицы будут затрачены многомиллиардные средства, как отечественные, так и зарубежные. Сьюдад-Либертад видится проектировщикам как урбанистический центр континентального масштаба, как своего рода «оживленный перекресток» южноамериканской интеграции.

Проблемы с трудоустройством будущих жителей планируется решить за счет рабочих мест в добывающей промышленности. На левом берегу Ориноко в подземных толщах таятся огромные запасы нефти, а в горных кладовых штата Боливар обнаружено множество других полезных ископаемых, от золота до железной руды. По проекту, под рекой Ориноко будут проложены тоннели, которые свяжут новую столицу с Бразилией железной дорогой и с соседними штатами Венесуэлы – современными автострадами.

Для решения проблем с питьевой водой от реки Каура планируется провести акведук, способный обеспечить нужды будущей многомиллионной столицы. Современный аэропорт будет принимать несколько сот лайнеров ежедневно, а речной порт станет воротами в Карибское море. Проект планировалось финансировать за счет нефтяных супердоходов Венесуэлы.

Сейчас помимо этого Боливарского проекта обсуждаются и другие кандидатуры на статус новой столицы, в том числе город Кабрута в самом центре страны.



Перу

В 1980-е годы молодой президент Перу Алан Гарсиа Перес в рамках целостной программы экономических и социальных реформ, направленных отчасти на ограничение импорта и развитие экспортной индустрии, предложил разгрузить Лиму и перенести столицу страны с побережья в Анды, в город Уанкайо. Одной из задач молодого президента было также создание в лице переноса столицы крупного государственного проекта, который мог бы обеспечить занятость населению. Кроме того Лима постоянно территориально разрасталась и только за 10 лет (с 1965 по 1975 год) поглотила 14 тыс. гектаров наиболее ценных орошаемых земель в долине реки Римак. Этот рост необходимо было остановить. Эксперты также указывают на высокую сейсмическую опасность Лимы, которая вошла в число городов-бомб с часовым механизмом (список американского сейсмолога Роджера Билхэма).

Однако непопулярность программы экономических реформ президента Гарсиа, которые вызвали колоссальную инфляцию и обнищание масс населения, надолго привели к дискредитации этой идеи. Перес вновь пришел к власти в Перу уже не столь молодым человеком, но идея переноса столицы пока им не поднималась.



Боливия

В 2007–2008 году в Боливии, самой бедной латиноамериканской стране, началась своего рода «столичная война» с многомиллионными митингами протеста. Страна оказалась расколотой на два лагеря: сторонников переноса столицы в Сукре, который является первой и официальной столицей страны, и сторонников сохранения фактической столицы страны в Ла-Пасе, самом крупном городе государства. В настоящее время в Сукре находится только конституционный суд, а парламентские и исполнительские функции власти сосредоточены в Ла-Пасе. Сторонники Сукре выказывают недовольство концентрацией столичных полномочий в Ла-Пасе и считают необходимым перенос столицы в центр страны; их поддерживают многие сторонники конституционной автономии всего центрального региона, богатого природными ресурсами.

Ла-Пас является базой поддержки президента страны Эво Моралеса и его левого Движения за социализм. Эво Моралес, первый индейский президент страны, назвал сторонников Сукре сепаратистами, разрушающими единство государства, а также «олигархическими остатками белой элиты, которая годами доминировала и грабила Боливию». Новая конституция, принятая только четырьмя из девяти штатов страны, сохранила фактические столичные полномочия за Ла-Пасом.

Боливийская «битва за столицу» кажется классическим примером того, как политические и имущественные интересы оказываются воплощенными в географических категориях.



Гондурас

С 1838 года, когда Гондурас стал независимым и отдельным государством, столица страны в течение некоторого времени перемещалась между старой колониальной столицей Комаягуа и Тегусигальпой. В 1880 году президент страны Марко Сото провозгласил Тегусигальпу новой постоянной столицей государства.

Обычно ссылаются на две мотивировки этого переноса: разруха в Комаягуа в результате гражданской войны и личный интерес президента, которому принадлежала часть американской компании по добыче серебра, находившейся неподалеку от Тегусигальпы. Марко Сото необходимо было совмещать свою политическую деятельность с деловой активностью в качестве партнера в этой компании. Иногда ссылаются и на другие личные мотивы этого решения.

В целом модель этого переноса соответствует логике перемещения из старой колониальной столицы на новое место с целью новой национальной интеграции, хотя этот мотив здесь не был специально акцентирован. Примечательно, что в период формирования несостоявшейся федерации центрально-американских республик (в составе Сальвадора, Гватемалы и Гондураса) в 1921 году Тегусигальпа избиралась в качестве их федеративной столицы, что указывает на высокий региональный интеграционный статус города. Во времена испанского владычества этот город уже стал наиболее экономически важным гондурасским центром. Эти причины указывают на важные соображения, связанные с аспектами национального строительства.



Белиз и Гаити

Причиной для строительства новой столицы Белиза, города Бельмопан, послужило практически полное разрушение прежней столицы страны, города Белиза, ураганом в 1961 году. Решение о строительстве новой столицы было принято в 1962 году. Бельмопан был построен в центре страны, вдали от побережья и опасных тропических циклонов, на расстоянии 87 км на запад от старой столицы, с 1967 по 1970 год.

Та же причина переноса выдвигается сегодня и на Гаити, столица которого Порт-о-Пренс была на 75 % разрушена землетрясением в 2010 году. Сейсмологи полагают, что настоящую столицу ожидает еще более мощное землетрясение в течение следующих 20 лет. Ряд специалистов и политиков, в том числе Бернхардт Этхарт, который возглавляет правительственный институт по земельным реформам, и ряд исследовательских институтов, выдвинули предложение о строительстве новой столицы страны подальше от побережья.

Экономист Тайлор Коэн выдвинул в качестве кандидата на эту роль город Кап-Аитьен. Задачи нового города, согласно их замыслам, должны быть сопоставимы с задачами новой столицы Бразилии – создание новых рабочих мест и экономическое возрождение страны. Некоторые другие экономисты и урбанологи считают, что Гаити нужен новый «чартерный город», который бы управлялся третьей страной. Он должен быть построен с нуля и должен руководствоваться правилами особой хартии. Моделью такого «чартерного города» они считают опять же Гонконг в Китае.

 

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.