logo
 

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

 

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Тип урока: комбинированный.

Вид урока: урок-исследование.

Цель учителя на уроке: через выявление интертекстуальных связей в главе “О корени происхождения глуповцев” продолжить формирование умения учащихся анализировать художественные тексты, сопоставлять полученные данные и их синтезировать.

 

Цель учащихся на уроке: научиться выявлять и интерпретировать интертекстуальные связи в текстах пародийного характера.

Задачи:

образовательные:

- познакомиться с понятием “интертекстуальность” и научиться её выявлять в художественном тексте;

- расширить знания о способах создания приёма пародии;

- провести литературоведческий анализ главы “О корени происхождения глуповцев” из романа “История одного города” с точки зрения использования интертекстуальных связей

развивающие (в том числе общеучебные):

- развить умение анализировать и сравнивать данные, полученные из различных источников;

- развить умение синтезировать информацию, делать выводы и обобщения;

- развить умение работать с различными источниками информации;

- продолжить формирование навыков исследовательской деятельности

воспитательные:

- воспитание культуры читателя;

- формирование представления учащихся о взаимосвязи художественных текстов и наличии литературных традиций;

- формирование любознательности школьников и повышение их мотивации к комплексному изучению литературы

Оборудование и раздаточный материал: компьютер и проектор, словарь литературоведческих терминов, распечатанные тексты главы “О корени происхождения глуповцев” (с полями в соотношении 2:1 – для того, чтобы в раздаточном материале можно было маркерами выделять необходимые фрагменты и оставлять примечания), маркеры, тексты первоисточников (книги, распечатанные тексты или материалы из интернета).

План-конспект занятия

Вводное слово учителя

Беседа о том, какие эмоции, впечатления вызвала прочитанная глава, что привлекло внимание учащихся. Что помогает определить принадлежность данного текста к произведениям М.Е. Салтыкова-Щедрина? Что такое пародия в литературе?

Работа со словарём литературоведческих терминов

Уточнение определения: пародия

Обсуждение названия главы

Одним из стержневых приёмов создания пародийного эффекта является столкновение в тексте противоположных смыслов. “О корени происхождения глуповцев”. Во-первых, оно напоминает названия глав исследовательских работ или трактатов, что предполагает некую серьёзность повествования. Во-вторых, используется архаичная форма слова “корень” (“корени”, а не “корне”), что должно являться подтверждением древнего происхождения текста, написанного архивариусом-летописцем и попавшего в руки издателя. Такое содержание названия вступает в противоречие с последним словом – “глуповцев”. Благодаря этому создаётся пародийный эффект. Претензии, заявленные в первом слове, далеки от действительности. Эту же мысль подтверждает дальнейшее развитие действия.

Образ города Глупова в творчестве М.Е. Салтыкова-Щедрина

Выступление первой группы учащихся с сообщением по итогам проведённой исследовательской работы.

Примерный ответ:

Наименование «глуповцы» отсылает читателя к написанным ранее произведениям М.Е.Салтыкова-Щедрина (в этом случае мы имеем дело с интертекстуальными связями в творчестве одного автора). Город Глупов, жителями которого и являются глуповцы, стал известен задолго до «Истории одного города» (1869 г.). Ещё в «Губернских очерках» (1856 - 1857) возникает образ Крутогорска, объединивший в себе черты реальных мест: Вятки, Вятской и Пермской губерний. Глупов становится ареной действий в щедринских очерках начала 60-х годов («Литераторы-обыватели», «Глуповскоераспутство», «Клевета», «Наши глуповские дела»). При сравнении названия города Глупов с названиями противопоставленных ему в очерках городов (Умнов, Буянов) очевидней становится художественная метафора. Глупов – не определённое географическое название, а предельное обобщение, говорящее слово, ставшее центром искрометной сатиры. Интересно, что первоначально наименование города было включено и в название всего произведения – «Глуповский Летописец». Однако позже Салтыков-Щедрин остановился на более масштабном, всеобъемлющем названии «История одного города», которое заставляло вспомнить «Историю государства Российского» Н.М.Карамзина, «Историю России с древнейших времён» С.М.Соловьёва и некоторые другие произведения. Это же подтверждает мысль о том, что Глупов – широкое обобщение как истории, так и современной жизни.

Если интертекстуальностью в широком смысле считать обращение к историко-биографическим фактам, то можно добавить, что в 1862 году широко отмечалось тысячелетие России с открытием памятника в Новгороде. Возможно, это подтолкнуло Салтыкова-Щедрина к написанию очерков. Косвенным подтверждением считается следующий факт: в том же 1868 году, когда создавались очерки, Алексей Толстой написал собственную стихотворную «Историю государства Российского», где едко пародировал официальную историографию. Примерно в то же время М.П.Погодин, над которым Салтыков-Щедрин в романе откровенно насмехался, написал работу «Норманнский период русской истории». Так что интерес к истории России и одновременно с этим пародийное её толкование можно объяснить вполне объективными причинами.

Сопоставление начала главы “О корени происхождения глуповцев” со “Словом о полку Игореве”

Начало главы “О корени происхождения глуповцев” - один из самых ярких примеров пародирования. Его объект – “Слово о полку Игореве”: “Не хочу я, подобно Костомарову, серым волком рыскать по земли, ни, подобно Соловьёву, шизым орлом ширять под облакы, ни, подобно Пыпину, растекаться мыслью по дереву, но хочу ущекотать прелюбезных мне глуповцев, показав миру их славные дела и преподобный тот камень, от которого знаменитое сие древо произросло и ветвями своими всю землю покрыло”. Связь со знаменитым памятником письменности отмечает сам “издатель”: “Очевидно, летописец подражает здесь “Слову о полку Игореве”: “Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекался мыслию по древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы. И далее: “о, Бояне! соловию старого времени! Абы ты сии пълки ущекотал” и т.д. – Изд.

Беседа о соотношении образа рассказчика и автора в литературе

Раздвоение, скорее даже растроение автора на собственно автора произведения, издателя, нашедшего рукопись, и архивариусов-летописцев представлялось Салтыкову-Щедрину удобным, как и сама историческая форма повествования. Об этом писатель не раз упоминал в письмах в редакцию журнала “Вестник Европы” [7, с. 130]. Приём раздвоения – не редкость в литературе. Подобная организация повествования заставляет нас вспомнить произведения А.С.Пушкина (“Капитанская дочка”, “Повести Белкина”), М.Ю.Лермонтова (“Герой нашего времени”), Н.В.Гоголя (“Вечера на хуторе близ Диканьки”), самого автора (“Губернские очерки”).

Беседа о взаимосвязи литературных текстов. Работа с термином “интертекстуальность”

Обращение к словарю литературоведческих терминов: интертекстуальность

Выявление интертекстуальных связей – соотношение с произведениями древнерусской литературы.

Когда учащиеся самостоятельно определяют точки соприкосновения главы «О корени происхождения глуповцев» и «Слова о полку Игореве», первое, на что они обращают внимание, - это введение имён историографов XIX века (Костомарова, Соловьёва, Пыпина), то есть современников автора, но никак не летописца. Это кажется абсурдным. Однако сознательный анахронизм не только создаёт комический эффект, но и условный характер всей глуповской истории. Текст приобретает псевдодостоверное звучание, а уважительные ссылки, которые были бы уместны в серьёзном историческом произведении (что мы и наблюдаем в «Слове…» - ссылка на Бояна), звучат иронически. Вопрос вызывает выбор именно следующих трёх имён: Н.И.Костомарова (1817 - 1885) - историка, писателя, члена Петербургской АН, исследователя древних актов; С.М.Соловьёва (1820 - 1879) - историка, академика Петербургской АН, написавшего труд по истории Новгорода и «Историю России с древнейших времён», наконец, А.Н.Пыпина (1833 - 1904) - русского литературоведа, академика Петербургской АН, придерживавшегося традиций культурно-исторической школы и писавшего работы о творчестве самого Салтыкова-Щедрина. Костомаров и Соловьёв выражали прямо противоположный взгляд на исторический процесс. С.М.Соловьёв наряду с Б.Н.Чичериным и К.Д.Кавелиным придерживался мнения о том, что главная созидательная сила государства – самодержавие. Это послужило причиной иронической критики со стороны Салтыкова-Щедрина. Но он не приветствовал и работы историков-демократов (Н.И.Костомарова, А.П.Щапова) о значении стихийных массовых выступлений народа. Близкая дружба писателя с А.Н.Пыпиным не остановила его от того, чтобы раскритиковать последнего вместе с С.М.Соловьёвым как представителей «государственной школы» русской историографии. Вероятней всего, Салтыкова-Щедрина не могли удовлетворить ни одни крайние взгляды. Этот вывод возможен благодаря обращению к историческим фактам.

Следующая особенность пародирования «Слова…» заключается в том, что сравнения располагаются в порядке, отличающемся от порядка следования в исходном тексте. «Растекаться мыслью по древу» - последнее сравнение, которое относится к Пыпину. Если учесть, что Пыпин – фигура современная автору, можно предположить, что и сама фраза используется в современном значении: говорить много, витиевато и не всегда по делу. Но чтобы подтвердить эту версию, необходимо было бы обращаться к работам Пыпина.

Одно слово во вступлении к первой главе, как правило, вызывает особенный интерес. Это слово «ущекотал», которое при цитировании вспоминает издатель и которое в то же время употребляет «летописец». В древнерусском языке слово  «щекотати» значило «запеть, как соловей, воспеть». Совершенно очевидно, что это и имел в виду автор «Слова о полку Игореве». Хотел ли тоже самое сказать «летописец» – сказать трудно, но не вызывает сомнения, что слово оказывается непонятным для многих современных читателей и вызывает совершенно другие ассоциации. Может быть, на такой эффект и рассчитывал автор «Истории одного города», зная о невнимании большинства к корням родного языка.

Говоря о пародировании канонического текста, можно отметить обилие в первой главе романа слов с положительной коннотацией в сочетании с названием «глуповцы». На этом основана ирония: читатели никак не ожидают встретить его среди таких слов, как «прелюбезные», «славные дела», «предобрый корень», «знаменитое древо». Образ знаменитого дерева можно истолковывать двояко, как практически всё в произведении Салтыкова-Щедрина. Кроме того, что это родословное дерево, разрастающееся с каждым новым поколением, могучее дерево устойчиво ассоциируется у нас с мудростью, силой и  началом жизни. Поэтому особенно ироничным кажется сопоставление этого образа с глуповцами.

Так в глуповской летописи пародируется величественный текст «Слова о полку Игореве»: изменяется смысловой и ритмический рисунок, а также вводятся имена историков-современников. Летописи архивариуса придаётся псевдодостоверное, окрашенное иронией, звучание. Можно лишь дополнить, что Салтыков-Щедрин нередко использовал начало «Слова о полку Игореве» в качестве объекта пародирования. Так, например, в «Круглый год» автор вводит фразу: «Старики утверждают, что в былые времена рассуждали обстоятельнее, не «растекались мыслию по древу», а начавши долбить стоявший на очереди сук, долбили его во всех смыслах и до конца» [по 1, с. 408]. Это замечательный пример, во-первых, буквального прочтения идиоматического оборота, а во-вторых, интертекстуальности в творчестве самого Салтыкова-Щедрина.

Следующая после вступления фраза «Так начинает свой рассказ летописец, и затем, сказав несколько слов в похвалу своей скромности, продолжает…» заставляет нас вспомнить произведения древней литературы, где самоуничижительное признание в собственной неумелости было в порядке вещей, а точнее, было продиктовано особенностями жанра. Подобные фразы, но уже в ироническом звучании, можно встретить в пародийной литературе. Достаточно вновь обратиться к «Истории села Горюхина» А.С.Пушкина, где летописец нового времени пишет: «…Быть сочинителем казалось мне так мудрено, так недосягаемо нам, непосвящённым, что мысль взяться за перо сначала испугала меня» [6, с.114]. В тексте главы «О корени происхождения глуповцев» иронический эффект усиливается благодаря оксюморону: «в похвалу своей скромности».

В следующей строке, как и в названии главы, сталкиваются слова различной коннотации: «Был… народ, головотяпами именуемый». Использование инверсии и страдательного причастия (в доминантной позиции) характерно для книжной речи. Это вполне закономерно, если учесть, что «издатель» старается как можно более точно передать слова «летописца». Но предшествующее слово – «головотяпами» – полностью разрушает серьёзный тон повествования, и вся фраза звучит с противоположным значением, нарочито, возвышенно, пафосно, но без основания. Затем указывается, что головотяпы жили «на Севере, там, где греческие и римские историки и географы предполагали существование Гиперборейского моря». Это отсылка как к реальным трудам древнегреческих и римских учёных, так и к позднейшим текстам, где эти факты упомянуты. Читаем, например, у Н.М.Карамзина в «Истории государства Российского: «Цветущее воображение греков, любя приятные мечты, изобрело гипербореев, людей совершенно добродетельных, живущих далее на Север от Понта Эвксинского, за горами Рифейскими, в счастливом спокойствии, в странах мирных и весёлых, где бури и страсти неизвестны, где смертные питаются соком цветов и росою, блаженствуют несколько веков и, насытясьжизнию, бросаются в волны морские» [3, с. 21].Пародия заключается в сопоставлении прекрасных и сильных гипербореев с головотяпами. Содержание приводимых Карамзиным преданий коренным образом расходится с дальнейшим содержанием главы «Истории одного города». Кроме того, в противовес изящному, может быть, даже чересчур, языку Карамзина, Салтыков-Щедрин использует канцеляризмы («предполагали существование», «имели привычку»), что, возможно, объясняется опытом, полученным им в Вятке во время работы правителем губернской канцелярии. Нельзя оставить без внимания и сами названия упоминаемых народов. Гипербореи (от греч. hiperboreos) - «живущие за Бореем», то есть на севере. Можно вспомнить древнегреческие мифы, где Борей – бог северного ветра. Появление же  в «Истории одного города» названия «головотяпы» объясняется так: «Головотяпами … прозывались эти люди оттого, что имели привычку «тяпать» головами обо всё, что бы ни встретилось на пути. Стена попадётся – об стену тяпают; богу молиться начнут – об пол тяпают». Очевидно, это намёк на русскую пословицу «Заставь дурака Богу молиться – он и лоб расшибёт», которую, как любую пословицу, следовало бы понимать метафорически. Объяснение слова «головотяпы» является вариантом этой пословицы. Однако писатель в целях пародирования (теперь уже текстов малых фольклорных жанров) переосмыслил данное прозвище и прочёл его буквально. Ироническое объяснение в очередной раз помогает понять, что перед нами образ не правдоподобный, а условный. Приём же, к помощи которого прибегает Салтыков-Щедрин (буквальное прочтение метафорических выражений), довольно часто встречается в его сатире.

Головотяпы действительно тяпают головой обо всё, что только можно: и об стену, и об пол во время молитвы. Включение двух разных ситуаций в один ряд: бытовой, бессмысленной и религиозной, определённой церковными правилами, - кажется грубым сопоставлением, но именно на этом основывается пародия: глуповцы одинаково не видят смысла ни в том, чтобы «тяпать» об стену, ни в молитве. Для них это дело привычки.

Анализ названий племён, упоминаемых в главе (с опорой на материалы исследований И.П.Сахарова и В.И.Даля)

Выступление второй группы учащихся с сообщением по итогам проведённой исследовательской работы.

Глава «О корени происхождения глуповцев» наполнена реминисценциями, которые заставляют нас вспомнить тексты древнерусских произведений («Повесть временных лет», «Слово о погибели русской Земли»), а значит, и созданные на их основе позднейшие труды российских учёных: Карамзина, Татищева, Костомарова, Соловьёва. В начале всех этих работ неизменно перечисляются племена, заселявшие в далёкие времена территорию будущего государства: древляне, «живущие по-скотски», радимичи, дулебы, поляне, «живущие сами по себе», кривичи и другие. Подобное мы встречаем и у Салтыкова-Щедрина: «По соседству с головотяпами жило множество независимых племён, но только замечательнейшие из них поименованы летописцем, а именно: моржееды, лукоеды, гущееды, клюковники, куралесы, вертячие бобы, лягушечники, лапот¬ники, чернонёбые, долбежники, проломленные головы, слепороды, губошлепы, вислоухие, кособрюхие, ряпушники, заугольники, крошевники и рукосуи». Сейчас эти наименования могут вызвать улыбку, однако пародийный эффект основан не на странных названиях. Вопреки тому, что кажется, Салтыков-Щедрин совершенно не стремился выдумать нелепые слова. Наоборот, он использовал названия племён, известные с древнейших времён: «…Ни одно из этих названий не вымышлено мною, и ссылаюсь в этом случае на Даля, Сахарова и других любителей русской народности. Они засвидетельствуют, что этот «вздор» сочинён самим народом, я же со свое стороны рассуждал так: если подобные названия существуют в народном представлении, то я, конечно, имею полнейшее право воспользоваться ими и допустить их в мою книгу» [7, с. 131]. Действительно, этим фактам можно найти подтверждение и у И.П.Сахарова. В собранных им «Сказаниях русского народа» упоминаются племена, жившие «по соседству с головотяпами». Сахаров объясняет, что «моржеедами» назывались архангельцы, «лукоедами» - арзамасцы, «гущеедами» и «долбежниками» - новгородцы, «клюковниками» - владимирцы, «куралесами» - брянцы, «вертячими бобами» - муромцы, «лягушечниками» - дмитровцы, «лапотниками» - клиновцы, «чернонебными» -коломенцы, «проломленными головами» - орловцы, «слепородами» - пошехонцы, вятичане, «вислоухими» - ростовцы, «кособрюхими» - рязанцы, «ряпушниками» - тверитяне, «заугольниками» - холмогорцы, «крошевниками» — капорцы , «рукосуями» -чухломцы [9,с. 203 - 224].

И в «Толковом словаре…» В.И.Даля мы найдём те же сопоставления. При этом Даль объясняет происхождение некоторых названий. Например, он говорит, что «гущей» новгородцы именовали пир «на новоселье, где потчуют гущей», отсюда якобы и повелось «гущееды». В словаре приведён ряд пословиц, которые сохранились в Новгороде: «Гущей ребят не разгонишь», «Сыта кума (тёща), коли гущи не ест», «Наливай на гущу, зять будет!», «Хороши и пироги, а гуща и пуще». Сахаров же связывает наименование «гущееды» с названием постного блюда, «во время поста приготовляемого из ободранного ячменя, сваренного в одной воде» [9, с. 216]. В старину, будто бы, радушные и гостеприимные москвичи выговаривали гостям, не приехавшим к обеду: «Ты же не новгородский дворянин». Находит у Сахарова объяснение и прозвище «долбёжники». Его, якобы, дали новгородцам москвичи за то, что те ходили в старину на бой с дубинками. Если верить сказаниям, собранным Сахаровым, окажется, что едва ли не все названия имеют или сказовую, или реальную историческую основу. Так, по странному стечению обстоятельств в 1480 году соседи устюжане и вятичане (под предводительством Михаила Рассохина), сражавшиеся против татар, ночью перебили друг друга. После этого вятичане и получили прозвище «слепороды». Дмитровцев стали называть легушечниками прохожие и путешественники, которым, якобы, мешало постоянное кваканье лягушек из многочисленных болот, окружавших Дмитров. А владимирцы  получили прозвание «клюковники», так как были известны в основном благодаря клюкве, которую продавали зимой в городах, выкрикивая при этом разнообразные присказки о своей ягоде. А в словаре Даля указывается, почему чухломцев называли «рукосуями». Это было связано с обычаем жителей оставлять рукавицы за пазухой, о чём свидетельствует  присказка: «Рукавицы за пазухой, а других ищет». Выражение примечательно тем, что в главе «О корени происхождения глуповцев» оно будет повторено ещё раз в отношении к чухломею-рукосую, встреченному племенами на болоте: «Видят, стоит на краю болота чухломец-рукосуй, рукавицы торчат за поясом, а он других ищет» [8, IX, с. 282]. Значит, то, что было образно переосмыслено народом, у Салтыкова-Щедрина начинает звучать буквально. Этим и вызывается недоумение читателя. Таким образом,  пародийный эффект рассчитан прежде всего на человека, не знакомого с перечисленными фактами. Тот же, кто знаком, усмотрит в использовании старинных названий желание обратиться к истории, к тем временам, когда мышление, восприятие были ещё так живы, что создавались подобные яркие, обладающие несомненным смыслом слова.

ВОЛОГОДЦЫ

Теленка с подковой съели.— Толоконники.— Толокном Волгу замесили.

Старинная сказка о вологодцах — как они толокно месили в Волге — доселе сохраняется в народных преданиях. Говорят, что когда-то они собрались в дорогу и взяли с собой вместо хлеба — толокна. Подходят к Волге; время было обеденное. Вот и расположились на берегу обедать. Кашевар вынул мешок с толокном и стал разводить дежень в Волге. Мешал, мешал ложкой и стал потчевать земляков. Взяли ложки дружно вологодцы, принагнулись и полезли в Волгу за деженем. Попробуют — вода водой. Где дежень? Никто не знает, не ведает. Пристали к кашевару. Бедный, сколько ни уверял, а должен был, опустясь в Волгу, отыскивать толокно. Опустится на дно Волги и вынырнет ни с чем. Земляки не пускают его на берег. Догадался кашевар, что делать, а догадавшись, сказал: «Водяной съел». «На водяном не будешь отыскивать»,— сказали вологодцы и воротились обедать в свою деревню. Ведь не голодным же было идти в путь?

ЕФРЕМОВЦЫ

В кошеле кашу варили.

Ефремовцы зимою ходят с обозами в Москву и всю съестную провизию кладут в лычные, плетеные кошели. Когда-то у них вышел весь запас каши, а без каши, известное дело, мужику жить нельзя. «В чем же варить? Где горшок взять?» — думали мужики, собравшись в кружок. Вот и придумала одна умная голова: «Будем же, ребята, варить кашу в кошеле». Сдуманное дело тут же затеялось. Нальют воды в кошель, засыпят круп, посмотрят: крупы целы, воды нет. Снова нальют воды, а вода опять пропадет. Выбились ефремовцы из сил. Вот и придумала одна умная голова: «А що, ребята, неволить себя! будем варить кашу без воды?» Сдуманное дело тут же затеялось. Разложили огонь, повесили над ним кошель, а сами пошли спать на воза. Соснули по-русски, вспомнили про кашу, да и все пошли к огню. Приходят — нет ни каши, ни кошеля — все сгорело. Головотяпы.

КАШИНЦЫ

Собаку за волка убили, да деньги заплатили.

Когда-то кашинцы собрались поохотиться. Сборы были долги: да зато собрались всем городом. Вот и спрашивают друг у друга: что бить? что ловить? Мир придумал, пригадал: бить волков. Далеко ходить было некуда; лес рос под ногами. Стали по облавам и ждут зверя. Бежит зверь немудрый. Кашинцы вскрикнули, разом подняли дубину, да и давай мочалить зверя. Лежит зверь убитый, а какой? Тут только мир спознал, что убита воеводина собака. С воеводой даром не сладишь; собрали со всех дворов окуп, да и помирились с ним.

КРАПИВЕНЦЫ

Сено с колокольным звоном встречали, а воеводы не видали.

Прослышали крапивенцы, что с Соловы поднялся к ним воевода. Нарядились миряне в праздничные кафтаны и сели по лавкам. А чтобы знать, когда встречать воеводу, то послали десятского на колокольню, с наказом: «Как будет подъезжать воевода, звони». Заклубилась пыль по дороге. Десятский затрезвонил. Вышли миряне с хлебом-солью. Глядят: едет мужик с сеном. Ему-то миряне и ударили челом.

ПСКОВИЧИ

Небо кольями подпирали.

Когда-то во Пскове было долго ненастное время, тучи ходили низко, так низко, что православные думали — небо валится на  землю.   Собрались на мирскую сходку подумать — как бы отбыть беду? Три дня псковичи думали, а на четвертый приладили дело: разобрать городьбы да кольями подпереть небо. Разобрали городьбы и стали с кольями по всем концам города. Наступило ведрушко, прошли тучи. Идет посадский по городу, сам бороду покручивает, на народ поглядывает, посередь площади становится, а сам говорит: «Здорово-те, православные! отбыла беда; идите по домам».

РЯЗАНЦЫ

Кособрюхие. — Мешком солнышко ловили.— Блинами острог конопатили.

Когда-то рязанцы воевали с москвичами. Сошлись стена с стеной, а драться никому не хочется. Вот москвичи и догадались: пустить солнышко на рязанцев: ослепнут, де, они: тогда и без бою одолеем их. Засветило солнышко с утра, а москвичи и стали махать шапками на рязанскую сторону. Ровно в полдень солнце поворотило свой лик на рязанцев. Догадались и рязанцы: высыпали из мешков толокно и стали ловить солнышко. Поднимут мешки вверх, наведут на солнышко да и тотчас завяжут. Поглядят вверх, а солнышко все на небе стоит как вкопанное. «Несдобровать нам, — говорили рязанцы, — попросим миру у москвичей; пускай солнце возьмут назад». Сдумали и сделали.

Когда-то прогневался воевода на рязанцев и грозил им большой бедой. Проходит год, проходит два, а воевода все не выдумает большой беды. Наступила масленица. Запировали рязанцы. Бьет воевода в набат; сбираются православные на базар. Идет воевода — не кланяется, а подошел к людям, молвил: «Вы, де, и забыли, что острог не замшен. Конопатить скорей». До того ли рязанцам было; у всех одно на уме: блины. Вот и придумали мужики: всех блинов не поедим; пост на носу. Законопатим острог блинами. Сдумали и сделали. Идет воевода смотреть острог. Смотрит: везде крепко. «Давно бы так-то,— говорил воевода рязанцам,— слушались меня».

СТАРИЧАНЕ

Петуха встречали с хлебом с солью.

Прослышали старичане, что в их город Старицу идет грозен посол. «Надо умилостивить грозного посла», — говорили старики на мирской сходке. «Вы, люди старые, придумайте, пригадайте, а мы, молодые, не прочь от вас». Придумали старики: напечь пирогов с яйцами и идти за город с поклоном на встречу к послу. По сказанному, как по писанному, все было сделано. Прибежали ребята с поля, поведали всем: «Пришел грозен посол; стоит у города; шуба навыворот; сам низенек, а поперек о пяти охват, словечка не молвит, а шипит только». То не грозен посол подходит к Старице, а залетел индейский петух. Вышли старичаневстречать грозна посла. Встречали по-старому, все без шапок, а старики говорили петуху: «Вот тебе пирог и яйцы, не погуби наш город Старицы».

Возьми сорок алтын?— Сороци, не сороци, а меньше рубля не отдам.

ТУЛЯКИ

Стальная душа. – Блоху на цепь приковали. – Бачика, присядь, присядь, чижи летят. – Хорош заяц, да тумак; хорош малой, да туляк. — Живет в Туле да ест дули.— Бей челом на Туле, ищи на Москве.

Очень-очень давно было, когда тульские оружейники занимались разными проказами, а этого времени, по всем расспросам, никто уже не помнит; тогда, говорят старожилы, они любили сидеть под мостом и встречать проезжих гостей. В эти-то времена они заслужили себе присловье: «Хорош малой, да туляк».

В старину тульские оружейники бывали большие охотники до чижей и соловьев. С начала весны они отправлялись ловить по лесам певчих птиц. Когда-то отец с сыном долго бродили по лесам, без всякой удачи. Отец влез на дерево посмотреть, а сын расставлял тенета и сыпал для приманки семячко. Вдруг полетели чижи. Отец этого не видал. Сын кричит ему: «Бачика! присядь, присядь, чижи летят». Отец все посматривает вдаль. С досады и отчаяния потерять чижей, сын берёт дубинку и сталкивает отца с дерева.

Выявление интертекстуальных связей – быт и жизнь племён

Выступление третьей группы учащихся с сообщением по итогам проведённой исследовательской работы.

В соответствии с каноническими текстами в «Истории одного города» рассказывается о быте и жизни племён. Вот отрывок из текста «Истории одного города»: «Ни вероисповедания, ни образа правления эти племена не имели, заменяя все сие тем, что постоянно враждовали между собою. Заключали союзы, объявляли войны, мирились, клялись друг другу в дружбе и верности, когда же лгали, то прибавляли «да будет мне стыдно», и были наперед уверены, что «стыд глаза не выест». Таким образом взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими женами и девами и в то же время гордились тем, что радушны и гостеприимны». Этот фрагмент можно сравнить со многими работами исторического толка. Во-первых, сопоставим его с «Историей России в рассказах для детей» А.О.Ишимовой (1804–1881). Вот что она пишет о славянах: «Они были так честны, что в общежитиях своих вместо клятв говорили только «Если я не сдержу моего слова, то да будет мне стыдно!» - и всегда исполняли  обещанное; так храбры, что и отдалённые народы боялись их; так ласковы и гостеприимны, что наказывали того хозяина, у которого гость был чем-нибудь оскорблён» [2, с. 5]. Совершенно очевидно, что некоторые фразы симметричны, с единственным отличием: в произведении Салтыкова-Щедрина всё вывернуто наизнанку. Племена говорят о стыде в тот момент, когда лгут (присловью противопоставлена пословица с обратным значением). К тому же упоминания о вражде, жестокости и одновременно с этим гостеприимстве племён стоят у Салтыкова-Щедрина в одном ряду. А.О.Ишимова же упоминает только положительные исторические факты.

Второй текст, при сопоставлении с которым можно выявить интертекстуальные связи, - это «История России с древнейших времён» С.М.Соловьёва. Он пишет: «…Племена начали сами у себя владеть и владели дурно, не могли установить внутреннего порядка: не было между ними правды, продолжает летописец, встал род на род, начались усобицы» [10, с. 30]. Этот текст гораздо ближе щедринскому описанию, и интересен он тем, что в нём, как впоследствии и в «Истории одного города», есть вставка о деятельности летописца. Если в «Истории…» Соловьёва она является подтверждением документальности, то в «Истории…» Щедрина подобные упоминания отсылают читателя к псевдолетописи.

Наконец, можно рассмотреть фрагмент из главы «О физическом и нравственном характере славян древних» Н.М.Карамзина. О славянах автор пишет следующее: «Их природное сложение и свойства: храбрость, хищность, жестокость, добродушие, гостеприимство. Брачное целомудрие. Жёны и дети… Поляне были образованнее других… Древляне же имели обычаи дикие, подобно зверям, с коими они жили среди лесов тёмных, питаясь всякою нечистотою; в распрях и ссорах убивали друг друга; не знали браков, основанных на взаимном согласии родителей и супругов, но уводили или похищали девиц» [3, с. 47 - 48]. Создаётся впечатление, что события, упоминаемые в глуповской летописи, вполне соответствуют истории других племён ещё догосударственного периода. Разница лишь в том, что у Карамзина факты о звероподобных  древлянах даются как частность (это воинственное племя, завоевавшее вполне развитые по тем временам племена). В истории же происхождения глуповцев даётся предельное обобщение (все племена одинаковы в своих как положительных, так и отрицательных проявлениях).

Головотяпы «берутся за ум», когда уже нечем продолжить «людской завод». Так как последнее словосочетание даётся в кавычках, то очевидно, что это цитата. Парадокс заключается в том, что цитируется предположительно существующий, созданный летописцем-архивариусом текст. Кавычки должны служить подтверждением того, что летопись, найденная издателем, действительно существует. Однако же маловероятно, чтобы летописец мог употребить подобные казённые слова, скорее характерные для более позднего периода. Итак, головотяпы «берутся за ум». Для них это значит «перетяпать» «с божьей помощью» всех соседей. Выражение «с божьей помощью» часто встречалось в произведениях древней литературы, но оно было проявлением отношения автора-христианина к изображаемым событиям. Глуповский же летописец ставит рядом понятия, несопоставимые с точки зрения реального летописца, тем самым лишая слова «с божьей помощью» их сакральной семантики, что было недопустимо в древности.

Упоминание о том, что первыми уступили «слепороды» и «рукосуи», а  больше других держались «гущееды», «ряпушники» и «кособрюхие», является аллюзией на реальные события: Новгородская феодальная республика вошла в состав русского централизованного государства лишь в 1478 г., Тверское княжество — в 1485 г., Рязанское — в 1521 г. Однако, говоря об исторических аллюзиях в произведении Салтыкова-Щедрина, следует помнить, что сам писатель не считал «Историю одного города» исторической сатирой. Об этом он говорил в письме в редакцию  «Вестника Европы»: «…Совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают её не вполне удобною. Черты это суть: благодушие, доведённое до рыхлости, ширина размаха,… легкомыслие, доведённое до способности, не краснея, лгать самым бессовестным образом» [7, с. 130]. Таким образом, пародия на конкретные давнопрошедшие события, основанная на использовании названий, ставших непонятными, расширяется до пародии общегосударственной, когда по сути дела перестаёт быть важным соотнесение с историческими фактами, а важно лишь неумение народов ладить друг с другом.

Чтобы побороть кособрюхих, головотяпы вступают в битву. Враждующие стороны становятся стеной друг против друга. Это можно воспринять как аллюзию на ряд последующих исторических событий, когда на поле брани встречались настоящие войска (сражения княжеских отрядов, например, с монголами). Однако в отношении неорганизованных «звероподобных» племён такое описание кажется сильно преувеличенным. Гораздо более интересно следующее за этим упоминание, а именно о том, что головотяпы решили побороть кособрюхих обманом, пустив на них солнышко. Подобный сюжет встречается во многих сказках, в том числе арабских, когда кто-либо знающий законы природы, например, астрономии, обманывает других, называя себя колдуном, магом, волшебником и т.д. Таким образом, здесь можно говорить об интертекстуальных связях не с одним конкретным произведением (как было видно на примере «Слова о полку Игореве»), а с целой группой текстов, объединённых общей тематикой, мотивами, образами, то есть говорить о «бродячих сюжетах».

Если автор опирается на фольклор, выявить источники заимствований практически невозможно. Тогда мы говорим об общекультурных и мировых традициях. Так, например, сюжет ловли мешком небесного светила (солнца, месяца, звёзд) литературе был известен и до Салтыкова-Щедрина. Стоит вспомнить гоголевского чёрта, который в ночь на Рождество прятал месяц в карман, или ведьму, которая набрала полные рукава звёзд. В главе же «О корени происхождения глуповцев» кособрюхие ловят мешками солнце. Когда им это не удаётся, они подчиняются головотяпам.

Из истории жизни объединённых племён, как говорит «издатель», «летописец» приводит только некоторые факты: «Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте утопили, потом свинью за бобра купили, да собаку за волка убили, потом лапти растеряли да по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец, утомились и стали ждать, что из этого выйдет». Такая бурная «деятельность» кажется парадоксальной, вызывает смех. Но если сопоставить каждую фразу с «небывальщинами», небылицами, а также пословицами и поговорками, фольклорными жанрами, известными с древнейших времён, то рассказ об устройстве племён окажется кладезем народного юмора и остроумия, отражающим действительный быт наших предков.

Можно сопоставить некоторые выражения:

«потом в кошеле кашу варили» - «заварить кашу», то есть затеять сложное, хлопотное или неприятное дело;

«потом свинью за бобра купили» - «убить свинью заместо бобра», так говорят о неудаче, ошибке. Существует выражение «Калязинцы свинью за бобра купили» (по книге М.И.Михельсона «Русская мысль и речь»), которое, как и в случае с чухломцем-рукосуем, в конце главы повторится без переосмысления, в прямом значении: князь выбирает калязинца, который «свинью за бобра купил»;

«потом блоху на цепь приковали» - возможно, выражение связано с «Левшой» (1881 г.) Лескова. Однако если у Лескова «подковать блоху» - проявить терпение, умение, мастерство и вообще лучшие черты национального характера, то у Салтыкова-Щедрина блоху «сажают на цепь», то есть мастерство, терпение оказываются в заключении;

«потом беса в солдаты отдавали» - фраза заставляет нас вспомнить русские бытовые сказки о том, как глупый бес проспорил хитрому, смекалистому деревенскому мужику спор и должен был пойти вместо него в солдаты, в рекруты;

«потом теленка на баню тащили» - это может быть перифразой известной небывальщины о том, как на крыше избы старика и старухи выросла трава, а глупый работник погнал на выпас корову, то есть прямо на крышу.

Таким образом, Салтыков-Щедрин, взяв за основу реально существующие пословицы, поговорки, небывальщины, сказки, перифразирует их и придаёт совершенно новое, иронично-пародийное звучание. А это характерно для эзопова языка, которым автор мастерски владеет. Совершенно очевидно, что, рассказывая о «подвигах» племён, автор опирался на «Сказания русского народа, собранные И.П.Сахаровым». В этой книге можно найти буквально каждую присказку, которую издревле русский народ соотносил с жителями тех или иных городов, большинство из которых были уже упомянуты. Так, «толокном Волгу замесили» вологодцы (тексты «старинных сказок», собранных И.П.Сахаровым, см. в приложении); «корову  на баню тащили» галичане, они же «толокно веслом в реке мешали, а толокна не достали»; ефремовцы «в кошеле кашу варили», их же народ прозвал «головотяпами»; калужане «козла в соложеном тесте утопили»; калязинцы «свинью за бобра купили», а кашинцы «собаку за волка убили, да деньги заплптили»; костромичи «лапти растеряли, по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь»; крапивенцы «рака с колокольным звоном встречали, а воеводы не видали»; ладожане «щуку с яиц согнали»; пошехонцы «за семь вёрст комара искали, а комар у пошехонца сидел на носу»; ржевцы «батьку на кобеля променяли»; рязанцы  «блинами острог конопатили», они же «мешком солнышко ловили»; туляки «блоху на цепь приковали»; шуяне «беса в солдаты отдавали», а  «небо кольями подпирали» псковичи [9, с. 203 – 224]. И с большей частью этих присказок связаны яркие народные предания, ставшие кладезем не только мудрости, но и юмора.

Выявление интертекстуальных связей – призвание на княжение

Выступление четвёртой группы учащихся с сообщением по итогам проведённой исследовательской работы.

В главе «О корени происхождения глуповцев» пародирует содержание Ипатьевской летописи, единственной, где упоминается призвание Рюрика на княжение в Новгород. Основой повествования вновь становится эзопов язык. Говоря о том, что соплеменники готовы обратиться за помощью к князю, Салтыков-Щедрин рассчитывает на появление у читателя ассоциаций с норманнской теорией создания государства у славян. Согласно этой концепции, основателями государства в Древней Руси были норманны. Сформулированная ещё в XVIII веке, теория имела как сторонников (Г.Ф.Мюллер), так и противников (М.В.Ломоносов). Пародируя спорную концепцию, Салтыков-Щедрин вольно или невольно приглашает нас к рассуждению. И в этом случае мы говорим об интертекстуальности в широком смысле слова.

Подобно племенам в Ипатьевской летописи («Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет!»), у соплеменников во главе с головотяпами «нет порядку и полно». Появляется фигура старца Добромысла, который и даёт совет искать князя. Этот фрагмент – реминисценция, отсылка к тем немногим текстам и работам, где зафиксировано предание о новгородском старейшине Гостомысле. В древних списках летописей его имя не встречается: предание появилось лишь в XV веке. Историческая канва повествования, возможно, достоверна. Гостомысл мог быть одним из старейшин или князей у ильменских славян в IX веке. Так, например, читаем у Карамзина: «Славяне, убеждённые – так говорит предание - советом Новгородского старейшины Гостомысла, потребовали Властителей от Варягов. Древняя летопись не упоминает о сем благоразумном советнике, но ежели предание истинно, то Гостомысл достоин бессмертия и славы в нашей истории» [3, с. 70]. Словно веря преданию, архивариус Салтыкова-Щедрина возрождает имя старца, но уже в виде не «Гостомысл», а «Добромысл». Эта замена не случайна. Имя «Добромысл» строится по модели имён Святослав, Владимир, Любомир и некоторых других. Оно обладает положительной коннотацией – «добро мыслящий» или «благоразумный», как у Карамзина, «благо разумеющий». Однако, опровергая данное ему имя (что и нужно Щедрину для создания пародийного эффекта), Добромысл даёт вовсе не добрый совет, так как знает, что пришедший князь «и солдатов у нас наделает, и острог, какой следовает, выстроит!». На это объединённые племена не обращают никакого внимания.

«Искали, искали они князя и чуть-чуть в трех соснах не заблудилися, да спасибо случился тут пошехонец-слепород, который эти три сосны как свои пять пальцев знал. Он вывел их на торную дорогу и привел прямо к князю на двор», - передаёт слова летописи «издатель». Мы опять сталкиваемся с пародийным буквальным прочтением фразеологизма. «В трёх соснах заблудиться» - значит не суметь разобраться в чём-то простом, не найти выхода из самой ясной ситуации. О буквальном прочтении фразеологизма говорят слова о том, что пошехонец-слепород как раз эти три сосны хорошо знал и смог вывести головотяпов на дорогу. Интересно, что здесь говорится именно о заблудившихся головотяпах. Так представители племени называют себя, в скором времени встретив князя. Из сосен же их выводит пошехонец. Если обратиться к другим произведениям Салтыкова-Щедрина, можно увидеть, что во многих из них устойчиво повторяется образ заблудившихся в трёх соснах пошехонцев. Например, в авторском примечании к «Пошехонской старине» можно прочитать: «Прошу читателя не принимать Пошехонья буквально. Я разумею под этим названием вообще местность, аборигены которой, по меткому выражению русских присловий, в трёх соснах заблудиться способны» (8, XVII, с. 37). Это же сравнение встречается в произведениях «Пошехонские рассказы» и «Круглый год», причём Салтыков-Щедрин сам указывает на то, что герои и сюжет были взяты им из народных присловий и анекдотов. Этого признания нет в главе «О корени происхождения глуповцев», так как автор описывает новую, якобы неожиданную ситуацию, ещё нигде не случавшуюся. Этим и вызван смех читателя. Кроме того, смешным кажется пародирование типичной сказочной структуры – троекратное обращение (фольклорная триада) к князьям. Ни первый, ни второй князь не соглашаются «володеть» глупым народом и, «проучив» головотяпов «жезлом», отпускают их «с честию». Согласие даёт лишь третий князь.

Поиски князя пародируют, как уже было сказано, не только Ипатьевскую летопись, но и сказки, произведения народного фольклора. Словно подтверждением этому является использование типично сказочной лексики («воротились добры молодцы», «все ельничком да березничком, потом чащей дремучею, потом перелесочком», «ясные очи», «таково ласково усмехнулся,   словно   солнышко   просияло!», «три года и три дня»), в том числе слов-повторов («думали-думали», «глупый-преглупый», «вор-новотор», «умной-преумной»). Можно также найти пародии на былинный стиль: «Что ни выпалит из ружьеца, то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой, то голова с плеч долой». Характерно имя одного из глуповцев - Ивашка, а не Иван, что отсылает нас, например, к сказкам о смышлёном мальчике, обманувшем Бабу Ягу. Итак, благодаря умелому авторскому владению народно-поэтической речью, повествование временами начинает звучать, как народный сказ («Не хочу я володеть вами, а ищите вы  себе такого князя, какого нет в свете глупее,— и тот будет володеть вами!», но это не отменяет использования в тексте канцеляризмов и слов современной автору публицистики.

Вор-новотор (это сочетание встречается у Сахарова, так называли жителей Новоторжскаосташи, которым новоторы говорили в отместку:«И осташи хороши!») просит у головотяпов за помощь в поисках князя «алтын да деньгу, головотяпы же давали грош да животы свои в придачу». Возможно, это опять отсылки к известным фразеологизмам и идиомам. В русском языке существует выражение «Не было ни гроша – да вдруг алтын», которое связано с особенностями прежнего денежного обращения. Не говоря уже о том, что у древних племён не мог идти разговор о деньгах (всё это художественная условность), читатель понимает, что Салтыков-Щедрин играет смыслом  выражения, ставит его с ног на голову. Вор-новотор просит алтын, должен же получить грош. А так как существует значительное количество устойчивых оборотов где «грош» по смыслу равняется «ничто» («грош цена», «гроша медного не стоит», «ни гроша за душой», «ни за грош», «ни на грош»), мы предполагаем, что вор-новотор, может быть, ничего и не получил. В таком случае торг был вообще бессмыслен. С фигурой вора-новотора связано переосмысленное использование ещё одного выражения. Когда головотяпы видят последнего, «умного-преумного» князя, они понимают, что «вор-новотор кругом на кривой их объехал, а на попятный уж не смеют». Здесь соотнесённость с поговоркой «На кривой не объедешь», то есть «не проведёшь», «не обманешь», является более очевидной. Введение автором в текст известного оборота без отрицания и в прошедшем времени разрушает идиоматичность выражения и является основой сатирического описания.

Обращение вора-новотора к князю является подтверждением той мысли, что столкновение слов с противоположной коннотацией - один из основных приёмов создания пародийного текста. Вор-новотор говорит о головотяпах: «Драть их, ваша княжеская светлость, завсегда очень свободно». Кроме того, само обращение «ваша княжеская светлость» является явным анахронизмом, усиливающим пародийный эффект. Последний князь соглашается «володеть» племенем, которое живёт «звериным обычаем» (отсылка к «Истории…» Карамзина). С этих пор уходит смеховое начало повествования. Глуповцы начинают понимать, что призвание князя было их ошибкой.

В повествовании о разочаровании глуповцев автор ещё и прямо опирается на текст басни Эзопа, впоследствии переложенной Крыловым и другими писателями, - басни «Как лягушки царя просили». Князь в данном случае сопоставим с журавлём, который был поставлен царём над лягушками.

Головотяпы говорят о наставших суровых временах: «Вот она, княжеская правда какова!». Можно предположить, что эта фраза каким-то образом соотносится с «Правдой Ярослава», которая, в отличие от правды щедринского князя, устанавливала нормы государственного устройства и была направлена не на разрушение, а на развитие, созидание.

Выявление интертекстуальных связей – заложение города Глупова

Выступление пятой группы учащихся с сообщением по итогам проведённой исследовательской работы.

На пути домой головотяпы, играя на гуслях, начинают петь известную народную песню «Не шуми, мати зелена дубровушка!», ту самую, что в «Капитанской дочке» А.С.Пушкина поют на военном совете приспешники Пугачёва:

Не шуми, мати зелена дубровушка!

Не мешай добру молодцу думу думати,

Как заутра мне, добру молодцу, на допрос идти

Перед грозного судью, самого царя...

Это явный анахронизм, который позволяет сопоставить фигуру князя (причём, любого – реально существовавшего или вымышленного) с фигурой последующих царей. Кроме того, из полного текста песни можно узнать, что она поётся о воре и разбойнике, который теперь должен «ответ держать». Иными словами интертекстуальный анализ на основе этой цитаты позволяет прогнозировать события в произведении, использовавшем текст данной песни.

Прибыв домой, головотяпы «немедленно выбрали болотину и, заложив на ней город, назвали Глуповым, а себя по тому городу глуповцами». Это очевидный намёк на строительство Петербурга (в других же главах Глупов сопоставляется ещё и с древним Римом, построенным на семи холмах, однако этот вопрос не входит в круг вопросов по данной теме).

После подавления начавшихся бунтов и смены ряда неугодных наместников, из которых каждый следующий оказывается вором, больше предыдущего, князь, «выпучив глаза», восклицает:  «Несть глупости горшия, яко глупость!». Благодаря стилизованному использованию архаичных форм фраза, придуманная Салтыковым-Щедриным, начинает восприниматься как цитата из древней рукописи. Подобная кольцевая композиция ещё раз должна убедить читателя в существовании текста-источника, которым издатель только воспользовался. История же Глупова начинается со знаменитой фразы прибывшего князя:

«И прибых собственною персоною в Глупов и возопи:

—  Запорю!»

Подведение итогов урока. Рефлексия. Беседа о пользе исследовательской работы с текстом

Говоря об использовании приёма пародии в “Истории одного города” Салтыкова-Щедрина, нельзя не заметить, что пародия выворачивает реальность наизнанку, при этом основой её всегда является серьёзное. Об этом же в статье “История одного города” говорил И.С.Тургенев, отмечая, что манера Щедрина напоминает карикатуру, которая “преувеличивает истину, как бы посредством увеличительного стекла, но никогда не извращает полностью её сущность” [11, с. 561].

Домашнее задание

Письменно прокомментировать слова Р.Барта: “Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на разных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат”.

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.