logo
 

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

 

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Куда ступит копыто ханского коня, то и принадлежит хану.

Татарская пословица

Приказал построить этот величественный порог и эту возвышенную высочайшую дверь султан обоих материков и хакан обоих морей, султан, сын султана, Менгли Герай хан, сын султана Хаджи Герая.

Ктиторская надпись 1503 г. на «Железных вратах» Бахчисарайского дворца

Сколько мне известно, татары ни одним народом не были сполна побеждены и ни одному чужому государю не служили в качестве полных подданных. Только один турецкий султан отнял у них несколько приморских городов в Перекопе и принудил их признавать себя господарем и оборонителем, да и то больше для почету: дани никакой татары не платят султану и слушают его, сколько хотят.

Юрий Крижанич. Политика, или Разговоры о владетельстве

Здесь жизнь владык земных витала, Кипела воля, сила, страсть, Здесь власть когда-то пировала, И гром окрест, и страх метала, – И все прошло, исчезла власть…

Владимир Бенедиктов. Бахчисарай

Образовавшееся в Крыму самостоятельное ханское государство принято называть Крымским ханством, тогда как его самоназваниями были «Тахт-и-Крым» («Крымский престол») и «Тахт-и-Крым ве Дешт-и-Кыпчак» («Престол Крыма и Кыпчакской степи»). Желая подчеркнуть свою преемственность по отношению к государству Джучидов, употребляли также метафорические обозначения «Улу(г) Орда» («Большая (Великая) Орда») и «Улу(г) Юрт» («Великая вотчина»). Неофициально ханы называли свое государство также «Крым юрт» – «Крымская вотчина».

В соседних странах за государственным образованием крымских татар закрепилось название «Крымское ханство» от названия столицы государства в городе Солхат – Крым. Литовцы, поляки и московиты использовали также названия «Перекопская орда» и «Перекопская Татария», калькируя перевод либо названия столичного города «Крым» («ров», «перекоп»), либо главного крепостного пограничного укрепления на входе на полуостров «Ор» (также «ров», «перекоп»). В европейских источниках по отношению к Крымскому ханству использовали также обозначение «Малая Татария», противопоставляя его «Большой (Великой) Татарии» – Монгольской империи Чингизидов, охватившей некогда все пространство необозримой Евразийской степи.

Крымскими ханами всегда были представители рода Гераев, которые с середины XVI в. носили титул Великий Хан Великой Орды, Великого Юрта, престола Крыма и Кыпчакской степи, всех татар, неисчислимых ногаев, татов, тавгачей и горных черкесов. Уже хан Менгли Герай после победы в 1502 г. над последним ханом Большой Орды Шейх-Ахмедом начал титуловать себя также «падишахом» и «императором всех монголов». Великие князья литовские и великие князья московские, платившие крымским ханам поминки и получавшие у них ярлыки на русские земли и города, признавали за крымскими правителями императорский статус и титуловали их «царями крымскими» или «царями перекопскими» (Caesar Praecopensis).

Основные принципы государственного устройства Крымского ханства явились продолжением традиций Золотой Орды и были типичными для степных империй. Государство в них принадлежало находящемуся у власти хану, который имел право управлять им по собственной ничем не ограниченной воле. Сам же он принадлежал к правящей династии, в случае Крыма – династии Гераев, которая являлась своеобразным коллективным владельцем государства.

«Гераи» – «уважаемые», «достойные», «почтенные», «подобающие», «истиннейшие», «правильные». Олекса Гайворонский считает, что произношение этого родового имени в языке крымских татар менялось со временем – от более архаичного кыпчакского Гирей до более позднего османского Гирай. Иностранные же источники отразили в своем написании тот вариант, который был ближе к разговорному в то время, когда дипломаты той или иной страны завязывали интенсивные контакты с Крымским ханством.

Так, в Литве, Польше, Московии и Генуе, которые контактировали с Крымом уже в XV в., употреблялись написания «Кирей», «Керей», «Кгирей», «Гирей», «Kirei», «Girej», «Oierej», «Gerej», «Charei», «Carei». А в документах стран, завязавших отношения с крымским ханством с конца XVI в. и позже (вплоть до конца XVIII в.), использовались формы написания вроде «Gerai», «Girai», «Gheray», «Gueray», «Guiray», «Giray». В современной русскоязычной литературе принято использовать написание «Герай», наиболее отвечающее эталонному османскому произношению, хотя более правильным, судя по данным исследований современных лингвистов, было бы написание «Герэй».

Согласно преданию, имя основателя династии Хаджи и родовое имя Герай появились следующим образом: «Во время царствования деда Хаджи Герая, Таш-Тимура, он по их обычаю поручил воспитание сына своего Гыяс-эд-Дина одному из своих ветеранов, главе племени Герай, по имени Девлет-гэльди, и упомянутого суфи сделал дядькой в смысле атабека. Добродетельный суфи отправился в хадж (на богомолье в Мекку). Так как возвращение его совпало с рождением Хаджи Герая, то отец последнего Гыяс-эд-Дин, в память паломничества своего аталыка и в честь его племени, нарек сына Хаджи Гераем. Когда со временем Хаджи Герай сделался ханом Крымским, добродетельный старец суфи был еще жив. Хаджи Герай-хан, желая почтить его воспитательские достоинства, сказал ему: «На какую бы ты милость рассчитывал от нас?» Но так как добродетельный суфи был человек неискательный, то он ради доброй памяти попросил хана присовокупить имя его племени «Герай» к именам происходящих из ханского дома султанов. Хан согласился на его просьбу, и до сего времени следовали этому обычаю». Из сказанного можно сделать вывод, что имя (прозвание) «Хаджи», которое можно перевести как «паломник», получали у мусульман лица, совершившие богоугодное благочестивое паломничество – хадж в Мекку.

Действительно, согласно одному из предположений, династическое имя могло происходить от названия одного из монгольских племен «киреит» (где «кэрэ» в переводе означает «ворон», а «-т-» является показателем множественного числа – «вороны»).

Не исключено, впрочем, и то, что «Герай» было личным прозвищем, которое означало полушутливое «крепышок» – «богатырчик» (от «кер» – «большой», «огромный», «гигантский», иносказательно – «самое сильное существо», «богатырь», «крепыш» и уменьшительного суффикса «ей»). Имя Герай могло быть личным и достаточно распространено в тюркской и монгольской антропонимии. Как мы уже упоминали, означало оно при этом «упорный», «стойкий», «достойный», «заслуженный», «обладающий правами». Встречается в источниках и версия о том, что династическое имя было принято ханом Хаджи в благодарность за свое спасение: у пастуха с таким именем будущий правитель вынужден был скрываться в трудные годы гонений и скитаний. Наконец, некоторые исследователи видят связь имени Герай с греческим словом «кириос» – «господин, владыка». В звательном падеже оно звучит как «кирие» и могло употребляться в качестве вежливого обращения. Именно в такой форме оно могло быть воспринято и заимствовано будущим основателем династии, подобно тому, как турецкий язык заимствовал греческое слово «эфенди».

Рассмотрев все эти версии, мы все-таки вынуждены будем согласиться с османским автором Мюнедджим-баши, заметившем о Хаджи Герае: «Он же присовокупил в конце своего имени и слово “Герай”; но зачем он присоединил это слово, и отчего это стало после него необходимо и детям его, причина этого нам неизвестна»

Именно представители династии Гераев, а также высшие знатные сановники – карачи-беи в случае Крыма – имели право выбирать нового хана, руководствуясь традиционным принципом, согласно которому власть должен был получить не старший сын правившего хана, а вообще самый старший представитель правящей династии. Своего преемника мог заранее назначить ранее правивший хан. Власть могла также быть закреплена за новым правителем согласно неписанной жестокой и кровавой степной традиции «открытого престолонаследования», когда в борьбе за престол побеждал наиболее хваткий, жестокий и изворотливый претендент, умудрявшийся истребить всех главных претендентов на престол – собственных братьев, дядей и племянников. Наследование, таким образом, происходило по праву сильнейшего, а сама по себе победа над соперниками в борьбе за власть означала небесную санкцию (харизму, «кут») на занятие престола.

В Крымском ханстве, впрочем, эти принципы были вскоре отодвинуты на второй план из-за усилившегося влияния османов, которые уже начиная с XVI в. вмешиваются в процесс выбора хана и напрямую назначают его из Стамбула. Прецедент прямого вмешательства султана в вопрос воцарения нового хана появился благодаря самим крымским беям, обратившимся после смерти Мехмед Герая в 1523 г. к османскому султану Сулейману І Великолепному (1520–1566 гг.) с просьбой прислать на правление в Крым Саадета Герая. Впоследствии османы сполна воспользовались возможностями самовольно утверждать хана, открывшимися перед ними благодаря этому недальновидному поступку татарской знати. Окончательно эта практика закрепилась с конца XVII в. Как образно характеризовал эту практику Сейид-Мухаммед-Риза, Блистательная Порта была «базаром товаров, составляющих предмет стремлений жителей семи климатов, на котором за деньги стараний и хлопот приобреталась одежда, служащая украшением ханов».

Одна из наиболее ярких попыток закрепить полновластие и единовластие хана в решении династических вопросов наследования ханского престола относится к правлению хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.). Этот правитель повторил попытку своего деда Менгли Герая заменить традиционный для тюркско-монгольской системы престолонаследия принцип передачи верховной власти самому старшему в роду принципом внутрисемейного наследования от отца к старшему сыну. По приказу Гази Герая убили не только главного претендента на престол, заговорщика и бунтовщика, бывшего калгу Фетха Герая, но и истребили всю его семью, включая девятерых детей. После это Гази Герай назначил калгой (первым наследником), вместо другого своего брата, своего старшего сына Тохтамыша Герая, а нурэддином (вторым наследником) сделал другого сына Сефер Герая.

Впрочем, и после этих событий главную роль продолжали играть турецкие власти – когда после смерти Гази Герая четыре самых главных крымско-татарских рода – Ширин, Барын, Мансур и Сиджеут – избрали новым ханом калгу Тохтамыша Герая, османский султан Ахмед I не пожелал утвердить их выбор и назначил новым ханом Селямета Герая, удерживаемого до этого в заточении в турецкой тюрьме. Так турки играючи сломали политику хана Гази Герая, назначив выгодного для себя ставленника, правда, все из того же рода Гераев. Но когда тот или иной хан по каким-либо причинам не устраивал султана, турецкий властитель волен был низложить его и назначить нового, которого заблаговременно удерживал про запас либо при султанском дворе, либо в ссылке.

Возведение на ханский престол происходило у «Высокого Порога Счастья», как называли двор султана Оттоманской Порты, в обстановке пышной торжественности. Во время «высочайшей» аудиенции турецкий правитель напутствовал нового крымского хана согласно традиционной формуле инвеституры: «Ты воспитан моими щедротами; я тебе даю ханство и посмотрю, каков ты. Ты должен душой и телом стараться под августейшим моим покровительством. Я ожидаю услуг от тебя». После этого хана облекали в драгоценный халат, подбитый соболем, вручали ему в качестве знака власти украшенную драгоценными каменьями саблю и изготовленное из драгоценных же камней перо для ношения на головном уборе. В завершение церемонии султан предостерегал хана от излишней самостоятельности и ослушничества: «Берегись и не моги ни на одну точку сдвинуться с компасного круга послушания».

В зависимости от конкретной политической обстановки обращение турецкого султана к возводимому на престол крымскому хану могло, сохраняя общий смысл и форму, дополняться теми или иными важными наставлениями. Вот какие слова произнес османский султан при назначении крымским ханом Сафы Герая в 1691 г.: «Я тебе жалую Крымское ханство и надеюсь, что ты будешь служить правдою. Я посмотрю на тебя. Не будь подобен твоему предшественнику: не давай татарскому войску обижать райю. Я не питаю благорасположения к тиранству. Если будешь служить с благожеланием ко мне, то удостоишься разных моих милостей; в противном же случае ты потерпишь от меня наказание. С верховным визирем будь в согласии. В том мое слово. От назначенного пункта не уклоняйся».

По разным причинам такие отклонения от курса султанской политики не были редкостью, и ханы с завидной регулярностью менялись на престоле. Во многом судьба хана зависела и от местной знати, однако в не меньшей степени грозила ему опасность и со стороны придворных чиновников султана, которые, действуя в собственных интересах, неустанно плели интриги, строили козни, измышляли и распространяли слухи, а то и попросту не разбирались в существе крымских дел, высылая хану необоснованные, противоречивые распоряжения. Не случайно один из умных и деятельных крымских ханов, Ислям Герай (1644–1654 гг.), побывав на приеме у малолетнего султана Мехмеда IV (1648–1687 гг.) и уже покидая палаты, заметил визирю: «Так как вы сделали меня татарским ханом, то впредь подставляйте ухо к тому, что я буду писать. Не осаждайте меня письмами, чтоб с таким-то гяуром не хмуриться, такого-то не огорчать, такому-то показывать расположение, с таким-то ладить, с таким-то так поступать! Заглазно давая отсюда распоряжения по тамошним делам, не путайте меня, чтоб я знал, как мне действовать».

За все время существования Крымского ханства на престоле побывали 44 хана, правившие 56 раз, то есть одного и того же хана то свергали с престола, то вновь возвращали ему власть. Некоторые Гераи восходили на престол дважды (Джанибек Герай) и даже трижды (как это было с Менгли І Гераем и Каплан Гераем). А эль-Хаддж Селим І Герай І и вовсе оказался рекордсменом, правив в промежутке между 1671 и 1704 гг. целых четыре раза (1671–1675; 1684–1685; 1692–1699; 1702–1704 гг.). На эгейский остров Родос сослали не одного хана. Некоторым свергнутым ханам везло меньше, чем сосланным на Родос изгнанникам – их могли казнить по распоряжению османского султана. Так, в 1584 г. был казнен Мехмед ІІ Герай, а в 1637 г. – Инайет Герай.

Низложенные ханы отправлялись в почетную ссылку в какое-либо из поместий султана, чаще всего – на уже упомянутый остров Родос в Средиземном море, и в случае необходимости их можно было легко вновь «извлечь» оттуда и выдвинуть на политическую арену, заменив ими ныне правящего и ставшего по каким-либо причинам неугодным хана. В «Истории Мехмед-Гирея» автор, родной брат хана Мюрада Герая (1678–1683 гг.), сетовал, что ссылка часто была или казалась самим ханам беспричинной и ничем не обоснованной: «Невинного падишаха свергают с трона его, не давая ему высказать своего объяснения, попирают честь его и ссылают на остров Родос. Справедливо ли это? Отставленный и не знает, за что с ним так поступают – разве что за ревностную службу османам?»

В итоге в ссылке на острове побывали ханы Мехмед ІІІ Герай в 1618–1623 гг., Джанибек Герай в 1623–1628 гг. и 1635–1636 гг., Мехмед IV Герай в 1644–1654? гг., Хаджи II Герай после 1684–1689 гг., Саадет ІІІ Герай после 1691–1695 гг., Селим Герай после 1678 г., Сафа Герай после 1692–1703 гг., Девлет ІІ Герай в январе 1704 г. и после 1713-го до 1718 г., Менгли ІІ Герай в 1730–1737 гг., Шахин Герай в 1787 г. Ссылка на остров обуславливалась не только стремлением изолировать ханов в отдаленном от Крыма уголке Османской империи, откуда они не могли бы связаться со сторонниками на родине, но также тем, что в османское время климат этого острова считался крайне нездоровым.

Постепенно сложилась ситуация, когда длительное пребывание одного хана у власти воспринималась как нечто необычное, из ряда вон выходящее, а в среднем ханы сменялись раз в пять лет. Сосланным ханам полагалось содержание из султанской казны. Аали-эфенди в книге «Кюнгу-ль-ахбар» отмечал, что «во время султана Селима Победителя бывшим из Крымских ханов в заложничестве шло жалованья в день 1000 акчэ, и некоторым агам их в Стамбуле делалось почествование жалованьем. Да еще дан был визский санджак в виде арпалыка». А московский дипломат И. П. Новосильцев в 1570 г. писал: «У Селим же салтана крымского царя сын Ган-султан, а живет в городе в Янбоге, а к салтану не приезжает, а есть салтанову олафу, по пятидесят османок на день, а людем его олафу дают, которые у него живут, а жалованья ему идет на год от Турского по сороку тысеч османок, а русская четыреста рублёв; да Ган-султану же дают платье по трожды на год, а то деи у турских султанов ведетца изсстари, что крымского царя по одному царевичю у них жити…»

Крымские правители тяготились зависимостью от турецкого престола, что ярко выразил в своих размышлениях крымский историк Мехмед Герай, сетовавший, что султаны «не хотят знать, что ханы тоже древнего царского рода, что они тоже тень Божья, что отставка им горше смерти, что по священному закону Мухаммедову царям отставку давать не так легко: надо, чтобы они были нечестивы». В XVIII в. хан Арслан Герай (1748–1756, 1767 гг.) прямо отвечал на вопрос французского посланника Пейсонеля насчет того, почему он не проводит реформы, что и пытаться не стоит, так как длительность правления хана всецело зависит от желаний османского султана, а новый хан вряд ли продолжит все то, что им будет сделано.

Конечно, ханы последовательно стремились избавиться от «ордынской» традиции наследования престола старшим в роду и уж подавно не желали участвовать в «войне всех против всех», попадая в ситуацию «открытого наследования». Они пытались утвердить порядок получения престола старшим сыном почившего правителя, однако их стремлениям мешали многие факторы, например, претензии крымской аристократии и, в еще большей степени, политика турецких султанов по отношению к Крыму. Татарская знать стремилась законсервировать традиционные тюрко-монгольские порядки, небезосновательно опасаясь усиления ханского единовластия и желая сохранить внутреннюю автономию в пределах своих владений. Особую роль в этом стремлении сохранить старые обычаи часто играли братья хана, заинтересованные в возможности унаследовать ханскую власть. Основными соперниками в борьбе за власть выступали, как на Руси в эпоху раздробленности и междоусобиц, дядья и племянники, с важной поправкой на восточные порядки и роль Османской империи.

Что касается турок, то султаны были заинтересованы в управляемости Крымского ханства и готовы поддерживать тот порядок престолонаследия, который был им наиболее выгоден в тот либо иной момент в зависимости от сложившейся политической ситуации. Маневрирование Высокой Порты в поддержке того или иного принципа наследования престола проходит через всю историю турецко-крымских отношений. Поначалу султаны поддерживали традиционный «ордынский» порядок, дававший им больше возможностей для манипулирования ханами, чем прямая преемственность – от отца к сыну. Так, в частности, были назначены ханы Саадет I Герай (1523–1532 гг.), Ислям II Герай (1584–1588 гг.) и Селямет I Герай (1608–1610 гг.).

Со временем османские правители и вовсе перестали обращать внимание на какое-либо обоснование своей воли, самовольно назначая преемника умершему или свергнутому султану. Впервые это произошло при назначении Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.), который, правда, приходился братом, пусть и не старшим, предыдущему хану. Окончательно же Порта решилась нарушить оба принципа престолонаследия – как по старшинству в роде, так и от отца к сыну – назначением Джанибек Герая (1610–1623 гг.), который не приходился ни сыном, ни братом ни одному из правивших прежде ханов. Далеко не случайно московский посланник Григорий Неронов отмечал, что «Крымский царь живет в подданстве у Турского царя».

При этом турки умело маскировали подчиненное положение крымского хана отдававшимися ему разного рода почестями и предоставлявшимися разнообразными привилегиями. Так, за ними признавалась принадлежность к роду Чингисхана, более высокому по своей значимости в тюрко-монгольском мире, чем Османская династия, им полагались экстраординарные для империи материальные пожалования и ритуальные почести. Например, хану предоставлялось из султанской казны годовое содержание, так называемое сальяне, а также специальные выплаты в виде денежных пожалований, дарования драгоценного оружия и одежды во время приглашения в военный поход, богатые подарки при каждом высочайшем приеме у султана. Важнейшими атрибутами суверенитета при этом были дозволенные хану права хутбэ – заздравного упоминания его имени во время молитвы во всех мечетях ханства – и чеканки от его имени монеты. Наконец, очевидным свидетельством независимости крымского государства было также право хана на самостоятельную роль на международной арене. Сохранились свидетельства поддержания дипломатических отношений между Крымским ханством и Данией, Швецией, Пруссией, Австрией, не говоря уже о ближайших соседях и извечных заклятых друзьях – Речи Посполитой и Московском царстве.

Единственным обязательным условием при смене хана, выполняемым турками, как видим, осталась принадлежность ставленника к правящему роду Гераев. При этом все ханские сыновья-принцы носили титулы султанов, а дочери – султанок. В этом состояло важное отличие от династии Османов, где титул султана принадлежал только правившему падишаху. Крымский же правитель имел право носить титул хана (хакана), чем подчеркивалась преемственность по отношению к монгольской традиции и даже утверждалось некоторое превосходство над Османами. Вытеснение титула султан из официального употребления по отношению к крымскому правителю произошло уже во времена хана Менгли Герая, при котором этот титул получает второстепенное значение и совершенно исчезает с татарских монет.

В целом же род Гераев продолжал восприниматься как единая правящая Крымским ханством династия, причем правивший в данный момент хан рассматривался одновременно и как суверенный правитель государства, и как союзник-ставленник султана, возведенный на ханский престол наместником пророка, и как верховный сюзерен по отношению к местной крымско-татарской знати – беям и мурзам, и, наконец, просто как старейшина рода Гераев. В связи с последней ипостасью главы рода, а также учитывая тюрко-монгольскую традицию наследования верховной власти старшим в роду, в тех случаях, когда султан назначал ханом кого-либо из младших братьев, старшие, согласно неписанному правилу, должны были покинуть Крым. Благодаря этому достигались две цели: с одной стороны, правивший хан действительно оказывался старшим в роду из находившихся на полуострове, с другой – не страдало самолюбие старших братьев, уязвленное выбором султана.

Становление основных традиций и принципов управления Крымским ханством относится к началу – первой половине XVI в., начиная с правления Менгли Герая. Его отец Хаджи Герай всецело был занят решением внешнеполитических проблем, вследствие чего не имел возможности заниматься обустройством управления новосозданного Крымского ханства и довольствовался соблюдением старых традиционных порядков, сохранившихся со времен предшествовавших ему ханов татарских. В «Краткой Истории» сказано: «Так как Хаджи Герай умел привлекать сердца, то он во время своего правления собрал в Крым значительное количество народа с Волги. Поелику же от этого у него было много войска, и он мог делать походы в московские и польские страны, всегда оставаясь победителем, то он стал знаменитым ханом».

Крымский хан обладал широчайшими полномочиями – был властен над жизнью и смертью своих подданных, мог по своему усмотрению распоряжаться их землей и имуществом, имел право издания законов, был верховным главнокомандующим войсками. Хану принадлежало право хутбэ, а также исключительное право чеканить монету. Последние два момента («господин хутбэ и монеты») неоднократно упоминаются источниках в качестве свидетельства и доказательства самодержавной природы власти хана, которого никто не имеет права смещать и назначать. Действительно, в мусульманской религиозной и государственной традиции этими правами обладали только независимые самодержавные правители. Наличие этих двух привилегий свидетельствовало о суверенном статусе правителя и независимости его государства, и поскольку крымские ханы сохранили их вплоть до гибели их государства под ударами Российской империи, их действительно можно рассматривать в качестве важного признака самостоятельности ханства в его отношениях с Оттоманской Портой.

Экономическая независимость хана основывалась на верховном владении землей, которая была государственной собственностью. При этом бейлики (владения беев наиболее сильных родов) и ходжалыки (наделы высшего мусульманского духовенства) находились в смешанном частно-государственном владении, представляя собой так называемые союргалы. Кроме этого, к ханскому домену – так называемым землям «ерз мирие» – принадлежали соляные озера и леса вдоль течения рек Альмы, Качи и Салгира и необрабатываемые земли. Вместе с соляными озерами к ханским владениям относились также деревни, располагавшиеся на землях, прилегающих к этим озерам, и поселения, находившиеся в лесных массивах, принадлежавших хану.

Неоспоримая, абсолютная власть ханов над землей и, одновременно, немыслимость территориальных ограничений его власти были отражены в древней татарской поговорке: «Куда ступит копыто ханского коня, то и принадлежит хану». Однако территориальные границы Крымского ханства определить довольно сложно. Это объясняется кочевым характером государства крымских татар. Вот как об этом говорится в «Краткой Истории Крыма»: «Крымцы не имели постоянного пребывания в одном месте, а кочевали летом и зимою там и сям, а большею частью по берегам рек Эмбы, Яика, Итиля, Терека, Кубани и Днепра, именуемых у них Шестиречьем. А также бывало, что они по ту и по сю сторону Ферах-Кермана, всегда с своими шатрами и кибитками, точно с домом на плечах, с семьями, имуществом и скарбом странствовали и путешествовали».

Уже к XVI в. Крымское ханство охватывало не только степную и предгорную части Крымского полуострова, но и северопричерноморские степи в нижнем течении Днепра и Дона, а также Дона и Кубани. Основателю ханства Менгли Гераю подчинялись северопричерноморские прибрежные степи вплоть до Бессарабии на западе и северокавказской Черкессии на востоке. Степи Северного Причерноморья, населенные кочевыми племенами, преимущественно ногайцами, официально назывались «Ор-ташрасы» («Находящиеся за Ором», «Земли за Перекопом», «Заорье»). При этом сам полуостров считался территорией постоянного пребывания ханства, местом зимовки, а соседние с ним степи воспринимались как место летних кочевий. В целом территория Крымского ханства была громадной и составляла более 250 тыс. км2, при том, что сам Крымский полуостров имеет площадь около 27 тыс. км2.

Хусейн Гезар-Фенн, турецкий историк второй половины XVII в., так определял подвластные крымским ханам территории: «В черте владычества их есть четыре крепости – Гёзлев (современная Евпатория), Ор, Рабат и крепость, известная под названием Ягуд-Калэси. В подведомстве их насчитывается 1300 больших и малых деревень. Из значительных городов у них есть так называемый город Кара-Су, потом Ак-Месджид, ханская столица Бакчэ-Сарай и так называемый город Малый Кара-Су. В каждом из них есть джами, мечети, бани, рынки и базары. Все управляемые ими деревни и округи составляют двадцать четыре казылыка. Самый же так называемый Крым, полуостров, составляет четыре санджака».

Турки, захватив Каффу и другие бывшие генуэзские колонии, оставили в своем владении также весь Южный берег Крыма и такие укрепленные пункты, как Керчь, Арабат, Еникале, Перекоп, Мангуп, Инкерман и Балаклава. Османы создали на этой территории отдельное Каффское бейлер-бейство, глава которого – бейлер-бей, верховный представитель власти турецкого султана в регионе, полномочия которого можно сравнить с генерал-губернаторскими, – имел резиденцию в Каффе. Здесь же располагались основной гарнизон и арсенал, необходимые для поддержания турецкого владычества на полуострове. Другие османские гарнизоны были размещены также во всех остальных сколько-нибудь важных в стратегическом отношении укрепленных пунктах Крыма и Северного Причерноморья: Еникале (бывшая Тамань), Азаке (бывшая Тана), Аккермане (ранее – Монкастро), Керчи, Азове, Очакове, Бандерах и других, как их называли московиты, «салтановых городах».

В 1492 г. великий князь Московский Иван ІІІ жаловался крымскому хану Менгли Гераю на новые порядки, установленные турками в подвластных им приморских городах Каффе и Азове: «Наперед сего из наших земель наши гости в турского салтана земли ходили, одну тамгу платили, а сила над ними никоторая не бывала… И нынче нам наши гости били челом и сказывали нам, что над ними летось в турского салтана земле от его людей велика сила учинилася, в Азове паша велел нашим гостям ров копати и камень на город носити. Также в Азове и в Кафе и в иных салтановых городах товары у них оценив возьмут да половины цены дадут, а другие не дадут».

Менгли Герай, чувствуя безопасность со стороны морского побережья, находившегося под надежным контролем союзного османского султана, был обеспокоен укреплением своих границ со стороны северных степей. С этой целью по повелению хана на границах строятся укрепления, такие как Ферах-Керман на Перекопском перешейке, Джан-Керман, Кара-Керман и Девлет-Керман на берегах Днепра. Ферах-Керман был первой сторожевой крепостью полуострова и главным пунктом сбора крымско-татарского войска перед выступлением в степной поход. Именно здесь чаще всего производились военные смотры, проводились военные совещания хана с ближайшими знатными соратниками, отдавались первые походные приказы.

Одновременно с этим именно Ферах-Керман был крепостью, замыкавшей проход для степных неприятелей хана, пытавшихся прорваться на Крымский полуостров. Неудивительно в связи с этим то преимущественное внимание, которое крымские власти уделяли строительству этого укрепления. Как свидетельствуют источники, Ферах-Керман строился несколько лет итальянскими архитекторами, в его возведении было задействовано свыше пяти тысяч человек и потрачены громадные суммы в связи с необходимостью доставлять сюда отсутствующий поблизости строительный камень.

Еще одно масштабное строительство – сооружение пограничного города Очакова – развернул крымский хан Менгли Герай вблизи устья Днепра. В июне 1492 г. он писал Ивану III, прозрачно намекая на желательность денежного вспомоществования в этом деле со стороны московского князя: «На Днепре к тобе брату моему хотим близко быти, город делаем… В Кафе есми был о том городе, наших денег восемь (тысяч) я заимствовал есми, всего сто тысяч денег занял есми, сто тысяч денег тридцать тысяч да три тысячи алтын, столько денег будет… в шесть месяц отдати надобе; что хачю учиню, твой посол Иван Лобан видит; как братство учинить, от сего долгу избавить нас, ты брат мой ведаешь… Еще сесь город, как думаю, молвишь: делай… Аж Бог донесет, сее зимы, с женами своими, со всеми улусы выкочевав, в том городе зимую».

Великий князь Московский просил хана строительство этого города оставить и пойти «ратью» на Литовские земли. Менгли Герай, однако, оставил просьбу царя без внимания, продолжая уделять все свои средства строительству.

В октябре 1492 г. посол Колычев сообщал Ивану ІІІ: «Царь, государь, твоих казаков провожал сам; да проводив, государь, твоих казаков, да пошел города делати, да того, государь, городу и сделал да и людей, государь, в том городе посадил… А слышанье наше, государь, таково: пришел от королевича от князя Александра посол о городе. А речи, государь, посла королевичя царю таковы: гораздо ли чинишь, на нашей еси земле город доспел и людей еси своих в том городе посадил, то ли твое суседство и дружба? И тово бы еси города отступился нам, а людей бы еси своих из того города вывел вон; а в колко будет тебе тот город убытков стал, и мы тебе те убытки заплатим не в одноряд». Когда в следующем году литовцы «наряжоной на Непре город взяли… а что было в городе, то все взяли», Менгли Герай настойчиво намекал великому князю на необходимость денежного вспомоществования с его стороны для того, чтобы отстроить разоренный город и оттуда грозить литовскому князю.

В 1504 г. хан планировал строительство еще одного города, о чем также сообщал московскому князю: «Да еще сам на Днепре на Таване хочю доспети один город велик, а городище есть, и яз то хочю город доспети. Бог даст ся весна будет, перекоп сделаю; а салтан Баязит тысячю человек дал, перекоп крепкой сделай, молвил».

Перекоп был достроен к 1509 г. Он представлял собой обложенный камнем восьмикилометровый вал с башнями и шестью бастионами. Перед валом был прорыт глубокий ров (собственно «перекоп» или «кырым», если следовать этимологии происхождения хоронима Крым от татарского «ров», «окоп», «земляное укрепление»). Через ров был переброшен подъемный мост, подводивший к единственным крепостным воротам.

Перекопское укрепление, по сути, полностью перекрывало всю северную границу полуострова, и вторгнуться в его пределы по суше, минуя это мощнейшее по тем временам сооружение, было невозможно. Построено оно было на перешейке шириной от 8 до 23 км, располагающемся между Азовским морем на востоке и Перекопским заливом (частью Керкинитского залива Черного моря) на западе.

Простота государственной организации и примитивность делопроизводства во всех отраслях управления позволяли татарам обходиться без постоянных, стационарных правительственных учреждений, расположенных в каком-либо месте, в котором был бы вынужден в основном находиться и сам хан как носитель верховной власти. Это вело к тому, что в татарском государстве в Крыму долгое время не было столицы как устоявшегося географического пункта, места расположения правительства, государственных учреждений и служб. Напротив, вся власть сосредотачивалась вокруг хана, и там, где находилась в тот или иной момент его кочевая ставка – стойбище-стан, – организовывалась и работала вся государственная машина: выдавались, записывались и провозглашались указы, разбирались судебные тяжбы и приводились в исполнение приговоры, принимались иностранные посланники, собиралось войско и даже чеканилась монета. Складывалась ситуация, когда столица буквально кочевала вслед за передвигавшимся преимущественно по степному Крыму властелином, а не правитель был привязан к стольному граду, как это было в оседлых централизованных государствах.

Изначально столицей Крымского улуса условно можно было считать Солхат (Старый Крым), затем она переместилась в Кырк-Ер (Чуфут-Кале), а после – в Салачик у подножия Чуфут-Кале. И лишь постепенно в первой трети XVI в. в роли столицы утвердился Бахчи-Сарай (Бахчисарай). Его название Сарай-Даулет (Счастливый) часто переводится как «Веселый город» или «Счастливый город». Использовались также названия Счастливый Кермен и Сарай. После завершения его строительства в 1503 г. сюда была перенесена ханская ставка, и город постепенно сделался полноценной столицей и стал быстро разрастаться.

Бахчи-Сарай (Бакчэ-Сарай) расположен посередине между Эски-Юртом и Салачикским ущельем, ведущим к Чуфут-Кале. Слово «Бахчи» в переводе означает «Сад», здесь была расположена одна из пригородных ханских ставок (Эльма-Сарай, Ашлама-Сарай и другие), разбросанных в окрестностях Эски-Юрта. Русские послы Тяпкин и Зотов, посещавшие Крым в конце XVII в., называют «бакчами» и другие ханские ставки: «Приехали мы с приставом своим беем на реку Качю, где стоял в бакчах Ханово Величество». «Все упомянутые чины к Хану съехались и засели в думе с его Хановым Величеством в бакчах его Хановых, на Каче».

Сам Хаджи Герай, согласно преданию, устроил себе погребение в Салачике, на границе между спуском с Чуфут-Кале и Бахчисарайской долиной. Гробницы знаменитых предков, почитавшиеся как священные места, чтились татарами, и неудивительно, что в случае с Крымским ханством именно погребение в Бахчисарае правивших государством ханов сыграло значимую роль в том, что городок стал ханской столицей. Менгли Герай почтил память отца строительством у его погребения мечети и медресе.

Один из ближайших преемников Менгли Герая Сахиб Герай и ханский княжич Шегбаз Герай, погибшие в пределах черкесских, также были затем перенесены в Бахчи-Сарай и погребены возле своих предков. А Менгли Герай настойчиво просил прислать ему для погребения в Крым прах своего умершего в России брата Нур-Давлета: «Нурдоулата царя брата старшаго кость». Великий князь Московский ответил согласием, сообщив крымскому хану в грамоте, что «царица брата твоего жена царева Нурдоулатова Юмадыкова дочь, да и с костию брата твоего с Нурдоулатовою в Путивле будут».

Показательна ктиторская надпись на «Железных вратах» Бахчисарайского дворца 1503 г., гласившая: «Приказал построить этот величественный порог и эту возвышенную высочайшую дверь султан обоих материков и хакан обоих морей, султан, сын султана, Менгли Герай хан, сын султана Хаджи Герая». В ней утверждается статус нового города как главнейшего места ханской ставки, а также подчеркивается преемственность власти правящего хана от его отца, основателя династии – Хаджи Герая.

За пределами Крымского полуострова хану подчинялись несколько кочевых орд – многочисленные ногайские кланы, кочевавшие между Дунаем и Кубанью. Они были известны как под условными названиями, в зависимости от территории кочевий, – Белгородская орда, Аккерманская орда, Буджакская орда, очаковские татары (XVI–XVII вв.), так и под собственными названиями – Едисанская орда, Едичкульская орда, Джамбайлуцкая орда (XVIII в.). В XVII в. главнокомандующим ногайцев был ор-бей (перекопский бей), с XVIII в. в каждую орду назначался сераскер – командир, военачальник и каймакам – гражданский администратор.

Белгородская орда (Буджакская, Добруджская или Малая Ногайская) кочевала в степях Буджака между устьями Днестра и Дуная. Татары начали заселять эту местность еще до XIV в. Во второй половине XIV в. орда заняла степи между устьями Днепра и Дуная от Белгорода (современного Белгорода-Днестровского) до Килии. Около 1569 г. сюда из прикаспийских степей переселились более 30 тысяч ногайских родов, которых со временем стали называть буджакскими татарами по названию городка Буджак в Днепровском лимане.

В начале XVII в. произошло массовое переселение ногайцев в буджакские степи. Большинство из них занималось скотоводством – разведением крупного рогатого скота, коневодством и овцеводством. В отличие от остальных ногаев, чистых кочевников-скотоводов, население Буджакской орды занималось также и земледелием: выращивало пшеницу, рожь, ячмень и просо. Изредка практиковалось виноградарство.

Впрочем, грабительские походы на соседние страны в любом случае оставались главным источником обогащения для местного татарского населения. Даже в начале XVIII в. Дмитрий Кантемир в «Описании Молдавии» отмечал, что местные крестьяне постоянно страдали от татарских набегов: «…для крестьян особенно большим несчастьем является то, что они живут по соседству с татарами, которые не только тайно воруют все, что могут, но даже иногда под видом похода в Польшу – а в этом случае они не могут миновать Молдавию, – открыто совершают величайший грабеж, уводя в плен всех жителей деревень, которых потом продают в Константинополь как русских. Хотя подобные набеги уже давно запрещены неоднократными приказами султана, но кто может избежать при этих обстоятельствах преступных действий татар? Однако более счастлива участь тех, коих судьба приведет в Константинополь, ибо там княжеские резиденты могут взять без выкупа и отпустить на волю пленника молдаванина, где бы его они ни нашли».

В начале – первой половине XVII в. Буджакская орда могла выставить в поход от 15 до 30 тысяч воинов. Проживали татары орды кочевьями-улусами, от 80 до 90 улусов, управлявшихся мурзам. Мурзы, в свою очередь, находились в подчинении уже упоминавшихся сераскеров – наместников, назначавшихся крымскими ханами. В начале XVI в. среди мурз выделялся своей активной деятельностью Кантемир-мурза, часто организовывавший и возглавлявший походы белгородских татар в литовские и московские земли, особенно часто ходивший на Подолье, Галицию и Волынь. После Хотынской войны 1621 г. турецкий султан Осман II назначил Кантемира на должность паши Очакова, Силистрии (современный город Силистра в Болгарии) и Бабадага (ныне – город Бабадач в Румынии), обязав его охранять рубежи турецких владений с Речью Посполитой. Вследствие этого Кантемир перестал признавать вассальную зависимость Буджакской орды от Крымского ханства. В 1628 г. мурза Кантемир получил титул визиря – правителя побережья Черного моря и устья Дуная вместе с Силистрией и Аккерманом. Его самостоятельная политика, равно как и деятельность многочисленных родственников мурзы, привела к затяжному противостоянию с Крымом. Предпринимали они также попытки избавиться и от турецкой зависимости. В 1770 г., во время российско-турецкой войны 1768–1774 гг., Буджакская орда перешла под протекторат Российской империи и переселилась в степи Приазовья между Каменкой и городом Азов.

Едисанская, или Очаковская, орда кочевала на территориях между Днепром, Южным Бугом и Днестром от побережья Черного моря до реки Кодима. Административным центром орды был Очаков, подчинявшийся Османской империи. Турция контролировала также земли между Бугским лиманом и Делиголем, тогда как на остальной территории орды распространялась власть Крымского ханства. Во главе орды стоял сераскер или, позже, каймакам из рода Гераев, назначавшийся крымским ханом.

Едисан в переводе с турецкого языка означает «Семь имен», что, видимо, свидетельствует о вхождении в состав орды семи родовых групп. Местное татарское население занималось скотоводством, торговлей и в незначительной степени земледелием. Торговали преимущественно зерном и солью, нередко совершали набеги на оседлое земледельческое население на территории современной Украины.

Едичкульская орда кочевала со второй половины XVI в. между Днестром и Дунаем. Правили этой ордой мурзы под общим управлением назначенного из Крыма сераскера. Кроме того, управление ордой осуществлял еще один специально назначенный чиновник – ялы-агасы, главной обязанностью которого был сбор дани для крымского хана.

В 1706 г. мурзы Едичкульской орды обратились к турецкому султану с просьбой освободить их от подчинения Крымскому ханству и позволить перейти в непосредственное подчинение Высокой Порте, обещая выплачивать ежегодную дань и принимать участие в войнах султана. Османская империя отклонила предложение, издав специальный султанский указ-фирман, согласно которому все задунайское население обязано было подчиняться крымскому хану. В середине XVIII в. по его распоряжению орда перекочевала на левый берег Днепра и заняла территорию от Казикермана до устья реки Конки и от Днепра до верховий рек Конки и Берды.

Джамбайлуцкая, или Перекопская, орда была одним из ответвлений Ногайской орды, основанным во второй половине XVI в. переселенцами из северокавказских степей. Эта орда находилась ближе всего в воротам в Крым и кочевала между Перекопом, Днепром и рекой Берда. Не удивительно, что именно ей крымские ханы уделяли наиболее пристальное внимание, поскольку в обязанности перекопских татар входила защита самого Крымского полуострова от внешнего вторжения. Местные мурзы должны были предоставлять крымским ханам определенное количество воинов для защиты Перекопа, выступать в организованные ханством походы, передавать хану часть добычи и выделять деньги за каждого пленного. Орда кочевала аилами, состоявшими из семей или кибиток, которых в 1766 г. насчитывалось более пяти тысяч. Управлял ею каймакам или сераскер-султан из династии Гераев, проживавший в Перекопе.

Установление зависимости Крыма от османской Турции было большой честью для султанов уже ввиду того, что крымские ханы происходили из рода Чингизидов, потомков Чингисхана, некогда покорившего практически всю Азию. Султан Баязид II хвалился этим в своем письме правителю Аккоюнлу Йакубу (1478–1490 гг.) как значительным достижением.

Действительно, Османы, создавшие могущественную турецкую империю, имели гораздо более мощное войско, контролировали существенно большую территорию, имели гораздо более богатую государственную казну и, в соответствии с этим, пользовались большим международным авторитетом. Однако при всем этом по знатности происхождения Гераи превосходили Османов, ведь их далеким предком был сам Чингисхан, тогда как турецкие султаны вели свой род от анатолийского эмира Османа-Гази. В связи с этим и в Крымском ханстве, и в Османской империи даже возникло повсеместно распространенное в народе представление, согласно которому именно Гераи должны занять престол в Стамбуле, если род Османов по каким-либо причинам угаснет. Источники даже глухо упоминали о некоем междинастическом соглашении по этому поводу, которое в первой половине XVII в. уже считалось «давним правом».

Найти подтверждение существованию такого договора не удалось – по крайней мере, французский посланник в Крыму Шарль де Пейсонель в 1750-е гг., специально интересовавшийся этим вопросам, не смог найти никаких убедительных свидетельств его бытования, однако опасения практического замещения стамбульского престола Гераями иногда в Стамбуле возникали. Так, в желании занять место турецкого султана подозревали хана Гази ІІ Герая, а в 1622 г. в этом же обвинили Джанибека Герая, якобы пытавшегося убить османского султана Ахмеда I во время охоты на косулю. Возникали подобные опасения в турецкой столице и в 1623-м, и в 1637-м, и в 1640 году.

При всем этом, однако, в дипломатической переписке послания Гераев обычно адресовались визирю и другим высшим турецким чиновникам, но не лично султану. Это свидетельствовало о ранговом превосходстве турецкого правителя. С другой стороны, обращаясь к хану, султан не скупился на комплименты и почтительные обращения. Так, султан Селим І Явуз писал Менгли Гераю: «Его сторона, убежище эмирства, источник правительства, упрочение счастия, стяжание благоденствия, обладатель владений почета и величия, шествователь по стезям славы и успешности, вспомогаемый разными дарами милостей Господа всещедрого». А в сочиненной Ходжой-эфенди султанской грамоте к крымскому хану Мехмеду Гераю адресат охарактеризован в таких высокопарных выражениях: «Первосвет утра счастья, зрачок глаза благополучия… свет очей надежды факела дома мужей утверждения, блестящая звезда хаканского востока, потомок ханов раежителей, радостный исход правды и милости высокостепенных ханов вселенских».

Хусейн Гезар-Фенн посвятил в своем сочинении «Насихат-намэ» о государственном устройстве Османской империи отдельную главу Крымскому ханству: «Глава седьмая: изъяснение уставов ханов Крымских, уставов высочайшего похода и уставов правительственных. Крымские ханы, будучи из рода Чингиханова и из царей мусульманских, господ хутбэ и монеты, подчиняются и повинуются династии Османской. Отрешение, назначение и смена их обычно производятся со стороны высочайшего султана. Но в грамотах и в других случаях, ради почтения и уважения их к своему падишаху, им отдают преимущество перед прочими государями. Все ханычи занимают места выше визирей, а на праздниках они первые подходят к целованию руки».

Мухаммед Герай вспоминает о начале вассальной зависимости крымского хана от турецкого султана следующим образом: «Выведенные Гедюк-Ахмед-пашою из венецианской крепости (имеется в виду Каффа, венецианцы перепутаны здесь с генуэзцами) мусульмане были отправлены в Стамбул для расправы с ними. В то время крымский хан, покойный Хаджи Герай-хан, уже умер. Для вступления на владетельный трон никого не было, кроме праведного сына его Бенлы Герай-султана. А между тем упомянутый султан тоже каким-то путем находился в плену у франкских гяуров. Тогда крымский народ сообща написал донесение и послал с ним человека в столицу султаната к его присутствию, покойному султану Мухаммед-хану. Они вот что докладывали: “Теперь наш падишах умер. У него осталось одно любезное чадо. Но оно тоже попало в плен к гяурам франкам. Стране же мусульманской быть без государя никак не возможно. А потому мы у вашего счастливого Порога просим и молим, чтобы вы сжалились над нашим печальным положением и назначили одного из ваших царевичей в нашу страну падишахом”. Когда грамота их пришла к августейшему порогу (т. е. в Порту), то все сообща государственные мужи и правительственные сановники хорошенько посоветовались об этом деле. А между тем привезшие грамоту шатались и глазели по некоторым константинопольским базарам. Только вдруг они видят среди прибывших из Крыма полоняников одного молодого юношу, и как только признали его, так тотчас же упали ему в ноги и подняли крики и вопли. “Вот судьба-то нам! – говорили они, – ведь это наш царевич, великое чадо покойного Хаджи Герай-хана, Бенлы Герай-султан! Он сделался полоняником и теперь спасен”. Дали знать о случившемся султану Мехаммед-хану. Высокостепенный падишах, да и вообще все люди дивились необыкновенной премудрости Господа Бога. А его величество, повелитель изрек такое перлосеющее слово: “Никто не возьмет ничьего жребия!” и велел поспешно привести (Менгли Герая) в свое высочайшее присутствие. После того как его облачили в украшенные по-царски одежды и в роскошный халат, они заключили между собой такой договор: “Мы, мол, не станем, в противность светлому Закону Божию, улучив благоприятный момент, убивать или изъянить один другого. Помогая во всех делах друг другу, будем мстить врагам веры, сквернообычным гяурам, ведя с ними священные брани. Впредь твои чистые потомки (т. е. потомки Менгли Герая) будут от меня (султана) принимать санкцию своего достоинства, и на хутбэ сперва мое имя, а потом уже имя почтеннейшего хана будет поминаться. Эти условия будучи безотлагательно облечены в форму письменных документов, должны быть с обеих сторон соблюдаемы”. Султан предложил, а хан принял и был удостоен целования руки. Потом с пожалованием, при полной торжественности и почестях, знамени, барабана и литавров, Бенлы Герай-султан назначен был ханом в область Крымскую. Договорные грамоты обеих сторон были написаны; а он благополучно и торжественно был отправлен в Крым. Таков-то вот, как описано, был Бенлы Герай-хан, великий отец блаженного и покойного, известного и знаменитого воителя и мученика Сахиб Герай-хана. Упомянутый договор с течением времени забылся среди людей; но у почтенных падишахов он известен и признан».

Хотя Крымское ханство было вассалом Османской империи, их отношения складывались весьма своеобразно: вместо уплаты дани султану хан сам получал от него ежегодные денежные выплаты. За это крымские ханы должны были присоединяться к турецкой армии во время ее военных кампаний. Крымский Юрт отнюдь не превращался, таким образом, в часть турецких владений, но оставался независимым государством, а его хан – суверенным правителем. В ханской и султанской частях полуострова действовали разные законы и ходила разная монета, османский султан не имел формального права и зачастую реальной возможности вмешиваться в дела Крымского ханства минуя хана. Впрочем, при всем этом турецкий властитель относился к крымскому правителю как к подчиненному государю и мог при необходимости сменить его с тем единственным немаловажным условием, чтобы новый хан принадлежал к роду Гераев.

Западноевропейские историки XVIII в. приводят реконструированный ими договор, якобы заключенный крымским ханом Менгли Гераем с турецким султаном Мехмедом ІІ Фатихом. При всем том, что этот документ, видимо, никогда не существовал в действительности, в общих чертах предложенная реконструкция хорошо передает дух и условия, определявшие взаимоотношения двух государств и автономный статус Крымского ханства в составе Османской империи. Складывались эти принципы двухсторонних отношений постепенно.

Положения этого условного документа были следующими:

1. Султан никогда не должен возводить на ханство никого, кроме царевичей из рода Чингисхана.

2. Порта никогда ни под каким предлогом не может подвергать смертной казни никого из фамилии Гераев.

3. Владения хана и другие местопребывания членов дома Гераев должны быть признаваемы неприкосновенными убежищами для всех, кто бы ни находил в них себе приюта.

4. На общественной по пятницам молитве, хутбэ, после имени султана должно поминаться имя хана.

5. Ни на какую письменную просьбу хана не должно быть отказа со стороны Порты.

6. Хан во время похода имеет пятибунчужный штандарт.

7. Во всякую кампанию хан должен получать от Порты сто двадцать кисетов золота на содержание своей лейб-гвардии и восемьдесят кисетов на своих мурз и капы-кулу.

Конечно, все этим условия не были прописаны в каком-либо раннем документе, но сложились постепенно во взаимоотношениях между крымским и стамбульским властелинами. Например, согласно преданию, упоминание османского султана в хутбэ перед именем крымского хана не было предусмотрено изначально, а появилось после того, как хан Ислям І Герай (1584–1588 гг.) совершил набег на Валахию, не задумавшись о том, что таким образом подверг разграблению земли своего сюзерена. Султан потребовал немедленного возврата награбленного, а Ислям Герай, чтобы снискать прощение падишаха, добровольно распорядился, чтобы в пределах его владений на пятничной молитве – хутбэ – имя хана произносилось после имени султана. Этим крымский правитель стремился вымолить прощение, однако при этом унизил ханское достоинство. Отменить это нововведение со временем стало уже невозможно, и, по выражению крымских историков, «последующие ханы продолжали соблюдать этот похвальный обычай до сего дня».

В содержащем советы по управлению Османской империей сочинении неизвестного турецкого автора, видимо, некоего визиря времен султана Ибрагима I (1640–1648 гг.), даются советы, как султану следует даровать престол новому крымскому хану: «Когда хан умирает, и его место остается вакантным, то ханычи отправляются к вашему Счастливому Порогу, и кто из них первый на благословенном байрам бьет челом перед вашим августейшим стременем, тот и должен быть ханом. Когда понадобится давать открывшуюся вакансию (хана), то извольте говорить так: “Ты воспитан моими щедротами; я тебе даю ханство и посмотрю, каков-то ты. Ты должен душою и телом стараться под моим августейшим покровительством. Я ожидаю услуг от тебя”. Затем, повелев ему надеть соболью шубу и подпоясать разукрашенную саблю, пожалуйте ему украшенный (драгоценными каменьями) сургуч и присовокупите такое предостережение: “Поступай согласно моему удовольствию и берегись моего проклятия. У меня много благосклонности к тебе, так ты будь правдив”».

При этом автор сочинения призывает султана не менять крымских ханов по собственной прихоти без крайней на то необходимости: «Державный государь мой! Без крайней необходимости не следует сменять их…» Отправить хана в отставку можно было лишь в том случае, если тот действительно действовал нечестиво, нарушая законы божеские и человеческие, а не по простой прихоти султана или из-за клеветы и наветов со стороны недовольных ханской политикой в Крыму. Происходивший из ханского рода татарский историк Мухаммед Герай отмечал, что «по священному закону Мухаммедову, царям давать отставку не так легко: надо, чтобы они были нечестивцы. Их вздохи и стоны отомстяться нам. Вот если кто из них поступает против священного закона и творит притеснения или вводит новшества, то мы должны им противодействовать; отрешение же хана по словам каких-нибудь мятежников татарских есть чистое бесславие». «Ханы тоже из древнего царского рода;… они также тень Божия, – отмечал этот автор, – … отставка им горше смерти, по изречению: “Ссылка все равно что казнь”».

О том, насколько запутаны и противоречивы были отношения между турецкими и татарскими властями в Крыму, свидетельствует эпизод из жизни хана Сахиба Герая (1532–1550 гг.). Однажды, когда хан гостил в саду одного из своих подданных неподалеку от Каффы, к нему явились просители с жалобой на поборы и притеснения со стороны турецкого гарнизона города и османского сборщика податей сипага. Хан вызвал обидчиков к себе и гневно отчитал, на что сипаг ответил: «Этот хлеб дарован нам со стороны падишаха, и другим нечего вмешиваться». Хан попытался было возразить, что «при завоевании Каффы все земли вне ее дальше пушечного выстрела по воле падишаха пожалованы в собственность нашим предкам за их заслуги», но был обвинен в посягательстве на полновластие турецкого султана в Каффе и желании захватить ее себе, что привело к немилости со стороны могущественного османского властелина.

Случались у крымских ханов конфликты и с центральной стамбульской администрацией, неожиданно вспыхивавшие даже тогда, когда, казалось бы, сам турецкий падишах был весьма благосклонен к татарскому властелину. Так произошло во время правления упомянутого уже Сахиба Герая, когда хан отказался от приглашения-приказа султана идти в поход на Иран, сославшись на то, что «татарское войско – это голыши, которые не в состоянии вынести такого дальнего похода». Тогда приближенные к османскому султану вельможи обвинили хана в небрежении, измене, сепаратизме и оскорблении величия падишаха, заявив: «Великий государь наш, хан под тенью вашего могущества сделался государем на крымском престоле; он разбогател, стал жаден; войско его усилилось; вы ему не нравитесь; он вас не уважает. Посмотрите теперь, какие он приводит предлоги, чтобы не давать войска; он начал противиться вашим повелениям. Избави Боже, если ваши глаза останутся закрытыми: он будет управлять своими владениями как независимый повелитель; он на посылаемых вами чаушей обращает меньше внимания, чем на собак». Сахиб Герай, впрочем, в долгу не оставался и относился к османским чиновникам с величайшим презрением. Однажды он заявил прибывшему к нему от султана чаушу: «Между османцами нет таких, кто бы был способен ведать дела государства: все эти столпы государства и члены совета только и думают, подобно Каруну, о том, как бы побольше накопить себе от благ мира сего; других достоинств у них нет».

Ханская власть в Крыму выступает, таким образом, во многом производной от власти османского султана, и татарский хан способен действовать самостоятельно и независимо лишь в тех пределах и до того момента, пока его действия не входили в противоречие с интересами Турецкой империи. Продолжительность пребывания крымского хана во власти напрямую зависела от благоволения сюзерена по отношению к своему вассалу, последнее же можно было снискать ревностным соблюдением интересов султана и верной ему службой.

Вся политическая история Крымского ханства протекала при постоянном противоречивом взаимодействии двух начал – местного крымско-татарского и внешнего турецко-османского. Первое из них стремилось к наибольшей возможной самостоятельной политике, второе же желало утвердить свое реальное доминирование в регионе, не слишком беспокоясь о том, что формально за Крымским ханством во многом признавался статус полунезависимого союзного государства, условно говоря – младшего партнера Турецкой империи в Северном Причерноморье. Двойственность основ политического устройства Крымского ханства прослеживается во всех сферах – от территориального размежевания и слияния компетенции татарских и турецких органов власти до совместной эксплуатации источников доходов и смешанной денежной системы. По словам одного из наиболее известных историков Крымского ханства, Василия Смирнова, «даже на основании документальных памятников иногда трудно разобраться в этом смешении и с точностью указать в иных отраслях государственного управления, где дело ограничивалось исключительно авторитетом власти ханской и где этот авторитет опирается еще на другой, высший авторитет власти султанской».

Что же касается внутренней жизни Крымского ханства, то она регламентировалась нормами обычного татарского права, носившего название «чингизова тöрэ». В источниках это неписанные правовые установления обычно называли также «старым обычаем чингизидским», «старыми обычаями (правилами) татарскими», «обычаями прежних царей чингизидских». Хусейн Гезар-Фенне, характеризуя правовую систему татар, отмечал: «Существующие у них постановления все канонические, которые они на своем языке называют тöрэ, хотя они относительно вероисповедания своего претендуют, что они, мол, ханэфитского толка». Согласно тöрэ регулировались как бытовые отношения, так и вопросы престолонаследия.

Татары противопоставляли свои традиционные правовые нормы «новому закону», который вводили на подвластной им территории Крыма турецкие власти. По поводу взаимодействия «чингизовой торэ» и вводимых турками «законов шариата» сохранилось любопытное предание, записанное со слов крымского хана Мюрада І Герая. Этот правитель, характеризуя своего предшественника Селима І Герая, которого недолюбливал, заявил, что тот «слишком уж подчинялся велениям царей османских и совершенно упразднил тöрэ чингизкую; применяя ко всякому делу шариат, он причинил вред Крыму». Этот хан якобы бросился в другую крайность, напрочь запретив применение законов шариата и назначив в качестве верховного государственного судьи тöрэ-баши. И лишь когда некий почтенный мудрец Вани-эфенди сделал хану замечание, сочтенное тем справедливым, действие права свода писаных мусульманских законов было восстановлено.

Кроме сосуществования двух правовых систем в Крымском ханстве на части территории действовала турецкая администрация, параллельно ходили две монеты – татарская и турецкая, а часть повинностей местное населения несло и в пользу местной знати и татарского ханства, и в пользу Османской Турции. В целом же на территории Крымского ханства чеканили около 25 монетных единиц, преимущественно медную и серебряную разменную «мелочь» низкого номинала, тогда как полновесная серебряная и золотая монета поступала из Турции, России, Польши и стран Западной Европы.

Государственная власть крымского хана ограничивалась коллегиальным советом из представителей высшей знати ханства – гьорюнюш/корниш, или Диваном. Этот государственный орган – «зал управления и правосудия», который русский послы называли «думой» («Земской думой») – можно считать высшим государственным советом, ведавшим сбором казны ханства и использованием бюджетных средств, бывшим верховной судебной инстанцией и департаментом международной политики. Именно он ратифицировал международные договоры, давал согласие на решение хана начать военные действия, имел право в качестве высшей судебной инстанции пересматривать решения нижестоящих судов. Лишь Диван мог осудить на смертную казнь. В целом без соизволения на то Дивана хан не мог ни принять ни одного значимого решения, ни предпринять ни одного важного шага: «…хан без юрта никакого великого дела, о чем между государствами надлежит, учинить не может», – писали об этом в своих донесениях русские послы.

Организацией заседаний Дивана занимался капыджи-баши – специально уполномоченный администратор-распорядитель. Каждое собрание происходило по строго предусмотренному ритуалу, во время которого входившие в Диван представителя знати занимали отведенные им места согласно статусу и достоинству «по обычаям и правилам». Так, калга-султан, как первый наследник и правая рука хана, располагался справа от него, а нурэддин-султан, как второй наследник, занимал место слева.

В составе Дивана в целом выделяли Большой и Малый Диваны, отличавшиеся по своему составу. В состав Большого Дивана входили представители «всей земли» – все без исключения мурзы и представители простонародья, «лучшие» из «черных людей» («кара халюк»). Малый Диван состоял исключительно из представителей узкого круга высшей знати. Задачи входивших в Диван чиновников можно охарактеризовать словами известного турецкого историка второй половины XVII в. – начала XVIII в. Мустафы Найма (1655–1716 гг.): «Надлежит, чтобы вельможи, состоящие государственными советниками, находились на стороне интересов полезных и благих для государства; а не обладающие способностью самостоятельно и с здравою мыслью вникать в сущность обстоятельств не должны, следуя соображениям других, никаких дел внушать падишаху. Они должны изображать как следует благо и зло, пользу и вред того дела, о котором спрашивают их совета, и, говоря: “вот это согласно требованию разума, целесообразно”, должны представлять султану соображения о результатах со всеми случайностями их, ибо давать ход делу, уклоняясь в одну сторону и игнорируя другие речи, чрезвычайно вредно».

Большой Диван, который правильнее называть курултаем – общеплеменным (общегосударственным) советом, – собирался нерегулярно, в случае необходимости, чтобы либо решить крайне важные вопросы общегосударственной политики (в этом случае его можно назвать референдумом), либо чтобы узнать мнение народа о том или ином ханском решении (плебисцит), либо обсудить какой-либо важный вопрос без принятия окончательного решения (народное собрание). Именно Большой Диван можно было использовать в случае противостояния хана с представителями знати для того, чтобы утвердить или отвергнуть то или иное решение. Малый Диван собирался относительно регулярно для решения текущих вопросов.

Крайне влиятельной и сильной была в Крымском ханстве местная татарская знать, от которой зависело назначение и смещение хана, вследствие чего крымский властелин вынужден был постоянно заигрывать с ее представителями, от благосклонности которых во многом зависело его пребывание на престоле. Власть хана была, таким образом, ограничена не только волей османского султана, но и своеволием местной крымской татарской знати, представители наиболее знатных родов которой – карачи-беи – выступали ближайшими советниками хана. Мухаммед Герай не зря сетовал, что «становящиеся ханами, по необходимости, забывая свой долг служения дому Османскому, предаются изысканию средств против собственной немочи. Из боязни за собственное благополучие они не решаются поступать вопреки праву беков и мурз, даже и виду в этом не показывают. Снискиваемые ими деньги и благосостояние отдают им; живя под сению их охраны и мороча пустые головы татарских народцев, тоже носят ханское звание: да и как иначе возможно быть самостоятельным падишахом?»

Уже с XIV в. особенно укрепились несколько знатных родов: Ширины, Мансуры, Барыны, Седжуиты, Аргины, Кипчакские, Яшлавские (Сулешевы). Бейлики (уделы) этих кланов были практически самостоятельными владениями, мало зависевшими от власти эмира-темника и имевшими собственную администрацию, суд, войско. Наиболее сильными и состоятельными были ширинские беи, владения которых простирались от Перекопа до Азовского моря. Мансуры владели евпаторийскими степями, Аргины – землями вокруг Судака и Каффы, а беи Яшлавские – регионом между Кырк-ер (Чуфут-Кале) и рекой Альмой. Влияние этих четырех родов было столь велико, что современные исследователи считают возможным говорить о разделении политической власти на полуострове между ними и правящей династией Гераев. Именно из главных родов Крыма происходили так называемые «карачи» – главные советники хана.

Генуэзцы в своих официальных документах использовали для обозначения должности татарских наместников крымского хана архаический, известный еще с хазарских времен термин «тудун». Сами же татары называли знатных лиц, занимавших видное положение в их государстве, беями или беками. Аналогией титула «бей» в арабских источниках о Крыме и Золотой Орде выступает термин «эмир». Арабские авторы, описывая внутриполитическое устройство страны кыпчаков, отмечают, что управление государством сосредоточено было в руках четырех улусных эмиров, «старший из них назывался бекляри-бек», то есть бек над беками, а по-арабски – эмир над эмирами.

В домашней обстановке беи стремились во всем подражать крымскому хану, так же, как он, обставляя свой дворец-сарай и учреждая те же придворные должности. Так, наиболее влиятельные беи ширинские построили себе дворец в Старом Крыме, у них были в ходу те же титулы для первого и второго наследников, что и у их сюзерена – калга и нурэддин, свои муфтий и кадий. Должности нурэддина, кадиаскера и наместника-каймакама существовали и при дворе беев барынских. Имели беи и собственные советы-диваны.

Таким образом, племена сохраняли внутреннюю автономию и подчинялись хану не напрямую, а через своих карачи-беев. В какой-то мере эта система напоминала классические феодальные отношения между вассалом и сюзереном, в которых действовало правило «вассал моего вассала не мой вассал». Хан должен был вначале получить согласие выполнить то или иное поручение (например, выступить в поход) со стороны бея, которому уже подчинялся весь его род.

Действительно, беи, будучи собственниками громадных стад скота и пастбищ, на которых они выпасались, были полноправными властителями в пределах своих кочевий, способными, по сути, не подчинятся ни крымскому хану, ни османскому султану. Беи руководили грабительскими набегами татар, становились во главе отрядов своих родов во время ханских походов, подобно тому как в Западной Европе средневековые бароны-феодалы в королевской армии стояли во главе состоявших из их вассалов дружин. Беи организовывали перекочевки своего улуса в мирное время и были верховными собственниками юрта – угодий для кочевий. Это обуславливало их неоспоримое полновластие над подчиненными им татарами-скотоводами.

Следующую после беев ступень в обществе занимали мурзы – татарские дворяне, получавшие в пожалование от беев земли и разного рода привилегии. Вследствие этого мурзы подчинялись не напрямую крымским ханам, а лишь опосредованно – через подчинение ему беев. А поскольку беи владели своими бейликами не на основе пожалования со стороны хана за службу, а на правах традиционной родовой собственности, не зависевшей от воли хана, это и создавало ту систему сдержек и противовесов ханской власти, которую можно сравнить с вассально-ленными отношениями классической модели феодализма. Возглавлявшие свои роды и племена беи лишь номинально зависели от хана, и получение ими ярлыков – жалованных грамот – свидетельствовало не о предоставлении им каких-либо прав, льгот или привилегий, но лишь констатировало факт их наличия.

В пределах бейликов беи обладали правом налогового иммунитета, могли вершить суд и расправу над подвластными им татарами. В пользу беев и мурз шла десятина со всего скота зависимого от них населения, а также десятая доля всей захваченной во время грабительских набегов добычи. Зависимые от родовой знати татары должны были также «на службу и на работу» ходить, оброк «с медовых ульев» и «овечий сбор» со стад вносить, «законную десятину» со всего хозяйства отдавать, а также платить всякого рода пошлины – «взимания», «удержания», «новшества», «выход и расходы». В документах упоминаются всеобщий налог, подать с урожая, пошлины с купли-продажи и отдельно с продажи вина и винограда, таможенные сборы, плата за гумно, подушная и подельная подати, предоставление провианта и фуража, выплаты от общего поголовья крупного рогатого скота и многое другое. Заставлять тяглое население работать в хозяйствах беев и мурз можно было не более восьми-девяти дней в году, зато исправно должна была вноситься продуктовая рента, что было для мурз очевидно гораздо важнее.

Становление власти бея можно увидеть на примере шуркальского племени – крымского аймака XV в., возглавлявшегося беем Хаджи. Хан Тохтамыш пожаловал ему вместе «со всем зависящим от него племенем» ярлык: они освобождались от выплаты каких-либо податей и несения каких-либо повинностей в пользу государства, чтобы они «как внутри, так и вне Крыма, в кочевьях своих от воеводы были свободны и никаких чиновных лиц не знали». Со временем дарованные ханом привилегии начинали восприниматься как неотъемлемые права, принадлежавшие бею по праву рода, а вассальная зависимость от крымского правителя толковалась как номинальная традиция, соблюдение которой во многом зависело от доброй воли бея. В таких условиях, если бея или группу беев устраивала политика хана, они поддерживали его, если же ханское решение по тому или иному вопросу им не нравилось, то они считали себя вправе пассивно саботировать его выполнение или даже активно ему противодействовать.

Недовольные ханской политикой мятежные беи собирались обычно у подножия Ак-Кайя (Белой скалы) – горы у Карасубазара для проведения совещания и военного смотра. Этим они демонстрировали хану свою решительность и готовность сражаться с ним, если он не уступит или не будет найдено приемлемое для обеих сторон решение. Доходило до открытого противостояния ханской власти и беев, особенно если кто-либо из последних оказывался человеком пассионарным, готовым бороться с обстоятельствами. Так происходило в первой половине XVIII в., когда между Гераями и крымской знатью шла открытая кровопролитная борьба. В ее ходе ширинский бей Джан-Тимур-мурза последовательно свергал одного хана за другим, вплоть до того момента, когда Менгли Герай (1724–1730 гг.) смог добиться от духовенства фетвы – юридического постановления на основании норм шариата, – разрешавшей ему истребить бунтовщиков, и подавил мятежных ширинов.

Случались такого рода конфликты ханов с представителями знати и ранее. Так, в 1491 г. московский посол писал в донесении, что «с Ширины, государь, царь живет не гладко». Столетие спустя русские посланники также сообщали, что «с Ширины у него рознь велика пошла». Возможно, именно вражда с ширинскими беями вынудила хана перенести свою столицу из Солхата в Кырк-Ор.

Путешественник конца XVII в. так описывал родовое устройство крымских татар, иногда сравнивая его с известными ему европейскими порядками. Татары, по его словам, «делятся на племена (аймаки) и колена, подразделяющиеся, со своей стороны, на роды, каждый из которых возглавляется особым начальником, подчиненным главе всего племени или колена. Последнего называют мурзою; его выбирают всегда из состава племени, и эта должность представляет собой нечто вроде майората, который правильно переходит от старшего к старшему в потомстве родоначальника племени. Эти мурзы являются одновременно военачальниками и прирожденными советниками хана; между ними нет никакого различия, кроме личной доблести и численности родов, во главе которых они стоят; они ежегодно собирают десятину со скота, принадлежащего их племенам, и с военной добычи. Все татары заботливо сохраняют память аймаков или племени, из которого они происходят, и хотя иные племена с течением времени разбиваются на несколько колен, они продолжают учитывать все их разветвления. Поэтому нет самого невежественного татарина, который бы не знал совершенно точно, из какого аймака он происходит. Все роды, входящие в состав одного племени, обычно располагаются лагерем в одном месте и не удаляются от своей “орды” без ведома мурзы, чтоб он знал, где их найти в случае нужды. “Ордой” у них обозначается все племя, собранное в поход на врага или для какой иной цели. В походе каждая орда имеет свою тамгу (enseigne), ей присвоенную… Все колена одного аймака всегда сохраняют его тамгу, присоединяя к ней прозвище своего колена. Мурзы пользуются уважением хана лишь в зависимости от многолюдства их орд или племен, да и сами ханы лишь постольку страшны своим соседям, поскольку под их властью находятся племена, включающие большое число родов. В этом и заключается могущество, богатство и величие татарского хана».

Власть беев в государственных делах была столь существенной, что русским послам в Крыму прямо заявляли, что дела у татар «не ханами делаются, а ими, ближними людьми и великими беями и карачаями», потому как «без карачаев, как царству стоять?» Не зря иностранцы, посещавшие Крымский полуостров в XVІІІ в., называли беев «соправителями ханов».

Стремясь ограничить такое всевластие этих четырех важнейших родов Крыма – Ширин, Барын, Аргын и Кыпчак – хан Сахиб Герай добавил к их числу пятый род Седжеут, уравняв их с предыдущими во всех правах и привилегиях. Этот же хан возвысил род Мансур. Все это было направлено на ограничение всевластия кичившихся своим древним происхождением знатных бейских фамилий, которым правитель противопоставлял новую знать, обязанную своим положением милости и пожалованиям хана. Источники приписывают Сахибу Гераю также создание еще одной независимой от знати опоры ханского престола – воинского контингента капы-кулу, которые напоминают турецких янычар. Хан приказал набирать эту гвардию из военнопленных рабов, прежде всего черкесов. В итоге капы-кулу стали играть самостоятельную важную роль при ханском дворе, оттесняя от государственных дел знатные татарские фамилии.

В то же время появилась новая должность капы-агасы, или баш-ага, которую можно сравнить с должностью визиря в Османской империи. Ввел ее известный своими реформами хан Гази Герай (1588–1608 гг.). Историк Халим Герай отмечает, что должность, аналогичная должности визиря при султанском дворе, у крымского хана первоначально обозначалась «главный ага», но вскоре в повсеместном употреблении утвердилось название «ханский ага».

Известный исследователь истории Крымского ханства Василий Смирнов приводит такую характеристику этой важнейшей должности государственной администрации Крымского ханства: «Ханский ага. Это был вроде янычарского аги или счетного аги в Высокой Порте. Его обязанностью было назначать таксу (на произведения) разных цехов, и если бы кто осмелился нарушить ее хоть на один диргем, то не прощать и не оставлять того без внимания, а подвергать (виновных) подобающему наказанию ради уважения к правилу и закону справедливости. Со временем, вследствие того, что они (ханские аги) стали склонны к пышности, оставление (ими этой должности) было причиною расстройства их: означенная должность аги соединена была с месячным окладом». Он же справедливо заключает, что нововведение Гази Герая не было простым стремлением подражать во всем двору османского султана, а преследовало определенную цель – создать ханской власти надежную опору в виде доверенного чиновника с широчайшими полномочиями, в руках которого была бы сосредоточена вся полнота исполнительной власти и «сила, способная сохранить ханский трон от каких-либо опасных для него случайностей».

Еще одной важной опорой ханской власти были так называемые сеймены – воины-наемники, получавшие жалованье из султанской казны. В отличие от них основное татарское войско было ополчением и никакой оплаты не получало, воюя за добычу и, как писал историк Мехаммед Герай, «из любви к Богу».

Грозной опорой ханского шатра должен был стать и корпус из пятисот тюфенджи – ружейных стрельцов. На их содержание ежегодно взимались с подданных хана двенадцать тысяч баранов, а также, по свидетельству ханского ярлыка за май-июнь 1700 г., значительные денежные средства. Эта придворная гвардия должна была служить военной защитой хана в случае каких-либо внутренних волнений и смут, в особенности заговоров влиятельных мурз, имевших собственные воинские формирования. В итоге эта гвардия, превратившись в сплоченную корпорацию, свято блюдущую собственные интересы, играла, подобно тому, как это было при дворах многих монархов и Азии, и Европы, решающую роль в утверждении во власти или свержении тех или иных ханов.

Друг крымского хана Сахиб Герая и его благосклонный биограф Кайсуни-задэ Недаи, более известный под именем Реммаль-ходжи, приписывает этому хану и другие масштабные реформы, проведенные с согласия турецкого падишаха: «Он просил у султана позволения сделать Гёзлев портовым городом и утвердить новый налог на торговцев-немусульман: с каждого горшка масла по 1 акчэ, с каждого дома по 2 акчэ и за каждый ярлык по 4 акчэ. Султан утвердил все это и велел сказать хану, что он дает ему полную власть в управлении; что за все сделанное им он не будет подлежать иной ответственности, как только на Страшном суде, и что султан ему в том препятствовать не станет».

А что же представляли собой важнейшие после хана крымские сановники?

Калга – наследник ханского престола – носил титул «Наследник великих султанов, слава почтенных хаканов». Впервые его статус был обозначен ханом Менгли Гераем, о чем пишет турецкий историк и ученый Сейид-Мухаммед-Риза (ум. в 1756 г.) в своем сочинении «Семь планет в известиях о татарских царях»: «Как только Менгли Герай воссел на трон самостоятельности, то одного из сыновей своих, Мухаммед Герая, отличил назначением его на должность калги, в смысле наследника престола». С тех пор сан калги неизменно жаловался следующему по значимости после крымского хана представителю династии Гераев вплоть до самого конца существования Крымского ханства. В ханских грамотах его компетенция и права определены лишь в самых общих чертах: «исполнял обязанности службы по усмотрению хана, и чтобы они с полным единодушием тщательно пеклись о делах веры и державы и усердствовали в истреблении врагов государства и народа», «исполняя и осуществляя то, что относится к священным обязанностям службы, не уклонялся от твердого пути закона и не сбивался с истинной дороги».

Крымско-турецкий историк Халим Герай (1772–1823 гг.), описывая появление должности калги в содержащем биографии сорока четырех крымских ханов сочинении «Розовый куст ханов, или История Крыма», подчеркивал статус ее носителя как местоблюстителя ханского престола на время отсутствия правителя и преемника во власти в качестве прямого неоспоримого наследника: «Когда Менгли Герай отправлялся на войну и в набег на страны гяуров и его спрашивали о том, кого же он оставляет своим наместником для охраны Крыма, то он выражал свою волю, отвечая на татарском языке: “Пусть останется сын мой Мухаммед Герай”. Таким образом Мухаммед Герай до благополучного возвращения своего отца из похода вкушал от сладости властительства. А потом, по возвращении, уж и отцу казалось неловким, несправедливым испортить вкус этой сладости солью отставки: он, вместе с титулом калги-султана, учредил новую должность, отчислив на нее определенный оклад из доходов с таможен и соляных озер, указал город Ак-Мечеть в резиденцию калге и пожаловал в управление город Кара-Су и местности, принадлежащие к его округу. А с падишаховой стороны ему дана была грамота на бытие его наследником престола».

Согласно приводимой этим и другими турецко-татарскими учеными этимологии, термин «калга» происходит от татарского выражения «пусть он останется» и может быть переведен как «остающийся» (когда хан покидает пределы Крыма, оправляясь, к примеру, в поход), «исполняющий обязанности» (во время отсутствия или недееспособности хана), «местоблюститель» (ханского престола), «заместитель» (во время военного похода, когда хан оставался в Крыму, а калга становился во главе татарского войска), «ставленник» (временно на место хана) и тому подобные значения. Возможно, впрочем, и иное толкование, согласно которому термин «калга» (в источниках встречаются также варианты написания «каглыгай», «кагалгай», «кагылгай») происходит также от заимствованного через посредничество Османской империи, на которую ориентировался в качестве образца для собственного государственного строительства Менгли Герай, термина «калиф» («халиф») – «ближайший подручный, преемник, заместитель, кандидат». В любом случае, значение калги как ближайшего помощника-соратника-местоблюстителя-заместителя хана сомнений не вызывает. В этом понимании он действительно был, согласно знаменитому выражению, «калифом на час» – именно калга временно замещал ханский престол после смерти хана до назначения нового.

В любом случае, именно калга считался наследником и преемником ханской власти. Это было крайне важно в связи с общепринятым у татар принципом, согласно которому наследовать ханскую власть должен был старший из правящего рода. Принцип старшинства вообще был важнейшей основой организации всей государственной власти в ханстве, согласно которой не только «ханство жаловалось с предпочтением годов и возраста», но и в делах повседневных младший всегда должен был подчиняться старшему. Татарский историк Мухаммед Герай писал по этому поводу следующее: «В старинном обычае чингизидов узаконено, что если один ханыч хоть на день, даже на час старше другого, то младший по возрасту оказывает полное почтение и уважение старшему: где бы ни встретился, сподобляется рукоцелования. Этот достохвальный обычай повелся у них исстари и обратился в строгое правило. А в особенности, когда меньшему брату даваемо было назначение, то большой брат должен был удаляться из Крыма».

В связи с тем, что разобраться в хитросплетениях родовых отношений и возрастных преимуществ было очень сложно, и следование им, из-за разной трактовки обычного права, было чревато непрестанными усобицами, именно появление института калги-преемника существенно облегчало жизнь и крымским ханам, и их подданным, а также турецкому султану, которому следовало после смерти правившего султана возвести на престол нового. Крымский хан получал при этом возможность ослабить степень вассальной зависимости от Османской империи, поскольку заранее определял будущего наследника. Султан, конечно же, мог пойти против воли хана и отдать крымский престол не калге, а другому представителю правящего рода Гераев, однако обычно в этом не было особого смысла. В целом известно, что на ханский престол взошли 24 бывших калги.

Калга имел право на денежное содержание из доходов порта Каффы, составлявшее 540 тысяч акчэ ежегодно. Он управлял восточной частью Крымского полуострова, его резиденция располагалась в городе Акмесджит (современный Симферополь), где у него был собственный Диван, подобный ханскому во всем – от правил организации заседаний до общего количества входивших в него сановников. Во время военного похода калга, как упоминалось выше, мог возглавлять войско в том случае, если сам хан не отправлялся на войну. Если же хан выступал с войском самолично, то калга командовал левым крылом войска в походе и левым флангом на поле битвы.

Еще одной должностью первого эшелона власти в крымском ханстве была должность нурэддина – официального «второго наследника». Ввел ее хан Мехмед II Герай (1577–1584 гг.), бывший настолько тучным, что не мог ездить на лошади, а его повозку запрягали шестеркой или даже восьмеркой лошадей. Желая закрепить права своего сына Сеадета Герая на престол, Мехмед попытался вначале назначить его калгой в обход своего брата Алпа Герая, также претендовавшего на эту должность. Когда же это не удалось, то хан ввел в 1578 г. должность второго наследника, с жалованием из ханских доходов и отчислениями с каффской таможни и соляных промыслов, потому что Мехмеду нужно было противопоставить кого-то своему врагу Алпу Гераю, добившемуся поста калги, несмотря на все усилия хана противодействовать этому. При этом появление нового титула также обосновывалось давней степной традицией. Подобно тому, как ханы Золотой Орды делили свою державу на два крыла – левое (восточное) и правое (западное), Крымский Юрт также был разделен на левое (от Ак-Месджида до Керчи) и правое (запад полуострова) крылья. Калга, как первый наследник, начальствовал над левым крылом, где полнота власти принадлежала беям Ширинским. Правое же крыло, где властвовали Мансуры, оставалось как бы бесхозным. Этим и воспользовался Мехмед II Герай, введя новую должность нурэддина, по образцу издавна существовавшей в Ногайской орде. Этому второму наследнику и было предоставлено в управление правое крыло Юрта. Сам титул «нурэддин» был принят, согласно сообщениям источников, в честь Нур-эд-Дин-мурзы, воспитателя-аталыка Сеадета Герая. Слово «нурэддин», используемое в мусульманских странах как личное мужское имя, в переводе с арабского означает «луч веры». Нурэддин управлял западной частью Крыма, возглавлял малые и местные суды, а во время военных походов командовал отрядами правого крыла ханского войска либо, в случае самостоятельной экспедиции, меньшими по численности корпусами. Исследователи подсчитали, что лишь пятеро из знатных «вторых» наследников престола, занимавших должность нурэддина, заняли в итоге ханский престол, что почти в пять раз меньше по сравнению с выходцами с должности калги (24 хана).

Третьими по значимости в ханстве были сугубо женские должности ана-беим (аналог валиде-султанши при османском дворе) и улу-беим (ула-султанши). Первую из них занимала мать или сестра правящего хана, имевшая право дипломатической переписки. Титул ана-беим (мать-госпожа), присваивавшийся матери правившего хана, был введен в 1525 г. при хане Сеадете Герае. Она имела право присутствовать и даже выступать на заседаниях Дивана. Вторая – улу-беим, или улу-султани, – была старшей женой правящего хана. И хотя реальная компетенция и полномочия ана-беим и улу-беим никак не были определены, в действительности их влияние на положение дел в государстве благодаря интригам и тайным договоренностям как в пределах самого Крымского ханства, так и вне его (прежде всего при дворе османских султанов) могло быть весьма существенным. Влиятельные женщины Крымского ханства играли неявную, но порой решающую роль во многих важных событиях истории этого государства.

Важной государственной должностью была также должность верховного муфтия – главы мусульманского духовенства. Он мог толковать законы, имел право выдавать фетву – обоснование решений по спорным духовным и юридическим вопросам. Муфтий имел также право смещать с должности рядовых судей-кадиев, если те, по его мнению, судили неправильно. Постоянно проживая в Бахчисарае, он владел значительными земельными наделами, относившимися к землям духовенства, и вакуфными[1] землями, с которых получал значительные денежные отчисления.

Муфтий, выступая в роли верховного духовного судьи, был независим от хана, поскольку отвечал за свои действия лишь перед назначавшей его высшей стамбульской администрацией. Из-за этого муфтий мог относиться к хану не как его подданный, а как самостоятельный блюститель правосудия, уполномоченный властью османского султана, той самой, которая давала санкцию на замещение престола крымского хана. Так, например, когда турецкий полководец Осман-паша, выполняя распоряжение султана, прибыл в Крым, чтобы низложить хана Мехмеда II Герая (1577–1584 гг.), то крымский властелин воскликнул: «Я падишах, господин хутбэ и монеты – кто может смещать и назначить меня?!» Это, впрочем, мало ему помогло, и каффский муфтий, к которому хан обратился за поддержкой, вынес решение не в его пользу. В итоге весной 1584 г. султан Мурад III (1574–1595 гг.) низложил Мехмеда II Герая и назначил новым крымским ханом его младшего брата Исляма II Герая (1584–1588 гг.).

Не менее значимой оказалась роль муфтия в событиях, связанных с попыткой низложения хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.) в 1596 г. В это время в результате придворных интриг и личной мести высших чиновников султанского правительства возникла сложная ситуация, когда султан Мехмед III (1595–1603 гг.), уже издав указ о назначении новым ханом бывшего калги Фетха Герая и, соответственно, смещении Гази Герая, вынужден был прибегнуть к хитрости, издав одновременно еще два указа о назначении: один из них также на имя Фетха Герая, а второй – на имя Гази Герая. Датированы они были задним числом, то есть официально изданы раньше, чем назначение Фетха Герая. Султанский посланник должен был прибыть на полуостров с обоими документами, разузнать, кто из претендентов имеет большую поддержку среди местной знати, и вручить ему соответствующую грамоту, предварительно уничтожив другую.

Случилось так, что с деликатным, достойным чуть ли не шпионского романа поручением в качестве султанского тайного агента в Крым был отправлен Хандан-ага, давний друг Гази Герая. Это существенно изменило расклад в пользу последнего, и грамота (фирман) на имя Фетха Герая была уничтожена. Однако же на руках у Фетха Герая все еще оставался документ с султанским указом – хатти-шериф, полученный им во время венгерского похода. Чтобы решить, какой же из султанских указов имеет правовую силу, а какой такой силы не имеет, обратились в суд.

Верховный каффский судья кади Абд-ур-Рахман-эфенди, внимательно изучив оба документа, пришел к заключению, что ханом должен стать Фетх Герай, поскольку бумага на его имя выдана позже и, кроме того, на ней присутствует личная подпись султана. Поскольку такое решение не устраивало Гази Герая, он принял решение обратиться в высшую судебную инстанцию – к муфтию Азаки-эфенди. Муфтий, ознакомившись с документами, обратил внимание на то, что фирман о назначении Гази Герая содержит султанскую тугру – рисованную каллиграфическую монограмму, которая служила знаком власти османских султанов и изображалась на важнейших документах. Хатти-шериф на имя Фетха Герая содержал же лишь подпись султана. Это и стало решающим аргументом в пользу большей правовой силы фирмана на имя Гази Герая.

Муфтий заявил, что «со времени возникновения Оттоманской империи даже до сего времени все должности в богохранимых владениях занимаются по высочайшему фирману с тугрою, а так как в данном случае нет фирмана, подтверждающего содержание хатти-шерифа, то на документ Фетха Герая не следует обращать внимания». У другого автора слова муфтия по этому поводу переданы в еще более категоричной форме: «Поскольку исламские владения управляются высочайшей волей, то сомнительно, чтобы находящаяся в руках Фетха Герая расписка были хатти-шериф; она, может, и фальшивая: если было бы еще высочайшее повеление, подтверждающее ее содержание, так она была бы действительна; а иначе одной только подписи недостаточно: главное внимание должно быть обращено на тугру».

Ханом, таким образом, был признан Гази Герай, причем решающую роль в этом сыграло слово муфтия. Как видим, в исключительных случаях он мог действовать абсолютно самостоятельно и независимо от ханской власти и даже разрешать спор между двумя претендентами на ханский престол. И хотя некоторые источники объясняют решение муфтия Азаки-эфенди его личной старинной дружбой с Гази Гераем, это не отменяет того факта, что именно решение этого чиновника было принято сторонами конфликта, в том числе и Фетхом Гераем, как легитимное и окончательное. Видимо, если бы вынесенное решение было не в пользу Гази Герая, тому пришлось бы покориться.

Еще одним значимым чиновником государственного аппарата Крымкого ханства был ор-бей или, позже, каймакам, наместник Ор-Капу – укреплений Перекопа. Ор-бей возглавлял пограничную службу ханства, головой отвечая за обороноспособность Перекопской крепости, охрану границы и общий надзор за ногайскими ордами за пределами Крыма. Чаще всего каймакамами были представители правящего рода Гераев, либо выходцы из беев ширинских.

В конце XVII в. появились должности сераскеров – ханских наместников в отдельно кочевавших за пределами Крымского полуострова, но подчинявшихся крымскому хану Буджакской и Кубанской ордах. Это, несомненно, свидетельствовало о более тесной интеграции кочевых причерноморских ногайских орд в государственную систему Крымского ханства. Впрочем, сераскеры были весьма своевольными и самостоятельными в своих действиях, мало подчиняясь ханской воле.

Значимыми чиновниками ханства были и трое глав религиозно-правовых школ (мазхабов) – муфтии, а также верховный муфтий – ханифитский шейх-уль-ислам, восседавшие во время заседания Дивана по правую руку от хана. Слева же размещались верховный судья и знаток права кадиаскер и высший военный судья, бахчисарайский мулла и 24 кадия, заведовавшие территориальными судебными округами и судившие согласно предписаниям шариата.

Основанием же пирамиды государственного управления, непосредственными исполнителями воли хана и Дивана выступали многочисленные рядовые чиновники – аги, которых насчитывалось свыше 150. Они выступали послами, толмачами-переводчиками, таможенниками, налоговыми сборщиками, печатниками, выполняли различные поручения вышестоящих чиновников или самого хана.

Отдельного упоминания и характеристики заслуживает, наконец, мусульманская церковь, бывшая, помимо прочего, важным политическим и социальным организмом Крымского ханства. Мы уже видели, какую роль играл глава мусульманского духовенства муфтий как верховный, не зависевший от власти хана духовный и светский судья, имевший право фетвы. Столь высокое положение и значение муфтия было обусловлено статусом «религии пророка», которая была официальным государственным вероисповеданием населения Крымского ханства уже с момента его возникновения.

Закрепление ислама на полуострове относится еще к тому времени, когда Крым был к одним из улусов Золотой Орды. Особенно усилились позиции новой религии по отношению к традиционному монгольскому тенгризму в период правления хана Узбека (1312–1341 гг.), и с того времени они фактически не оспаривались. Когда же со второй половины 1470-х гг. была установлена вассальная зависимость Крымского ханства от Османской империи, любые посягательства на мусульманскую религию стали окончательно невозможны, ведь османский султан считался преемником праведных халифов и выступал, по отношению к хану и его подданным, ставленником самого Аллаха.

В итоге, в Крымском ханстве, под покровительством татарского и османского правителей, постепенно вызрела и закрепилась целостная система мусульманского духовенства с его проповедниками и богословами, судьями и знатоками законов, учителями духовных школ медресе и служителями молельных домов мечетей. Как уже отмечено выше, важнейшую роль в иерархии мусульманского духовенства играли муфтии, главным из которых был верховный муфтий (шейх-уль-ислам), проживавший в Бахчисарае. Несмотря на то что на полуострове были представлены муфтии всех четырех важнейших суннитских правовых школ, верховным обычно считался муфтий ханифитский. Ханские ярлыки обеспечивали ему и другим духовным лицам разного рода иммунитеты, а в XVIII в. на содержание муфтия и других представителей духовенства также выделялись значительные суммы из государственной казны. Вакуфные земли, которые нельзя было отчуждать, неуклонно увеличивались – если в конце XV в. их насчитывалось около 90 тысяч десятин, то к середине XVIII в. их уже было 300 тысяч десятин.

Следующими в иерархии стояли кадиаскер (военный судья) и кадии – региональные судьи округов-кадилыков, которых в ханстве поначалу было 24, а затем стало 48. Судили они согласно праву шариата, основанному на предписаниях Корана, в которых преступления и грехи были одним и тем же, чем и объясняется религиозная природа судебных разбирательств. В связи с этим преступлениями считались, например, не только кража или убийство, но также ложная клятва и супружеская измена. Наказания при этом могли быть весьма суровыми. Избирались кадии из числа улемов, бывших чтецами Корана, знатоками законов, богословами, проповедниками и мудрецами. Среди верующих они пользовались громадным авторитетом.

Происходили судебные разбирательства открыто и публично неподалеку от мечети или в другом общедоступном месте. Польский дипломат Мартин Броневский так характеризовал судебную практику, бытовавшую в Крымском ханстве: «…простые татары и чужестранцы, в присутствии судей и самого хана, который выслушивает каждого и скоро дает решение, очень свободно излагают свои жалобы… Судьи у них почитаются людьми вдохновенными, непоколебимой справедливости и честности. Они вовсе чужды всяких ссор, преступлений, судейских крючков, зависти, ненависти, честолюбия и излишней роскоши в одеянии и в домашнем быту». Главным доказательствами вины были свидетельства очевидцев, личное признание преступника и клятва. Помощниками кадиев в судебных разбирательствах были избираемые ими наибы.

Далее следовали мудеррисы, отвечавшие за организацию обучения в мусульманских школах, и мухтасибы, следившие за соблюдением законов шариата в отдельных мусульманских общинах, а также правильностью мер, весов и цен на товары на рынках. Приходскими общинами руководили имамы. Религиозными служителями были муэдзины, призывавшие к молитве, и дюрбедары, поддерживавшие в благопристойном виде дюрбе – мавзолеи знатных родов.

Всего к концу существования Крымского ханства в нем насчитывалась 1531 мечеть, 21 текие (монастырь), 35 мектебе (начальных школ) и 25 медресе (духовных школ). Ведали всем этим хозяйством муфтий, кадиаскер, 5 кадиев, 454 хатипа, 1113 имамов, 941 муэдзин, 103 мудерриса и 201 ходжа. Важную роль в мусульманском обществе крымских татар играли мудрецы-суфии, проживавшие в обителях-текие и пользовавшиеся значительным авторитетом у верующих.



В целом кажущаяся относительно стройной на первый взгляд государственная организация Крымского ханства таила в себе множество подводных камней и противоречий, ослаблявших единовластие хана и иногда вообще напрочь лишавших эффективности административный аппарат, приводя в расстройство государственные дела. Мурзы и аги, окружавшие хана и считавшиеся его покорными слугами, могли в любой момент организовать заговор против правителя, составить оппозицию по отношению к его политике, разводить волокиту и не подчиняться его распоряжениям, если последние были в чем-либо им невыгодны.

Как уже не раз упоминалось, турки держали у себя при дворе султана возможных претендентов на ханский престол из рода Гераев, чтобы иметь возможность в случае необходимости сменить одного правящего хана другим в соответствии со своими интересами. Если поначалу при этом османы тщательно прикрывали свою истинную политику традиционным пышным многословием восточной дипломатии, то со временем стали действовать все более открыто и бесцеремонно, меняя ханов сообразно собственной выгоде. Во многом поводы для такой бесцеремонности давали сами представители рода Гераев, враждовавшие между собой. Как мудро замечал Сейид-Мухаммед Риза[2], именно «происки и взаимные злокозненные отношения самих Гераев между собою уронили их достоинство в глазах Порты и подали ей повод обращаться с ними иначе, чем бы следовало».

После назначения нового хана направляли из Стамбула в Крым в сопровождении внушительного конвоя султанских войск, которым султан оказывал почет новому крымскому правителю и обеспечивал его личную безопасность. Последнее было достаточно важно, в особенности на первых порах утверждения нового хана во власти на полуострове, и давало ему возможность укорениться в Крыму. Это одновременно служило также утверждению престижа хана в глазах его подданных и демонстрировало усиление власти Османской империи над Крымским ханством.

При этом турецкий воинский контингент не подчинялся хану напрямую и его командиры нередко обращались к нему в весьма нелицеприятном тоне, особенно когда крымскому правителю приходилось пресекать их бесчинства на подвластной ему территории. Турецкие военные заявляли в таких случаях о своей неподсудности хану и о территориальной ограниченности его власти на полуострове.

И хотя едва ли можно назвать зависимость крымского хана от Османской империи «кандалами бесчестия», а самого татарского правителя рабом турецкого султана, но и полностью свободным в такой системе отношений хан себя не чувствовал – царственным «венцом почести» в условиях зависимости от Блистательной Порты вассал мог воспользоваться лишь в ограниченных пределах и с соизволения и благоволения сюзерена. И хотя Сейид-Мухаммед-Риза писал, что султаны османские «крымских ханов привлекали к покорности себе разными ласками и милостями», но и за кнутом и наказанием дело у них не стало. Крымское ханство находилось по отношению к Османской империи в сложном положении, которое нельзя однозначно характеризовать ни как вассалитет, ни как независимость. С точки зрения исламской теории государственной власти ханы были суверенными и независимыми правителями, однако реальная политическая практика взаимоотношений Порты и ханства свидетельствовали о подчиненном положении крымских властителей по отношению к османским султанам. Современный исследователь истории Крыма Валерий Возгрин писал по этому поводу: «Крым нельзя считать ни послушным исполнителем воли султана, ни постоянным врагом стамбульского сюзерена, стремящимся к свободе. Он выступал в роли то первого, то второго – целиком в зависимости от конкретных условий. Подобный, не вполне обычный вывод можно сделать, лишь принимая во внимание уникальное географическое, демографическое, социально-экономическое и политическое положение ханства».

Таким образом, государственный строй Крымского ханства, сохранивший множество архаических черт, – прежде всего сосуществование нескольких принципов наследования власти в роду Гераев и родовые права карачи-беев – позволял Османской империи манипулировать крымскими ханами и по своему усмотрению менять их. Важными признаками зависимого положения от турецкого султана были принуждение к участию в военных действиях на стороне османской армии, а также отсутствие собственной судебной системы, которая, при всех попытках некоторых ханов возродить традиционную «чингизову тöрэ», была полностью в ведении судившего по праву шариата мусульманского духовенства.

Имея в руках столь значимые по отношению к Крымскому ханству права, коренившиеся в нормах степной тюрко-монгольской и мусульманской правовой и политической культуры, Османская империя попросту не нуждалась в каком-либо специальном международно-правовом договоре, который бы определял систему взаимоотношений между крымским и турецким государствами. Поэтому можно смело утверждать, что реконструкция такого условного соглашения, производившаяся европейскими исследователями уже в XVIII в., является в высшей степени условной и лишь в самых общих чертах отражает характер взаимоотношений Турции и Крыма, находившегося, при сохранении многих формальных признаков суверенитета, в реальной вассальной зависимости от сюзерена.

Были, впрочем, в истории отношений Османской империи и моменты, когда в Стамбуле не только не имели никакой возможности совладать с непокорными крымскими ханами, но и боялись, что те отберут османский престол. Так, в 1649 г. Богдан Хмельницкий во время общения с посланником московского царя Григорием Нероновым отмечал: «Крымских царей прежде царь Турский переменял часто, и боялись Турскаго в Крыму, а теперь сам Турский царь боится Крымского царя и великого войска Запорожского, и никакой воли Турский царь над Крымским не имеет». И действительно, Османская империя переживала в тот момент острый династический кризис, султаном только что стал семилетний Мехмед IV (1648–1687 гг.), и какой бы то ни было возможности вмешаться в крымские дела Турция не имела. Случались такие моменты и раньше, в особенности в 1620-е—1630-е гг., когда в Крыму доходило до прямых турецко-татарских войн, победа в которых нередко доставалась подданным крымского хана. О них – дальше.

 

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.