logo
 

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

 

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

…сабля его была хлеб его…

Халим Герай. Гюльбуни-ханан (о крымском хане Хаджи ІІ Герае),

октябрь 1683 – июнь 1684 г.

Единственное их ремесло – война.

Доминиканский монах Жан де Люк, 1625 г.

Разбоем и граблением кормятся.

Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях

Куры, яблони, белые хаты —

Старый Крым на деревню похож.

Неужели он звался Солхатом

И ввергал неприятеля в дрожь?

Современнику кажется странным,

Что когда-то, в былые года,

Здесь бессчетные шли караваны,

Золотая гуляла орда.

Куры, вишни, славянские лица,

Скромность белых украинских хат.

Где ж ты, ханов надменных столица,

Неприступный и пышный Солхат?

Юлия Друнина. Старый Крым

В общественном мнении прочно укоренился стереотипный взгляд на крымских татар эпохи существования их национального государства – Крымского ханства – как на народ грабителей и насильников, не умевших ничего, кроме как воевать. Миф злобного и коварного татарского государства, якобы только и стремившегося к тому, чтобы поживиться за счет соседей-земледельцев, отобрать накопленное ими добро, сжечь дом, а самих их захватить и продать в рабство. Такое поверхностное представление было крайне выгодным для оправдания аннексии Крыма Российской империей и потому закрепилось прежде всего в российской историографии. По сей день крайне немногочисленными являются специальные труды по истории экономики Крымского ханства, и не только непростая в научной обработке, требующая глубокого знания иностранных языков и не очень богатая база источников тому виной.

В многочисленных «Историях Крыма» последние по времени завоеватели стремились выпятить свою роль и значение в истории полуострова либо же изучали близкую ментально византийскую составляющую его истории, важную для обоснования их имперских претензий. Даже недавнее прошлое может предоставить немало примеров такого рода. Пришедший из Западной Европы интерес к античности заставил обратить внимание и на древнюю, греческую составляющую истории полуострова. И лишь крымские татары оставались на периферии внимания исследователей, не привлекали должного внимания, не пользовались популярностью. А после их насильственного преступного выселения за пределы исторической родины в 1944 г. и вовсе попали в категорию неудобных, а потому нежелательных для исследования тем, публикации по которым привлекали повышенное внимание цензоров и крайне редко могли увидеть свет.

Между тем экономика Крымского ханства представляет значительный исследовательский интерес да и просто может привлечь внимание заинтересованного читателя своим неповторимым своеобразием, сочетанием разных бытовых укладов, скотоводческими и земледельческими традициями, развитым садоводством и огородничеством, ремеслами и торговлей. Попытаемся же совершить экскурсию в ее увлекательный мир, более трех веков бытовавший на территории Крымского полуострова и прилегающих к нему степей Северного Причерноморья. Он вобрал опыт миллионов человеческих судеб и уже поэтому достоин не только внимания и изучения, но и понимания и сопереживания.

Традиционный для крымский татар уклад жизни не изменялся веками, и характеристика, справедливая по отношению к XV в., вполне может быть применена и по отношению к XVIII в. Дипломаты и путешественники, посещавшие Крымский полуостров во времена существования Крымского ханства, оставили описания занятий местного населения, настолько схожие между собой, что неспециалисту нелегко будет отличить, кому именно те или иные фразы принадлежат и даже к какому времени они относятся. Хозяйство татар, тесно связанное с годовым природным циклом и климатическими условиями их географической зоны обитания – характерной для кочевников ниши степей и/или полупустынь, – не менялось практически столетиями, и потому неудивительно, что картины их жизнедеятельности, описанные авторами XV–XVI вв., чуть ли не дословно повторяются в источниках XVIII в.

Иной читатель может счесть их быт и занятия примитивными, однако такое поверхностное мнение современного обывателя вряд ли можно счесть справедливым и применять к народам средневековья, ведь их современники и соседи были, по большому счету, такими же, с той лишь поправкой, что проживали в иных климатических условиях и могли находиться на ином, чуть более высоком историческом уровне социально-экономического развития. В тех же географических, климатических и, что немаловажно, геополитических условиях, в которых существовало Крымское ханство, занятия его народа были достаточно эффективны и оправданны, о чем со всей очевидностью свидетельствует трехвековое существование этого государства. Другое дело, что мир вокруг крымского государства не стоял на месте, и вследствие этих изменений экономические модели и жизненный уклад, успешно зарекомендовавшие себя в XV–XVII вв., оказались недостаточными уже к первой половине – середине XVIII в.

Татары вели кочевой образ жизни, не задерживаясь подолгу в одном месте и вскоре переходя на другое. Австрийский дипломат и писатель Сигизмунд Герберштейн, дважды посещавший Московское царство в 1517-м и 1526 г., писал в своих «Записках о Московии» о кочевничестве татар: «Они считают большим несчастьем длительное пребывание в одном месте. Поэтому иногда, рассердившись на детей, они обычно говорят им: “Чтоб тебе, как христианину, все время сидеть на месте и наслаждаться собственным зловонием!” Поэтому, стравив пастбища в одном месте, они со стадами, женами и детьми, которых везут с собой на повозках, переселяются в другое».

Подобные описания оставили и другие, более ранние и более поздние, наблюдатели. Зимой, по их словам, татары ютились в убогих хижинах, «сделанных из прутьев, обмазанных глиной или грязью и навозом, и крытых камышом». С наступлением же полноценной весны, когда окончательно уходили зимние холода и подсыхала оттаявшая после сошедшего снега (если он задерживался долго) степь, в апреле, «забрав женщин, детей, челядь, рабов и круглые войлочные кибитки, татары выезжают в двухколесных арбах, запряженных одним или двумя верблюдами либо волами; с собой они гонят бесчисленные стада верблюдов, рогатого скота и овец, направляясь к Перекопу и за Перекоп в самую Тавриду или к Азову», где, выйдя на степной простор Северного Причерноморья, «двигаются с места на место в поисках лучших пастбищ». В октябре же, когда наступает похолодание и дальнейшие кочевья уже невозможны, «начинают свирепствовать холода, дожди и ветры, они возвращаются в свои хижины». «Так живут до сих пор татары, – заключает Михалон Литвин, – следуя за своими стадами и переходя с одного пастбища на другое».

Кочевали татары небольшими родами-селениями (аилами), когда же им могла угрожать опасность, то объединялись в крупные таборы – курени. Избираемые маршруты кочевий во многом определялись традицией взаимоотношений с соседними племенами-аймаками, производились с учетом количества людей и животных. Из поколения в поколение передавали крымцы закрепившиеся в народной памяти наблюдения за природой, погодными явлениями, поведением диких и домашних животных. Эти знания помогали безошибочно определять наиболее выгодное время для кочевого перехода и выбирать очередную стоянку. Существовала целостная система кочевания с определенными переходами, использованием весенних, летних, осенних и зимних пастбищ, закрепленных согласно неписанной, но всем прекрасно известной родовой традиции за тем или иным кочевым сообществом разного уровня – от племени и куреня, до рода и аила.

Главным занятием татар было скотоводство, преобладанию которого во многом способствовало, говоря словами Михалона Литвина, ездившего в 1537 г. в Крым в качестве литовского посла, «преизобилующее богатство травы» в степях Крымского полуострова. Далее он сообщает, что «жизнь татар… первобытная, пастушеская… они не имеют ни изгородей, ни домов, только передвижные палатки из прутьев и камыша, покрытые толстым войлоком и снабженные рогожками и циновками… землю, хотя и самую плодородную, они не обрабатывают, довольствуясь тем, что она сама им приносит, то есть травою для кормления скота… В стадах заключается все их богатство».

Мартин Броневский, бывший послом Стефана Батория к татарам в 1578 г., также отмечал: «Большинство (татар) вовсе не обрабатывает и не обсеивает полей; богатство их заключается в конях, верблюдах, волах, коровах, козах и овцах; этим они и живут».

При этом скотоводство было достаточно примитивным – скот находился, в основном, на самовыпасе, даже зимой, в неблагоприятную погоду, оставался на пастбищах, а в лучшем случае – сгонялся в простейшие огороженные камнями загоны. «Скот, утомленный трудами, исхудалый, поправляется в полях, питаясь скудной травой, доставаемою из-под снега копытами, не хуже, чем у нас на пастбищах или в стойлах», – отмечал уже упомянутый выше Михалон Литвин.

Занимались татары коневодством, овцеводством, выращивали верблюдов. Ученый-энциклопедист Петер Симон Паллас (1741–1811) описывал Крымский полуостров таким, каким он предстал перед ним вскоре после присоединения к Российской империи: «В равнинной части (Крыма) многочисленные стада овец и рогатого скота. Все жители имеют лошадей, а многие держат верблюдов (двугорбых)». Барон Иоганн де Тунманн в 70-е гг. XVIII в. писал: «У них большие стада скота и овец, среди которых знаменитые курдючные овцы, имеются двугорбые верблюды, много лошадей не очень красивых, но быстрых, сильных и выносливых». Скот навсегда останется для татар мерилом богатства. О том, насколько это богатство было значительным, свидетельствует тот факт, что сбор с рогатого скота и овец составлял важную часть доходов крымского хана. В XVIII в. в пересчете на привычные русским чиновникам деньги он составлял 25 000 рублей ежегодно.

Отдельного упоминания заслуживает коневодство, которому крымские татары уделяли особое внимание, ведь конь был верным товарищем в далеких перекочевках во время мира, и боевым побратимом, несшим татарского воина в гущу схватки и выносившего раненого с поля боя в дальних военных походах. Как считают некоторые исследователи, в Крыму издавна параллельно, практически не смешиваясь, существовали две породы лошадей. Первыми здесь, еще во времена палеолита появились так называемы тарпаны, характерными признаками которых был маленький рост, толстая горбоносая голова, неприхотливость и высокая физическая выносливость. Вторая порода – более стройная и быстрая в беге – появилась на полуострове с приходом сюда скифов.

Разведение лошадей было настоящей страстью крымской знати и даже простых татар, которые создали целый культ почитания коня, особенно боевого. Татарские лошади отличались выносливостью и верностью, о чем сохранилось немало свидетельств иностранных наблюдателей. В походах же конину массово употребляли в пищу – лошади в этом случае являлись своеобразными «живыми консервами», которые, к тому же, еще и самостоятельно передвигались. (При этом забивали для пищи лишь загнанных и ослабевших лошадей.)

При всей значимости разведения лошадей основной отраслью животноводства в Крымском ханстве было овцеводство. Оно предоставляло мясо для пищи и молоко для сыров, овчину для пошива одежды, шерсть для ткацкого и коврового ремесел. Во времена существования Крымского ханства на полуострове было известно три основных породы овец – малыч, чонтук и цигей, отличавшиеся по размеру, густоте руна, молочным удоям и мясистости.

Выпасались овцы громадными отарами от шести до восьми тысяч голов под присмотром бывалых чабанов во главе с самым опытным из них – адаманом, в названии которого нетрудно узнать привычное нам слово «атаман». Выпас овец в суровых условиях крымских предгорий и степей требовал немалого искусства, и не удивительно, что адаманы пользовались уважением среди соплеменников. Интересно отметить, что согласно правилу Перекопского таможенного устава крымцы, которые весной откочевывали с овцами за Перекоп «для корму», а осенью приходили назад, освобождались от внесения таможенных сборов. Исключением при этом были бараны, за которых следовало вносить соответствующую плату в Перекопскую таможню.

Особой популярностью пользовались овцы породы малыч, широко распространившиеся в Европе и на Ближнем Востоке, именно из шкурок ягнят этих животных изготавливались знаменитые крымские смушки. Менее популярной была мясная и курдючная порода чонтук, при этом овцы этой породы весили до 70 кг. Мясо чонтука было нежным, сочным, с тонкими прослойками жира. Курдюк этих овец целиком состоял из нежного розового незастывающего жира. Венецианский дипломат и путешественник Иосафат Барбаро крайне удивлялся, описывая эту породу овец: «…огромнейшие бараны на высоких ногах, с длинной шерстью и с такими хвостами, что некоторые весят по 12 фунтов каждый. Я видел подобных баранов, которые тащили за собой колесо, а к нему был привязан их хвост. Салом из этих хвостов заправляют свою пищу; оно служит им вместо масла и не застывает во рту». Правда, шерсть у этих овец была грубой и короткой.

Овцы породы цигей, напротив, были тонкорунными, имели длинную ровную и мягкую шерсть. Разводили их преимущественно в горах, и, по словам упоминавшегося уже ученого П. С. Палласа, были они «…подобно козам, малорослые, с большим курдюком и тонкорунные. В продаже шерсть горских овец идет гораздо дороже степных и может быть доведена до совершенства».

Менее распространены по сравнению с многотысячными отарами овец были козы, коровы, буйволы, верблюды, однако и они занимали заметное место в хозяйстве крымцев. Малоприхотливые, выносливые, практически всеядные в плане растительного корма козы разводились прежде всего для получения молока и производства сыров из него. Важным сырьем для кожевенного и обувного ремесла были козьи кожи. Кроме того, ценилась шерсть и пух крымских коз, пользовавшиеся высоким спросом на стамбульском рынке. В XVIII в. же число коз в отдельных хозяйствах исчислялось десятками и даже сотнями, а в выпасаемых стадах могло достигать нескольких тысяч.

О значении продуктов животноводства свидетельствовал Шарль де Пейсонель, писавший о Крымском полуострове, что «…здесь исключительные пастбища, на которых пасутся неисчислимые стада животных, дающих шерсть, масло, кожу, которые составляют главную статью Крымской торговли». Масло, по его словам, было «главным продуктом татарской торговли», а помимо него на продажу шли овчины, грубая овечья шерсть, войлоки, овечьи шубы, торбасы из козьей шерсти.

Из коров наиболее известной были коровы так называемой старой татарской породы, отличавшиеся неприхотливостью в питании и способностью быстро двигаться, что было важно при частых перекочевках. Небольшие по размеру и невысокие в холке, эти коровы являлись, по мнению ряда исследователей, далекими потомками местной дикой коровы и были способны практически круглый год жить на подножном корме, не нуждаясь в заготовлении кормов на зиму.

Ценились в хозяйствах крымских татар бывшие основным рабочим скотом буйволы, которых разводили в местности между Балаклавой и Алуштой. Запряженные в тяжелую повозку, эти животные способны были преодолевать любые подъемы, недоступные никому другому – ни волам, ни тем более лошадям. В степи же они очень ценились во время трудной пахоты, когда приходилось вскрывать кряжистую, трудно поддававшуюся взрыхлению целину. Кроме того, из шкур этих животных получались также крепкие ремни для конской упряжи и мягкие чарыки, или чарухи, – цельношитая и практически не изнашивавшаяся обувь без подошвы. Буйволицы же давали жирное, весьма калорийное, вкусное молоко. Недостатком буйволов была их теплолюбивость, из-за чего в зимнее время для них приходилось оборудовать теплые хлевы-полуземлянки, а в горном Крыму – закрытые стойла в пещерах. Отличались они также повышенной любовью к воде, что в условиях засушливого Таврического полуострова было существенной проблемой. Из источников известно описание случаев, когда буйволы, почуяв воду, начинались нестись рысью и портили и телегу, и груз, а то и калечили извозчика.

Еще одним распространенным тягловым животным крымских татар был вол. Отличавшиеся меньшей «проходимостью», чем буйволы, они, тем не менее, были более послушными и тихими, хорошо понимали приказы хозяев и практически не нуждались в узде или ее подобии. Не удивительно, что со временем именно волы стали основным транспортным средством украинских чумаков, отправлявшихся в Крым за солью, – даже оставшись без присмотра, они не разбегались и не уходили далеко от места, где их покинул хозяин. Во время движения по знакомой дороге им практически не требовалось внешнее управление, и обычной была картина беспечно идущего рядом или же развалившегося на возу погонщика, который мог и вовсе уснуть – волы и без его участия безошибочно шли по привычному и хорошо знакомому маршруту к известному им месту. Волов выводили на тяжелую работу с двухлетнего возраста, когда у них окончательно формировался и укреплялся скелет. Интересно, что в предгорьях и горах Крыма, где волам приходилось передвигаться по каменистой местности, татары подковывали их восемью подковами, стремясь уберечь копыта и увеличить сцепление с грунтом.

Наконец, разводили в Крымском ханстве и совсем уж экзотических в нашем представлении верблюдов. На полуострове были известны два вида этих животных – бурый или гнедой одногорбый дромадер и белый двугорбый бактрианский, ценившийся существенно больше первого. Дортелли упоминал, что из ханства «многих верблюдов уводили в Азию для разведения их породы», что, видимо, может свидетельствовать о том, что местные крымские верблюды обладали определенными качествами, ценившимися на Востоке. Еще в первой половине XIX в. в степном Крыму от Гёзлева (Евпатории) до Ор-Капы можно было увидеть многочисленные стада этих животных, впоследствии практически исчезнувших.

Как видим, уничтожение Российским государством Крымского ханства неблагоприятно сказалось на скотоводстве крымских татар, которые вместе с отказом от традиционного кочевого быта постепенно утрачивали не только стимулы, но и уникальные навыки ведения кочевого животноводства. Это и привело со временем к практически полному исчезновению на Крымском полуострове и в степях Северного Причерноморья ряда характерных для крымско-татарского быта домашних животных: особой породы крымских коз, буйволов, верблюдов.

Поскольку скотоводства было недостаточно для удовлетворения даже основных нужд татар, они издавна дополняли его несложным полукочевым земледелием. Занимались им преимущественно наиболее бедные татары. Французский консул Шарль де Пейсонель, живший в Крыму в середине XVIII в., отмечал, что обрабатывать землю считалось у степных татар позорным занятием. Добро их заключалось в стадах рогатого скота, лошадях и рабах. А русский путешественник и ученый В. Ф. Зуев, побывавший на Таврическом полуострове накануне присоединения его к Российской империи, указывал на «несклонность» крымских татар к земледелию и объяснял этим то обстоятельство, почему «…в сем краю Крыма хлебопашество до сих пор не заводилось и завести трудно».

В мемуарах барона Тотта говорится о том, что «жители Крымского полуострова занимаются скотоводством… [и] земледелием, которое при плодородии почвы и сравнительно теплом климате Крыма, требует от земледельцев очень небольшого труда». Он так характеризует земледельческую деятельность татар: «Избороздивши кое-как сохою свою ниву, он (татарин-земледелец) бросает на нее зерна хлеба или смесь из зерен дынь и арбузов с горохом и бобами и, не потрудившись даже прикрыть их землей, оставляет ниву на произвол судьбы».

Действительно, изначально среди крымских татар было распространено так называемое кочевое земледелие. Весной они обычно распахивали и засевали в степи участки в местах своих традиционных зимовок, после чего уходили кочевать. Возвращаясь ко времени сбора урожая, татары стремились вновь осесть в этой местности на зимовку. Этот извечный, как сама природа, цикл повторялся из года в год, и движение кочевников по степи, совпадая с кругооборотом климатических сезонов, неизменно приводило их в одинаковое время в одни и те же места. Так происходило и в XV в., и триста лет спустя – в XVIII в., о чем неоднократно сообщают разные путешественники и дипломаты, имевшие возможность воочию ознакомиться с жизнью и бытом татар.

Уже упоминавшийся нами Иосафато Барбаро, проживший в Тане (современный Азов) 16 лет, с 1436-го по 1452 г., и хорошо знавший язык, нравы, обычаи и быт татар, описывал этот процесс так:

«Не знаю кто, кроме очевидца, мог бы рассказать о том, о чем я сейчас сообщу. Ведь вы могли бы спросить: “Чем же питается такое количество народа, если он находится в пути целыми днями? Откуда берется хлеб, который они едят? Где они находят его?” Я, сам видевший все это, так отвечу вам.

Около февральского новолуния устраивается клич по всей орде, чтобы каждый, желающий сеять, приготовил себе все необходимое, потому что в мартовское новолуние будет происходить сев в таком-то месте и что в такой-то день такого-то новолуния все отправятся в путь. После этого те, кто намерен сеять сам или поручить сев другим, приготовляются и уговариваются между собой, нагружают телеги семенами, приводят нужных им животных и вместе с женами и детьми – или же с частью семьи – направляются к назначенному месту, обычно расположенному на расстоянии двух дней пути от того места, где в момент клича о севе стояла орда. Там они пашут, сеют и живут до тех пор, пока не выполнят всего, что хотели сделать. Затем они возвращаются в орду.

Хан поступает со своей ордой так же, как мать, пославшая детей на прогулку и не спускающая с них глаз. Поэтому он объезжает эти посевы – сегодня здесь, завтра там, не удаляясь больше чем на четыре дня пути. Так продолжается, пока хлеба не созреют. Когда же они созреют, то он не передвигается туда со всей ордой, но уходят туда лишь те, кто сеял, и те, кто хочет закупить пшеницу. Едут с телегами, волами и верблюдами и со всем необходимым, как при переезде в свои поместья.

Земли там плодородны и приносят урожай пшеницы сам-пятьдесят – причем она высотой равна падуанской пшенице, – а урожай проса сам-сто. Иногда получают урожай настолько обильный, что оставляют его в степи».

Однако такое незамысловатое татарское земледелие было сопряжено с многочисленными рисками, которые часто вели к уничтожению значительной части, а то и всего урожая. Потрава дикими животными, засуха, нашествие саранчи были обычным делом, и голод вынуждал татар искать все новые места для своих кочевий. Московский посол в донесении от 1492 г. отмечал, что «орда голодная добре, хлеб ся у них не родил, и они сказывают, тово деля к Волге пошли, чтобы им чем было прокормитця». Урожаи были невысокими, часто случались недороды, ведшие к голоду и высоким ценам на продовольствие.

В течение XVI–XVIII вв. татары постепенно оседают на земле и переходят к земледелию оседлому. При этом селились татары практически исключительно на юге Крымского полуострова, на плодородных равнинах и неподалеку от городов Каффы-Феодосии, Судака, Керчи, ханской столицы Бахчисарая и давней крымской столицы Старого Крыма (Солхата).

Знать в это время стремилась завести собственные постоянные землевладения с посаженным на них зависимым населением или даже с использованием рабского труда. Уже с XVI в. ханы, бывшие верховными собственниками значительных земель, все чаще жаловали своим приближенным сановникам пахотные земли, пастбища, сенокосы, зимовья для скота, сады и мельницы. Проживавший в Каффе Дортелли д’Асколли, возглавлявший там в 1624–1634 гг. доминиканскую миссию, отмечал, что «неподалеку над городом холмы тесно заставлены мельницами». Выдаваемые от имени правителя жалованные грамоты обязывали получателей заботиться о своих землях и местном населении, благоустраивать и обрабатывать наделы.

Примером таких жалованных грамот на наделы является ярлык хана Саадета Герая от 1530 г., согласно которому земля была пожалована некоему Ибрагиму Эфенди с тем, чтобы «он владел названной землей, сеял и обрабатывал ее без каких-либо препятствий». Подобного рода ярлык был выдан в 1551 г. и ханом Девлетом Гераем бею Ямгурчи-Хаджи. Согласно этому документу властитель ханства, «приносящий счастье», «предоставил… страну и слуг… и чтобы ни султаны, ни другие беи и мурзы не посягали на изменения и не чинили препон относительно владения землями, которые им, Аргинским, при ханах, отцах и старших братьях наших служили для земледелия, сеножати, зимовки, выпаса и содержания овец, – дан ему этот ярлык…»

По свидетельству турецких историков, всячески способствовал переходу своих подданных от кочевого скотоводства к оседлому земледелию крымский хан Сахиб І Герай (1532–1550 гг.): «Сахиб Герай, достигнув полновластия, обратил все свое внимание на устройство своего народа, чем и приобрел бессмертную славу. Жители Крыма не имели до него жилищ, а вели жизнь кочевую, переходя с места на место. Сахиб Герай приказал поломать телеги, служившие им для переездов и перевозок семейств и имущества, и назначил им постоянные места жительства, дав каждому достаточное количество земли и приказав строить дома и деревни на (всем) полуострове Крымском от Ферх-Кермана (на перешейке) на севере до Балаклавы на юге, и от Кафы до Гёзлева». Впрочем, переход татар к оседлости и земледелию происходил, конечно, во многом стихийно и самостоятельно, а историки приписывают деятельности хана самопроизвольный процесс, протекавший в крымско-татарском обществе под воздействием объективных экономических факторов.

В 1549 г. хан Гази Сахиб Герай пожаловал землю с колодцем Ак-Кучук-бею, а в 1550 г. Урус-оглу-Тутан оглан получил от этого же хана в наследственное владение земли при урочище Донузлав. В 1576 г. хан Девлет Герай выдал жалованную грамоту «мюльк-нааме» на земли, самовольно захваченные его слугой Тан Атмышем. В 1578 г. такого же рода документ получили от хана Мехмеда Герая эмиры Мелек паша-оглану и Эш Мамбед-оглану, которые получили право владеть «вместе со своим родом… пожалованной землей спокойно и беспрепятственно». Отметим, что ярлыки, выданные ранее, время от времени требовали подтверждения и подтверждались ханами.

Судя по жалованным грамотам «мюльк-нааме», эксплуатация местного оседлого земледельческого населения приобретала все большее значение в хозяйствах представителей татарской знати Крымского ханства. С XVII и XVIII вв. до наших дней сохранились завещания зажиточных татар, в которых помимо прочего имущества перечисляются также пахотные земли, фруктовые сады и мельницы. Так, например, в перечне владений Ахмет-аги, умершего в 1681 г., названы 36 хлебопашенных участков, отдельно – земли для посева льна, мельница и пять фруктовых садов, три виноградника и восемь чаиров – лесов с фруктовыми деревьями и сенокосом, а также огороды, бахчи, загоны для овец, жилые дома.

Земли представителей знати, схожих с европейскими землевладельцами-феодалами, обрабатывали либо невольники, либо – гораздо чаще – полузависимое население: малоимущие соплеменники, попавшие в ту или иную форму зависимости от более зажиточных собратьев, и бывшие «ясыри» – вольноотпущенные полоняники. Использовать же прямых невольников в условиях низкой производительности труда было абсолютно невыгодно, ведь экономически незаинтересованный в результатах своей работы раб был лишним едоком и при этом приходилось надзирать за ним и принуждать к работе. В связи с этим в Крымском ханстве даже существовала неписаная правовая традиция через 5–6 лет отпускать «ясырей», которые «отработали» свою свободу, из неволи.

Более того, ряд случаев свидетельствует о стремлении татарских землевладельцев, особенно если это были представители знати – беи или мурзы, владевшие значительными земельными наделами и ресурсами, – предоставлять своим невольникам землю и скот, для того чтобы они могли сами себя прокормить. За это те должны были либо отработать несколько дней в неделю на барщине, либо выплачивать благодетелю-освободителю продуктовую ренту. По сути, ясырники сажались на землю в статусе крепостных крестьян, зависимых в большей степени поземельно, чем лично. Для землевладельцев это было гораздо выгоднее с экономической точки зрения, чем организация сложной рабовладельческой латифундии, требовавшей планирования и сложного управления хозяйством, надсмотрщиков за рабами, которые должны были принуждать их к труду, и тому подобных вещей. Так, мансурского бея вполне устраивало, когда освобожденные «от ясырства» люди трудились на него за это три дня в неделю, а в остальное время имели возможность самостоятельно обеспечить себе пропитание, работая на выделенной им земле.

Небогатые свободные татары, соплеменники бея, также выполняли в его пользу незначительные повинности в форме барщины. Так, подданные аргинских беев, «все старые и молодые… слушались и покорялись ему полностью» и, «как во времена предков, были обязаны косить, пахать, идти с ним, куда он прикажет». А свободное татарское население, проживавшее на выделенных мурзам землях, выплачивало землевладельцу десятую часть «с хлеба после его сбора».

Самые же малоимущие среди татарских простолюдинов и вовсе могли попасть в крепостную зависимость к своему бею. Конечно, при этом зависимость татар была менее обременительной, чем у освобожденных «ясырей», и уж подавно гораздо более легкой, чем барщина, которую приходилось отрабатывать зависимым крестьянам в Речи Посполитой и Московском царстве. По сравнению с тамошними холопами даже бывшие ясырники у татар жили гораздо легче, привольнее и вольготнее.

Бывшие свободные татары попадали в зависимость к беям так же, как это происходило с бывшими свободными общинниками, номинально равными между собой, во многих средневековых обществах Европы и Азии. Они, «быв без пристанища», обращались к богатым сородичам-беям «за милостью и покровительством» и, получив эту «милость», соглашались за нее служить благодетелю «во всю жизнь». Эксплуатация таких зависимых людей со временем постепенно росла, но никогда не была крайне обременительной. Так, накануне гибели Крымского ханства татары, сидевшие «на мурзинской земле», должны были платить собственнику десятину «с хлеба по снятии оного», а также отрабатывали малосущественную по сравнению с украинскими и русскими крепостными рубежа XVIII–XIX вв. барщину: «на сенокос же и на жатву… два дня хаживали и больше, сколько с помещиком условятся». Иногда число отработочных дней могло достигать шести, восьми, десяти, самое большее – двенадцати дней в год. К этим работам привлекалось и свободное население «соседственных деревень», которое должно было явиться по «приглашению мурзы», иногда даже «с повозками». Постепенно у землевладельцев проявлялось также стремление «насильно» удерживать поземельно зависимых крестьян на своей земле, не позволяя им «из-за неудовольствия к помещику или по какой другой причине» покидать места своего проживания, в чем «некоторые помещики по могуществу своему и успевали».

Упоминание жатвы свидетельствует о высоком в этот период значении в хозяйствах крымской знати зернового земледелия. Действительно, выращивание зерна было достаточно развито в Крымском ханстве, ведь уже с XIII в. высококачественные крымская пшеница и рожь пользовались стабильным спросом в Черноморском и Средиземноморском регионах. Кроме этих двух зерновых культур в Крымском ханстве выращивали также ячмень, просо и овес, а в конце XVIII в. были даже предприняты попытки культивирования риса.

Хлеба иногда родило столько, что его хватало даже на экспорт. Так, Шарль де Пейсонель писал, что татары «запахивают значительные пространства земли и производят огромную торговлю зерном». Значительное количество хлеба давали северопричерноморские владения Крымского ханства, такие как Буджак, Едисан, Джамбулук и особенно Едичкул. Излишки местного зерна шли на продажу, прежде всего в ближайшие морские порты, поскольку в случае степей Едичкульской орды, кочевавшей между Днестром и Дунаем, это было особенно проблематично – везти урожай приходилось в далекие Очаков или Гёзлев. В связи с этим хан Крым Герай (1758–1764 гг.) даже всерьез озаботился строительством новой пристани у крепости Гази-Кермен (у современного город Берислав) на Днепре, предназначенной специально для удобства погрузки хлеба.

Иоганн Тунманн уже накануне российского завоевания полуострова отмечал, что крымские татары выращивают «почти все сорта хлебов, главным же образом пшеницу, ячмень и просо, особенно крупнозернистое, красное и желтое… тари и чечевицу». Действительно, крымцы знали и культивировали четыре сорта пшеницы, зимний и летний ячмень, рис, просо, рожь и овес, а наиболее стабильные урожаи давали смешанные посевы пшеницы и ячменя, называемые чавдар. В русском языке аналогом этого термина можно считать «сурожь» – смесь разных зерен с рожью, породившее в украинском языке понятие «суржика» – смеси слов украинского и русского языков, характерной для игнорирующего нормы литературного языка просторечия или же его стилизации в художественной литературе.

Отдельного упоминания заслуживает рис, который выращивали в нижнем течении реки Бельбек, в Судаке и в окрестностях Карасубазара. У некоторых представителей татарской знати были даже собственные рисоводческие хозяйства в заболоченной долине нижнего течения реки Качи, хорошо подходившей для выращивания этой культуры. К сожалению, после гибели Крымского ханства завоеватели запретили выращивать рис, поскольку он, по их мнению, был вреден для здоровья. Пострадал при этом не только рис – все зерновое хозяйство татар начало постепенно клониться к упадку вследствие изменения международной торговли в регионе, уменьшения посевных площадей и, главное, социальных условий обработки земли. В 1805 г. татарские депутаты далеко не случайно жаловались: «Ныне как старые, так и новые помещики, самоправно взявши у татар собственную их землю и другие угодья, не только ими владеют, но еще и заставляют их работать, сколько им угодно».

Помимо зерновых, в Крымском ханстве выращивали также технические культуры, такие как лен и табак. Татарская пословица гласила: «Кто после еды не закурит, у того или табаку нет, или ума нет». Изначально табак выращивался исключительно для нужд местного населения, но уже в концу XVI–XVII вв. его посевы значительно расширились, а качество улучшилось за счет завезенных из Стамбула и азиатских провинций Османской империи семян. Душистый крымский табак пользовался большой популярностью в Европе, и, надо думать, украинские казаки тоже набивали свои знаменитые люльки не только турецким горьким табачком, но и гораздо более близким географически и, видимо, более доступным душистый татарским. Торговля табаком приносила большие доходы в ханскую казну.

Климатические условия Южного Крыма и оригинальная система орошения полей позволяли выращивать и так называемый «крымский лен», обладавший уникальными характеристиками и потому высоко ценившийся. Выращивался он преимущественно в районе современной Алушты, где был «высок, добротен». К XVIII в. относятся первые попытки выращивать табак и рис, поскольку обе эти культуры, в особенности последняя, сулили большие прибыли.

Поскольку оседлая обработка земли в Крыму была возможна лишь в тех местах, где можно использовать орошение, это привело к монопольному владению землей, пригодной для обработки. Поначалу татары выращивали быстро созревавший ячмень, однако со временем начали культивировать также пшеницу, просо, овес, гречиху, полбу, лен. Французский консул в Крыму Шарль де Пейсонель отмечал, что из крымских портов ежегодно отправлялось в Турцию от 100 до 150 груженных хлебом кораблей. Предназначались они для османской столицы, имевшей колоссальное по тем временам население и потому остро нуждавшейся в продовольствии. Вывозилось туда и до 60 судов ячменя. Значение Крымского полуострова в снабжении Стамбула было столь велико, а сам полуостров обладал настолько ограниченными ресурсами, что вывоз из него хлеба в каком-либо ином направлении, помимо турецкой столицы, был строжайше запрещен специальным султанским фирманом.

Особенно интенсивно оседали на землю татары гористых районов южного берега Крыма, тогда как их степные сородичи занимались преимущественно скотоводством. При этом занятие земледелием оставалось делом крайне время- и трудозатратным, техника его ведения оставалась примитивной вплоть до конца XVIII в., что обуславливало, вкупе с климатическими условиями, в целом незначительное его развитие на Крымском полуострове и невысокий престиж труда земледельца среди местного населения.

Впрочем, в XVIII в. земледелие уже было достаточно распространено. Барон Иоганн де Тунманн писал, что «…крымцы культивируют сами и при помощи невольников почти все сорта хлебов, главным образом же пшеницу, ячмень и просо, особенно крупнозернистое, красное и желтое, а также немного ржи, овса… и чечевицы». При этом татары, по его наблюдениям «живут все, исключая некоторых ногайцев, недавно переведенных в Крым, оседло, в домах, деревнях и городах. Они занимаются хлебопашеством, виноградарством и садоводством, хотя еще не с должным успехом».

О переходе все большего числа татар к оседлому образу жизни свидетельствуют сведения о количестве деревень в каймаканствах (уездах) Крымского полуострова, приводимые в «Камеральном описании Крыма» – источнике, составленном в 1784 г. вскоре после завоевания Крыма Россией. По его сведениям, к моменту гибели Крымского ханства в Бахчисарайском каймаканстве было 293 деревни, в Акмечетском – 242 деревни, в Карасубазарском – 312 деревень, в Козловском (Гёзлевском) – 195 деревень, в Кефинском – 200 деревень, Перекопском – 169 деревень. Как видим, лишь на самом полуострове в конце XVIII в. насчитывалось 1411 деревень, причем немалое их количество находилось не только в горном и прибрежном Крыму, но и в степной зоне полуострова.

Технические приемы обработки полей были у крымцев достаточно простыми. Для вспашки, разрыхлявшей и переворачивавшей верхние плодородные слои почвы, повсеместно применялись плуги. Ее главной задачей было размягчение грунта, что делало среду более благоприятной для сева, и уничтожение сорняков, корневая система которых разрушалась и впоследствии пересыхала на солнце. В Крыму было известно три основных вида использовавшихся для пахоты плугов, имевших свои характерные особенности и предназначавшихся для разных климатических зон полуострова. Появились они вследствие разных задач, стоявших перед землепашцами в зависимости от климатических условий и характера обрабатываемой почвы.

В степи нашел свое применение чель-сабан – большой тяжелый колесный плуг, в который впрягали до 8—10 волов. Он был предназначен для вспашки кряжистого целинного степного грунта. В горных районах и прибрежной зоне Крыма применялся сабан – остроконечный ралоподобный плуг, предназначенный для рыхления каменистой тяжелой почвы. Он позволял легко обходить препятствия в виде торчащих из земли камней, перепрыгивать через них или проходить между ними. Его можно было применять там, где привычный нам плуг с подрезающим и переворачивающим землю лемехом сразу же пришел бы в негодность, наскочив на непреодолимое для него препятствие. Запрягали в него обычно двух, а то и одного вола.

Наконец, в предгорьях, где земля в долинах была мягкой и плодородной, использовался плуг третьего типа. Он является, по всей вероятности, наиболее поздним из трех и был снабжен двумя колесами, крепившимися в передней его части. Состоял он из широкого полукруглого лемеха, установленного практически горизонтально, лишь под незначительным наклоном по отношению к поверхности обрабатываемой земли, и вертикального ножа, который отрезал слои почвы на ширину захвата плуга. Этот плуг был более всего похож на известный и привычный нам современный – нож в нем резал землю, а лемех переворачивал. Глубина проникновения такого плуга в грунт могла достигать 20 см, а сама пахота им была делом тяжелым – в него впрягали до 9 пар волов, которых вели 5–6 погонщиков. Пахали таким плугом дважды в год, поскольку считалось, что вспахавший землю дважды сможет и урожай собрать двойной.

Для культивирования – разрыхления вспаханного поля – использовались бороны. Боронование предохраняло почву от пересыхания, разравнивало ее поверхность и уничтожало сорняки. Наиболее простые из борон изготавливались непосредственно перед боронованием из произраставших в окрестностях обрабатываемого участка колючих кустарников. Такие изготавливавшиеся на скорую руку из подручных материалов приспособления ценились мало и после окончания работ выбрасывались либо сжигались за ненадобностью. Использовали такие бороны преимущественно во время кочевого земледелия.

Оседлые земледельцы предпочитали пользоваться более сложной разновидностью бороны, которая представляла собой легкую деревянную раму с направленными вниз торчащими острыми кольями-зубцами. Согласно источникам, для различных целей, выращивания разных сельскохозяйственных культур и на разных грунтах применялись два вида таких борон – более тяжелая, обеспечивавшая более глубокое рыхление, и легкая, бороздившая лишь поверхность грунта. Назывались они тырнак и сапырте, причем отличия их, по всей видимости, состояли не только в весе, но и в расположении, толщине и длине, а также характере наклона зубцов.

Строго упорядоченного севооборота татары практически не знали, был он произвольным и менялся по желанию земледельца от хозяйства к хозяйству. Тем не менее часто встречавшейся была такая схема смены культур: в первый год после подъема целины сеяли пшеницу или просо, на второй год – ячмень, затем – рожь и, наконец, на четвертый год – овес. После этого обрабатывавшийся участок забрасывался и стоял под паром несколько лет, затем земледельцы вновь обращались к его обработке и описанный цикл повторялся снова. Сеяли хлеб как озимый, так и яровой, причем тоже неупорядоченно, в зависимости не столько от климатических условий, сколько соблюдая традицию.

В целом же справедливой следует признать нелицеприятную характеристику Рейна, который писал о земледелии крымцев: «Небрежности и плохим приемам обработки следует приписать бесплодность почвы». В плуги, продолжает он, «впрягалось по восьми и по десяти тощих волов», а бороны состояли «из колючего хвороста, прикрепленного к бревну» и были столь примитивны, что «нимало не производят желаемого успеха». Косили зерновые в степи косами, а на юге в предгорьях жали серпами. Для обмолота использовали лошадей, выбивавших зерно на току копытами, за один заход, по словам того же Рейна, «обминая в день порой до 180 снопов».

Хранили собранное зерно в специальных зерновых ямах, обмазанных глиной и имевших грушевидную форму – с узким входным отверстием и расширявшимся в стороны туловом. По своей форме они напоминали внутренность большого керамического сосуда и, по сути, выполняли ту же роль, надежно сохраняя в себе сыпучие продукты и предохраняя их от влаги и вредителей. Нередко такие ямы не просто высушивали, но и тщательно обжигали изнутри и обкладывали соломой.

В хозяйстве пригорных и южнобережных областей Крымского ханства гораздо более важными, чем зерновое земледелие, были садоводство, виноградарство, огородничество. Уже само название ханской столицы Бахчисарая, которое можно перевести как «сад-дворец» или, несколько иносказательно, «город-сад», свидетельствует о том значении и уровне развития, которое имело местное садоводство. Наиболее благоприятными для развития садоводства были долины рек Альма, Бельбек, Кача, Салгир, Озенбаш, окрестности Карасубазара, Старого Крыма, Акмесджита и, конечно, Южный берег. Из садовых культур известны были яблони, сливы, вишни, черешни, грецкие (волошские) орехи, айва.

Еще одним характерным примером уровня садоводства можно назвать менее известный, чем Бахчисарай, но не менее прекрасный Ашлама-сарай – дворец крымских ханов в одноименной уединенной горной долине, окруженный великолепными террасными садами, частично сохранившимися до наших дней. Как и в случае с Бахчисараем, Ашлама-сарай имел говорящее название, означавшее «Привитый дворец», что, возможно, свидетельствует о высокоразвитой культуре садоводства, селекции и прививке плодовых деревьев. В современном понимании Ашлама-сарай вполне можно считать одним из первых ботанических садов.

Кочевники-татары, оседая на землю, заимствовали навыки садоводства у местного дотатарского населения, сохраняли и развивали их. За деревьями тщательно ухаживали, производили их подрезку, выводили новые сорта. Грунт вокруг плодовых деревьев тщательно обрабатывали, вскапывая вокруг ствола круг, равный по площади кроне дерева. Крайне важным в условиях засушливого климата полуострова был постоянный полив, для которого из ближайшей реки по специально прорытому каналу подводилась вода, распределявшаяся затем посредством ровиков, подходивших к каждому дереву, по всему саду. По сути, это была построенная сообразно техническим возможностям того времени система точечного капельного полива.

Уход за садом, прививка деревьев считались добрым, богоугодным делом, одобряемым Аллахом. В случае большого урожая дерево до созревания и сбора плодов со всех сторон обставляли подпорками, называвшимися «чатал». Собирали урожай бережно, укладывая в большие конусообразные корзины, обшитые изнутри холстом для того, чтобы мягкие фрукты не мялись о жесткие плетеные стенки. Источники сохранили сведения о том, какие сорта плодовых деревьев росли на Крымском полуострове в эпоху Крымского ханства.

Широко распространены были яблони, о крымских судакских плодах которых восторженно писал посетивший полуостров турецкий путешественник Эвлия Челеби: «Таких яблок, как здесь, нет больше нигде… Они благоухают, как мускус и амбра». На Таврическом полуострове были известны такие сорта яблонь, как Султан-синап, Кандиль-синап, Сарлы-синап, Кара-синап, Памук-алша. Яблоко сорта Къабак алма, или тыквенное, было очень большим, мягким и сладким, а яблоки Челеби алма, наоборот, были небольшими розовыми плодами с заостренными концами. Яблони отличались не только отменным вкусом своих плодов, но и неимоверно высокой урожайностью. Так, обставленная со всех сторон подпорками-чаталами тридцатилетняя яблоня сорта Сина могла нести до двух тысяч яблок.

Не меньше, чем яблок, было сортов груш. Источники сохранили такие названия, как Султане, Кутуармуд, Терез, Шише, Акъ, Сияр, Буздаргал, Сазы-Буздаргал. Несколько сортов было и у слив: Ал-ерик, Сар-ерик, Орах-ерик, Печен-ерик, Куз-ерик… Сорт Изюм-ерик хорошо подходил для сушки чернослива и выдавливания сливового сока. А сорт Джан-ерик, плоды которого были иссиня-черными, впечатлял современников своими выдающимися размерами – эти сливы были размером с куриное яйцо. Наиболее распространены, впрочем, были круглые желтые, размером с грецкий орех, и продолговатые желтые сливы.

Из вишневых деревьев были известны не только обычные, но и, как известно из записок побывавшего в Крыму в конце XVIII в. герцога Карамана, искусственно выведенные карликовые деревья, весьма урожайные и удобные для сбора ягод. Путешественник видел такие сады в районе от Мангупа вплоть до бахчисарайских предместий.

Повсеместно распространены были черешни и абрикосы, которых больше всего росло в Старом Крыму и Судаке. Везде можно было встретить и грецкий орех, который даже специально упоминали в завещаниях, ведь это дерево отличалось долголетием и длительным периодом плодоношения. Персиковыми деревьями славились Гурзуф и Судак, инжиром – Судак и Балаклава, а лучшая айва росла между Балаклавой и Алуштой. Росли в Крыму и гранаты, которые, хотя и не были очень крупными, но хорошо вызревали до октября. Изредка встречались они в садах от Балаклавы до Алушты.

Специального упоминания заслуживает шелковица, особый сорт которой – Стамбул-дут – был выведен в Крыму. По-видимому, это был местный сорт, широко распространенный на полуострове. Плоды его ели как свежими, так и сушеными, из них изготовлялся считавшийся полезным сироп. Повсюду выращивали также кизил, неприхотливый и росший повсеместно и в дикой природе. Его сушили, варили и даже засаливали, употребляя в качестве пикантной приправы к мясу. Солили и плоды маслин, многочисленные насаждения которых были сделаны еще византийцами вдоль всего Южного берега Крыма, в особенности между Балаклавой и Ламбатом. Крымские маслинные деревья были чрезвычайно плодовитыми, хотя плоды у них были мелкими. Масла из них татары практически не давили, но очень любили засаливать в глиняных или деревянных сосудах. Росли в Крыму фундук, миндаль, съедобный каштан, лавр.

О садоводстве ярко писал Иоганн де Тунманн, отмечавший, что «…яблони, груши, сливы, вишни, айва, ореховые деревья растут везде в изобилии, несмотря на то, что фруктовым деревьям уделяется мало внимания или никакого ухода». Рейи, посетивший Крым в самом начале ХІХ в., упоминает, с какой гордостью ширинский бей, принимавший его, похвалялся своим хозяйством, обращая внимание «на многочисленность и красоту плодовых деревьев (в его саду) и говорил: “Утверждают, будто татары ничего не сажают, а разве русские посадили эти деревья?”» А посетивший Крым Жильбер Ромм восхищенно писал: «Нет ничего прекраснее Алуштинской долины; сплошь тянутся плодовые сады. У подножия большинства деревьев вьется виноградная лоза, ветви и плоды которой переплетаются с ветвями деревьев. Нежащая глаз зелень ковром покрывает землю, повсюду орошаемую при посредстве каналов, которые доставляют воду на возвышенные места с верховьев речки».

Многие сады, оставшиеся без присмотра после захвата Крыма Российской империей и в особенности после того, как под давлением имперской политики, а то и вовсе вследствие принудительного выселения, местные жители покидали полуостров, приходили в упадок, деревья в них гибли и вырождались. Новые хозяева Тавриды чаще всего не обладали необходимыми знаниями, навыками и умениями, да и попросту желанием для того, чтобы заботиться о брошенных изгнанными трудолюбивыми хозяевами садах. Весьма красноречиво описал опустошение Крымского полуострова после российского завоевания один из иностранных путешественников. Завоеватели, по его словам, «опустошили страну, вырубили деревья, разломали дома, разрушили святилища и общественные здания туземцев, уничтожили водопроводы, ограбили жителей, надругались над татарским богослужением, выкинули из могил и побросали в навоз тела их предков и обратили их гробницы в корыта для свиней, истребили все памятники старины» и, в довершение всего, «установили свое отвратительное крепостное право».

В таких условиях лишь неприхотливые виды деревьев, постепенно вырождаясь и дичая, могли еще многие годы радовать людей своими плодами. Призрачные следы роскошных некогда садов Крымского ханства можно и сейчас увидеть в малонаселенных регионах полуострова, там, где цивилизация за последние два с лишним столетия не прошлась своим неумолимым катком перемен. Следует отметить, что садоводством на Крымском полуострове занималось во многом местное, коренное к тому времени христианское население – греки и армяне, и когда они были выселены отсюда в 1778 г., оно начало приходить в упадок.

Владели крымские татары и глубокими познаниями выращивания бахчевых культур – прежде всего дынь и арбузов, тыкв. Именно из Крыма и сами эти культуры, и их заимствованные из татарского или турецкого языков названия пришли на юг Украины и России.

Об оседании татар на земле свидетельствуют также изменения в их бытовой жизни, зафиксированные иностранными наблюдателями. Так, французский путешественник Гийом де Боплан уже в середине XVII в. отмечал, что «татары, проживающие в городах, более цивилизованы: выпекают хлеб, схожий с нашим, любимым их напитком является брага, которую готовят из вареного проса». К концу же XVIII в. большая часть крымцев уже перешла к земледелию и оседлому образу жизни. По-старому кочевали лишь орды и колена ногайцев, тогда как аймаки крымцев уже почти полностью отказались от своего давнего традиционного образа жизнедеятельности, заменив его новым, более цивилизованным и спокойным. Упоминавшийся выше Рейи описывал Таврический полуостров, представший его взору в начале ХІХ в.: «Взгляд с удовольствием отдыхает на татарских селениях, разбросанных среди рощ, групп высоких тополей, обработанных нив и лужаек, орошаемых Салгиром».

По мере распространения у татарского населения Крыма земледелия и постепенного перехода к оседлости у крымских татар оформилась сельская община, называвшаяся джемаат. Во многом она складывалась под влиянием традиций местного оседлого земледельческого населения и признавалась центральной властью и как общественно-экономический, и как административно-территориальный институт. Земля общины считалась общей собственностью всех ее членов, а сама община в целом признавалась с точки зрения государства и бытовавшей правовой системы в качестве юридического лица – известны материалы сделок и судебных дел, в которых джемаат выступал в качестве свидетеля, истца и ответчика, продавца и покупателя.

Джемаат совместно владел также колодцами, дорогами, пахотной землей. Члены общины должны были совместно обрабатывать землю, которая принадлежала общине. В случае посягательства стороннего лица на часть земель, распахивавшихся представителями джемаата, в суде в качестве истца выступала община в целом, а не только тот, кому захваченный соседями надел полагался в запашку. Существование этого краеугольного принципа хорошо демонстрируют судебные разбирательства и решения XVII–XVIII вв. Так, в 1668–1671 гг. Монайская община судилась с Асской, поскольку та захватила и вспахала часть ее земли. Общинную собственность на хлебопахотные земли демонстрирует и судебное решение по поводу разбирательства 1665 г. между общинами деревень Насыр и Огуз-Тепин, в котором было прямо сказано, что ранее указанные джемааты совместно обрабатывали пахотные земли, а затем разделили их.

Внутри общины пахотная земля могла распределяться либо примитивным «захватным» способом – тот из общинников, кто первым начинал обрабатывать тот или иной участок, получал право в текущем году использовать его по мере своих надобностей. Уже первая проведенная татарином на занятом им участке борозда была знаком, закреплявшим за ним выбранную для запашки делянку.

Впрочем, вскоре, параллельно такой примитивной методе застолбления наделов, возникала более прогрессивная паевая система, когда вся хлебопахотная земля разделялась по паям – так называемым арканам, – после чего каждый представитель джемаата получал отдельный пай в свое пользование. Со временем эти наделы закреплялись за определенным родом в качестве родовой частной собственности. Постепенно земля становится объектом купли-продажи, передается по наследству. Это открывает возможности для размывания общинной собственности и даже отчуждения отдельных участков земельных владений джемаат. Известен ряд судебных процессов начала XVII в., в которых истцы обвиняли ответчиков в незаконной продаже участков, совместно принадлежавших тому или иному роду.

Так, в 1612 г. проживавший в деревне Урлюк некий Эвмер, сын Дутый Аджия, обвинил в суде своего старшего шурина Отеш в противоправной продаже Амет Аджию участка земли за 48 овец. А когда год спустя, в 1613 г., житель деревни Джан Акмас Эмельдеш Болек, сын Чопная, фактически продал свой пахотный пай, в обмен на 25 овец с ягнятами, некоему Али-паше, то суд признал, что отныне это уже владение Али-паши. Такое же решение было вынесено в 1668 г. в пользу Кокоз-Аталыка, купившего за 60 золотых и «горсть» акчей луговую землю у жителя деревни Бахши некоего Кары Кильдмаджи. При этом судья заявил, что отныне Кокоз-Аталык «владеет и распоряжается ею (землей), как ему заблагорассудится».

Как видим, в строе татарской земледельческой общины джемаат уже были заложены червоточины, которые неминуемо вели к ее распаду. Окончательное ее вырождение не успело произойти лишь вследствие завоевания Крымского ханства Российской империей.



Хозяйственные занятия татар во многом определяли и структуру их питания. У них обычно был богатый мясом, молоком и сырами традиционный стол, гораздо более бедный в отношении всех остальных съестных продуктов. Относилось это, впрочем, преимущественно к сугубо кочевым, недостаточно знакомым с земледелием и уж вовсе незнакомым с садоводством и огородничеством племенам-аймакам.

Посол польского короля Стефана Батория Мартин Броневский, побывавший у татар в 1578 г., писал, что большинство жителей степного Крыма хлеба не знает, а питается ячменем, смешанным с разбавленным молоком. В просторечии это блюдо обозначалось словом «cassa», в звучании которого нетрудно угадать привычное нам «каша». Они «питаются кониною, верблюжиною, быками, коровами и баранами, которых у них очень много… – писал Мартин Броневский. – Простой народ не имеет хлеба, употребляет вместо него толченое пшено, разведенное водой и молоком».

Доминиканский монах Жан де Люк, живший в Крыму в первой половине XVII в., отмечал, что «перекопские татары едят мало хлеба, но много мяса, в особенности лошадиного». Дортелли д’Асколли, живший в Каффе в это же время, указывает, что татары «не сеют, не жнут, но питаются полусырым мясом, преимущественно кониной, и пьют кобылье молоко».

Намного меньше, чем в животноводстве и садоводстве, преуспели подданные Крымского ханства в ремеслах. Впрочем, некоторый прогресс в этой сфере также наблюдался, ведь даже кочевым ордам требовались оружие и орудия труда, одежда и предметы быта. По словам венецианского дипломата и путешественника Иосафата Барбаро, в татарском «войске есть ремесленники – ткачи, кузнецы, оружейники и другие, и вообще есть все необходимые ремесла». Эти народные умельцы кочевали вместе со всей ордой, обеспечивая ее жизненные потребности своими зачастую не слишком презентабельными на вид по сравнению с продукцией городского ремесла, но вполне добротными, крепкими изделиями. Свою продукцию кочевые ремесленники продавали на стихийных базарах, бывших органической частью орды и передвигавшихся вместе с ней по степи во время кочевий, обслуживая сразу по нескольку куреней.

Оседать на постоянное место жительства татарские ремесленники стали поначалу в городах соседних с ними земледельческих стран. Так, в Литве и Польше оседлые татары, которых автор сочинения «Рисалэ-и-Татари-Лэх» насчитывает до двухсот тысяч, занимались, по его словам, «выделкою сафьяна, разведением огородов, лошадиным торгом и извозничаньем. Живущих же одною торговлею нет: вот разве некоторые извозчики из находящихся на крымских границах привозят нам из Крыма разные турецкие товары, как, например, кумач, бязь, полотенца, салфетки и пояса, и продают их своим единоверцам и другим».

На рубеже XVI–XVII вв. татарские ремесленники начали селиться и в собственно крымских городах. Быстро росли ремесленные посады в городах на границе предгорий и степной зоны полуострова, развивалось ремесленное производство в горных и прибрежных деревнях и особенно в портовых городах. Наиболее важными ремесленными центрами Крымского ханства были столичный Бахчисарай, который обслуживал повседневные нужды ханского двора и татарской знати, и Карасубазар (современный Белогорск), бывший центром бейлика рода беев ширинских. Портовым татарским городом был Гёзлев.

Прежде всего развивались в Крыму ремесла, связанные с первичной переработкой продуктов скотоводства: кож, шерсти, рога. В XVIII в., по свидетельству современников, в Крымском ханстве было развито производство седел и конской сбруи, выделка кож и сафьянов, производство войлоков. В Бахчисарае этого времени войлочники занимали целый квартал, а мастерские кожевенников, связанные с распространением неприятных запахов и нездоровых производственных отходов, тянулись вдоль местной речушки с говорящим названием Чурюк-су – Гнилая вода. Работали в ханстве и перерабатывавшие местное сырье льноткацкие мастерские, льняные ткани и пряжа вывозились даже за рубеж.

В нескольких кварталах проживали ремесленники, занимавшиеся производством изделий из металла – медники, лудильщики, слесари, оружейники. Высоко ценились изготавливавшиеся крымскими мастерами ножи – «пичаки», славившиеся по всему Востоку. За год изготавливалось до 400 тысяч штук, а всего в производстве, по свидетельству Шарля де Пейсонеля, были задействованы около ста мастерских ножовщиков. Котировались эти ножи прежде всего за отличную закалку и элегантную форму клинков, а рукояти из кости и рога были украшены резьбой или инкрустированы полудрагоценными камнями. Клинки дорогих кинжалов украшали серебряной и золотой насечкой. Поскольку крымские ножи высоко ценились и в Азии, и в Европе, особенно во Франции, в Стамбуле было даже организовано производство подделок, на которые ставили фальшивые бахчисарайские или карасубазарские клейма, и тогда цена кинжалов существенно увеличивалась. Везли их и в Речь Посполитую, Молдавию, Валахию, Россию, на Кавказ. Ценили крымские «пичаки» и запорожские казаки.

Производили в Бахчисарае не только холодное, но и огнестрельное оружие. К середине XVIII в. здесь работало 15–20 ружейных мастерских. Особенно славились местные карабины, стоимость которых могла доходить от 15 до 200 пиастров, тогда как хороший конь стоил около 30 пиастров. Карабинов в оружейных мастерских хана производилось до двух тысяч штук в год.

Важной ремесленной отраслью, требовавшей специальных навыков, было производство колесных транспортных средств – возов, арб, мажар. Центрами их изготовления были все тот же Бахчисарай и Буюк-Озенбаш. Легкие и маневренные арбы предназначались для перевозки грузов по гористой местности, тогда как тяжелые мажары, использовавшиеся в предгорьях и в особенности на степных равнинах, обладали высокой вместимостью и грузоподъемностью. Тягловой силой обычно была парная верблюжья упряжка, как тягловых животных использовали также буйволов и волов и практически никогда – лошадей.

Славилось среди современников также крымское ткачество и ковроделие, крайне важные в полукочевом быте засушливого степного Крыма и северопричерноморских степей. Создать тень, натянув тент или полог, поставить шатер, обтянуть кибитку – для всего этого требовались ткани, бывшие, таким образом, основой не только для изготовления одежды, но и строительным материалом для сооружения татарского дома. Ковры же в качестве пологов и подстилки на полу были удобны в условиях суточного перепада температур, а также во время холодных причерноморских зим. В связи с этим ковроткачество можно считать у татар в том числе и строительным ремеслом.

О том, насколько распространены были ткани в обиходе крымских татар, свидетельствует описание приема московских послов в имении яшлавского бея Ахмет-Аги Селешева. В «избе» (имеется в виду, скорее всего, шатер), писали гости в донесении в Москву, все стены были «обиты завеси золотыми и бархатными, через полосы сшиваны», «портище на нем суконное, цветом мурад зелено, на соболях, турецким строем, глава его в белом завое (чалме)», «надувся поганой своей гордостью (он), сидел на коврах, облегшись на бархатные золотые подушки». Отмечали при этом послы и воспитанность принимавшего их хозяина: «а образом и саном Ахмат-ага человек природный и речью свободен и тихословен».

В связи с развитием ремесел в Крымском ханстве возникают замкнутые цеховые организации, которые, как это было в Европе и на Востоке, дотошно нормировали условия труда ремесленников и технические параметры производства тех или иных изделий, устанавливали на определенном уровне цены на сырье и готовые товары, строго контролируя соблюдение своих предписаний. (Так цеховые корпорации стремились защитить свои интересы на рынке сбыта готовой продукции.) Все цехи входили в общецеховую организацию «Эснаф», которую возглавлял эснаф-баши и специальный религиозный глава-защитник накыб. Каждый из цехов имел собственный устав, сочетавший в себя элементы производственного права и шариата, а также обязательно легендарного патрона-покровителя из числа мусульманских святых.

Всего существовало около пятидесяти таких цехов, во главе каждого из которых стоял уста-баши – старший мастер, имевший двух помощников. Они имели право принимать в корпорацию учеников и посвящать прошедших обучение подмастерьев в полноправные мастера. Такое посвящение было настоящим городским праздником, который сопровождался яркими традиционными бытовыми и религиозными обрядами и пирушкой, называвшейся «теферучах». Стать ремесленником для простолюдина было непростой, но весьма привлекательной целью, ведь квалифицированные мастера занимали высокое положение в татарском обществе, промежуточное между представителями знати и «черным людом».

В целом цеховая организация восходила к местной, еще дотатарской поздне- и околовизантийской традиции городов Крыма. Особое влияние на становление цеховых традиций крымского ремесла оказала Малая Азия, с которой у полуострова были активные торговые связи, и, еще в большей степени, цеховой строй османского Стамбула, окончательно сформировавший и закрепивший в XVII–XVIII вв. традиции организации ремесленного производства. Традиции крымских цеховых организаций сохранялись в городах Таврического полуострова вплоть до конца ХІХ в., когда ремесло было окончательно уничтожено неумолимым прогрессом с его массовым фабричным механизированным и стандартизованным производством. И пусть товары, предлагавшиеся на продажу не всегда были более качественными, чем ремесленные изделия, однако они были более массовыми и дешевыми, поэтому конкурировать с ними за покупателя ремесленники были уже не в состоянии.

Незначительное развитие ремесел в Крыму было связано как с медленной эволюцией полукочевого общества, так и с экономической нишей Крыма в Черноморском регионе. Поставлявший на внешний рынок сельскохозяйственное сырье и рабов полуостров ввозил за вырученные средства практически всю нужную ему продукцию, не имея, таким образом, стимулов к налаживанию собственного производства. Действительно, торговля Крыма в Северном Причерноморье была важнейшим источником доходов местного населения, источником получения жизненно необходимых ремесленных изделий, а также пользовавшихся спросом у знати предметов роскоши и украшений.

Важнейшим торговым центром Крымского ханства, сохранившим свое значение еще со времен генуэзцев, была перешедшая с 1475 г. в подчинение туркам-османам Каффа. Современники оставили яркие описания этого крупнейшего крымского города того времени, настоящего мегаполиса даже по тогдашним меркам Средиземноморья, который настолько поражал своим размахом современников, что его называли Кючук-Стамбул – «Малый Стамбул».

Побывавший в Крыму в 1435–1439 гг., еще до того, как здесь возникло Крымское ханство и в прибрежных городах утвердилось турецкое господство, испанец Перо Тафур писал о Каффе как о крупнейшем городе, где осуществлялась особенно активная работорговля – рабов здесь продавали, по его словам, «в большем количестве, чем в любом другом месте мира». Он замечает, что Каффу посещали не только итальянцы, но и купцы из Каира, более того, египетский султан даже имел здесь свою постоянную факторию. Тафур пишет также о городе-спутнике Каффы Солхате, называя его «лучшим городом Татарии». В сложившемся симбиотическом дуумвирате торговых городов представлявший степь Солхат (Старый Крым) был источником, через который приходили в Крым рабы, захватывавшиеся во время татарских набегов на украинские, литовские, русские и польские земли, а олицетворявшая море Каффа – морскими воротами, через которые добытые рабы продавались на рынках Средиземноморья.

Взамен в Крым доставлялись предметы роскоши, драгоценности, специи. Все тот же Перо Тафур отмечал, что на полуостров по суше и по воде через Азовское, Каспийское и Индийское моря шло множество товаров, золота, драгоценных камней, собольих мехов, пряностей из Индии и Персии. Из разных уголков Таврии в Солхат и Каффу прибывали «телеги с солью, телеги с зерном и мукой». В этих двух городах, а также в Керчи, Кырк-Ере, продавали и покупали «рогатый скот, лошадей, рабов и рабынь». Со временем значение Солхата существенно нивелировалось и главную роль города-спутника уже турецкой Кефы – так османы называли Каффу – стала ханская столица Бахчисарай.

Два века спустя Эмидио Дортелли д’Асколли, который, как уже упоминалось, возглавлял в 1624–1634 гг. доминиканскую миссию в Кефе, описывал этот город так: «Со стороны суши город окружен очень большими рвами, но без воды, так как здесь местность то поднимается, то опускается. Стены, стоящие за рвами, двойные, засыпаны землей с многочисленными куртинами и бастионами. Возвышающиеся близко над городом холмы густо уставлены мельницами. В городе два крепких замка: один над воротами в Татарию, построенный генуэзцами, снабженный рвами и многими крупными орудиями; он защищает город с моря; другой вне предместья на небольшом холме, построен турками. Он не очень велик, круглого очертания, сложен из сырцовых кирпичей и обороняет город с суши и моря… Каффа изобилует мясом, винами, птицей, рыбой, молочными скопами и плодами, а зимой углем и дровами. В город через ворота Татарии ежедневно въезжает 500, 600, 900 и до тысячи телег, а под вечер ни на одной из них не остается ничего для продажи. Но главный источник богатства Кафы – море, снабжающее ее всеми Божьими щедротами, какие можно пожелать; поэтому Кафа – очень бойкий торговый город, куда съезжаются купцы из Константинополя, Азии и Персии. Город населен турками, греками, армянами и евреями. Турки имеют там до 70 мечетей, греки – до 15 церквей и митрополита; у армян – до 28 церквей и епископ, у евреев – две синагоги, по одной на каждую народность».

Голландский политик, предприниматель и картограф Николаас Витсен, посетивший Каффу в конце XVII в., также оставил описание города и его базара: «Я не знаю, есть ли в мире другой город, где жизненные припасы были бы лучше и стоили дешевле, чем в Кефе. Баранина обладает здесь отменным, превосходным вкусом, а стоит 4 пеннинга за полкило. Другие виды мяса, хлеб, фрукты, птица и сливочное масло стоят еще дешевле. Можно сказать, их тут задаром отдают… О торговых оборотах говорит один факт: за 14 дней, что я здесь пробыл, в гавань пришло и ушло более 400 судов, не считая маломерных, которые курсируют вдоль берегов… На первом месте из товаров здесь стоит азовская соленая рыба и икра, которыми снабжается вся Европа… После рыбы идет зерно, сливочное масло, соль. Этот город снабжает Стамбул и ряд более мелких городов. Турки предпочитают всем иным кефинский сорт сливочного масла…»

В конце же XVIII в., накануне российского завоевания Крымского ханства, посетивший Крым английский специалист по международным перевозкам отмечал, что из Кефе торговые суда постоянно ходят в такие порты, как «Стамбул, Трапезунд, Синоп, Амасию, Гераклею, Самсун, Абазу, Бургас и Варну, в другие районы Анатолии и Румелии». При этом только крымским ханам принадлежало в различные годы от 800 до 1000 судов, сравнительно небольших, средней грузоподъемностью – «в 150 тонн или вместимостью в 1200 четвертей зерна».

Торговали при этом подданные как крымского хана, так и османского султана (именно Турецкой империи принадлежала как сама Каффа, так и другие прибрежные города полуострова) преимущественно продуктами местного сельского хозяйства и промыслов, продовольствием и сырьем. Пользовавшиеся международным спросом уже упоминавшиеся ножи-«пичаки» или роскошные ковры были в этом плане скорее исключением, чем правилом: крымское ремесло обслуживало преимущественно внутренний рынок.

Из продуктов промыслов стабильным спросом пользовалась крымская соль, шедшая как Турцию, так и в Европу. Добывалась она в соляных озерах неподалеку Гёзлева и Керчи, а также на Перекопском перешейке. Вывозили ее по морю в Стамбул и Малую Азию, по суше – в казацкую Украину и Речь Посполитую. О соли уже в середине XIII в. писал фламандский монах-францисканец, путешественник Вильгельм Рубрук: «На севере этой области (Крыма) находится много больших озер, на берегах которых имеются соляные источники, соль, твердая как лед, отовсюду ездят сюда за солью. Морем также приходят за этой солью множество судов, которые все платят пошлину по своему грузу». Позже Эвлия Челеби описал соляные озера, вся прибыль от разработки которых шла в ханскую казну: «Эта белая и вкусная соль добывается кусками, как кирпичи… В месяце июле поверхность этого озера покрывается солью, как будто льдом, в пядь толщиной. Ее режут на части, как ковер, и сваливают, как горы».

В «Универсальном описании» крымского краеведа 2-й половины XIX в. В. Кондараки о крымской соли сказано: «Из сакских озер соль в основном шла в Анатолию, из феодосийских же (принадлежавших калге-султану) – на Кавказ и в окрестности Азовского моря, а из перекопских – в Литву, Малороссию и дальше. В Малороссию вывозили соль сами казаки. Татары продавали ее не на вес, а фурами, что вынуждало казаков хитрить, нагружая до такой степени, что сдвинуть фуру с места можно было не иначе, как десятью парами сильных волов, а потом уже, за таможенной чертой, ее разгружали».

Важной составляющей экспорта был крымский мед, славившийся своими качествами в Стамбуле и Малой Азии уже в XVI в. При перечислении доходов крымского хана в «Камеральном описании» упоминаются поступления с садов и пасек, что свидетельствует о развитии пчеловодства на полуострове. Лучшим на весь Крым при этом считался мед серых пчел из деревни Османчик, доставлявшийся ко двору не только крымского хана, но и османского султана. Мед был не только компонентом восхитительных восточных сладостей, но и важным лекарственным ингредиентом. А из воска изготавливали свечи. Спросом стамбульских красавиц пользовалось так называемое «земляное мыло», которое добывали в окрестностях Инкермана и Саблы (ныне с. Партизанское Симферопольского района).

Торговали подданные крымского хана и рыбой, направляя ее в Стамбул и Речь Посполитую. Сами они не особо любили рыбу и в основном перепродавали ее в сушеном, вяленом, засоленном виде. Для одной лишь Венеции в Каффе, по свидетельству Дортелли, ежегодно заготавливалось до 200 бочек осетровых. Особо ценилась на европейских рынках икра, называвшаяся словом «кавьяр», от которого происходит и заимствованное в украинский язык «кав’яр», обозначающее рыбью, иногда подсоленную и со специями, икру. Рыбной ловлей занимались, видимо, преимущественно крымские греки.

Несколько странным может показаться тот факт, что подданные крымского хана активно торговали вином. Однако не следует забывать о том, что на полуострове существовали давние традиции виноградарства и виноделия, сохранившиеся еще от античного и византийского периодов истории Крыма. К тому же виноделием и торговлей вином занимались преимущественно не бывшие мусульманами крымские татары, а местное христианское население, прежде всего греки и армяне. Источники сохранили сведения о таких старых сортах крымского винограда, как мавро-кара, резаки, халкие, тыртыр, кишмиш, хуш-юзум, аспро-стафили, кондоваст, тана-гоз, ламбат-юзюм, хатын-пармак, аградья. О развитии виноградарства свидетельствует Шарль де Пейсонель, отмечавший «неимоверное количество вина», которое шло с полуострова на экспорт, причем даже в те страны Южной Европы, жители которых сами производили вино.

В Каффе, Гёзлеве и Перекопе активно торговали кожами, сафьяны вывозили в Константинополь, на Кавказ и в Бессарабию. Кочевые ногайские орды продавали скот, лошадей, кожи, шерсть, масло и сыры в Польшу, казакам и сидевшим в Очакове и Бендерах туркам. Из тарифов Кефинской таможни известно, что из Крыма вывозили сырые кожи, овечью шерсть, сафьяны, мешину, овечьи шкуры. Перекопский и Арабатский таможенные тарифы также в первую очередь называют среди товаров, вывозившихся с полуострова, сырые кожи, шерсть, сафьян, мешину, овчинные шубы, серые и черные смушки. Нотариальные документы сохранили сведения о том, что средняя партия кожи, вывозившаяся из Каффы в Геную, состояла из 200 штук.

Вывозили из Крыма также кожаные изделия, прежде всего седла и обувь из цветного сафьяна. Славившиеся качеством седла крымской работы отправляли в Молдавию, на Кавказ, в приграничные украинские земли Речи Посполитой и даже в Московское царство. В качестве посредников татары торговали мехами – лисьими, беличьими, горностаевыми, продавали местный каракуль.

Специфической статьей торговли была также продажа скота, в основном лошадей, быков и верблюдов, причем не только на внутреннем, но и на внешнем рынке. Так, например, крымские верблюды пользовались спросом в Трапезунде, Синопе, а также в целом в Малой Азии и среди кавказских горцев и калмыков.

А ввозили в Крымское ханство металлы – медь, олово, свинец, железо в брусках. Покупал полуостров также сталь и изделия из нее, восточные ткани, фаянсовую посуду, кофе, табак. Через Каффу привозили в Крым анатолийский хлопок, средиземноморские маслины, оливковое масло, бобы, рожь, уксус и вино, которые могли затем перепродавать на север. Для представителей крымско-татарской знати завозились высококачественные дорогие украшения, дорогая заморская одежда, обувь, мебель, фаянсовая посуда. В стремлении подражать туркам татарские беи и мурзы перенимали их привычки и образ жизни, носили константинопольские шелковые рубашки и фец – головной убор красного цвета в виде усеченного конуса с кисточкой. Женщины стремились подражать турчанкам «с тонкой талией и волосами, окрашенными хною», носили покрывала из муслина и фереджи – суконные накидки с широкими рукавами. Не позднее чем к XVIII в. повсеместным среди знати стало употребление кофе, щербета, курение табака. За бездумное подражание турецким обычаям татар осуждали османские морализаторы XVIII в. Так, Ресми-Ахмед-эфенди писал: «Когда в течение времени повадившись вместо бузы и толокна потягивать гашиш с опиумом да чай с кофе, стали (татары) лентяями и пьяницами, то их постигла слабость и апатия».

Местное производство тоже пыталось удовлетворить спрос на роскошь, но это ему плохо удавалось. Так, де Пейсонель обращает внимание на попытки разведения в Крыму шелкопрядов и производства шелка, упоминает о наличии в Каффе красильных мастерских. Впрочем, местное шелкоткачество так и не смогло сколько-нибудь существенно наполнить внутренний рынок, не говоря уже о том, чтобы попытаться выйти на внешний. Но все же сохранились свидетельства о том, что на продажу местные ремесленники поставляли такие разновидности ткани, как куфтерь (вид камки, чаще всего с крупным узором) и тафта.

Средств, получаемых от экспорта продукции местных промыслов и сельского хозяйства, было явно недостаточно для того, чтобы обеспечить все возраставшие запросы знати. Более того, ни скотоводство, ни тем более слаборазвитое степное кочевое земледелие не могли в полной мере обеспечить жизненные потребности татар. В условиях значительного перенаселения Крымского полуострова, в особенности после того, как он принял многочисленные улусы покоренной Менгли Гераем Большой Орды, местной крымской экономики явно было недостаточно, чтобы прокормить все население. Далеко не случайно современники называли Таврический полуостров землей, «не сильной кормом» – он не мог сам прокормить собственное население и постоянно нуждался в привозном хлебе, поставлявшемся из Турции и соседних областей юга Украины, например из Путивля. При этом Османская империя, сама остро нуждавшаяся в продовольствии и привозном хлебе, не могла сделать поставки продовольствия на полуостров регулярными.

В геополитических условиях того времени и в полном соответствии с давними историческими традициями это неизбежно вело к тому, что главным способом добычи средств к существованию становилась война и грабительские набеги – сабля была в этом случае таким же орудием труда для добычи хлеба, как соха для землепашца, снасть для рыбака или инструмент для ремесленника. В современной научной литературе по отношению к экономической составляющей набегов кочевников употребляют иногда словосочетание «производство добычи», а по меткому выражению украинского казацкого летописца Самуила Величко (1670 – после 1728 гг.), для крымских татар это была настоящая «неробська праця» – «бездельничья работа». «Иван, ты спишь [а] я тружусь, связывая тебя», – передает Михалон Литвин слова татарских воинов, насмехавшихся над захваченными в плен русскими.

Война для крымцев была разновидностью экономической деятельности, обычным ремеслом, в той же мере опасным, сколь и доходным. Доминиканский монах Жан де Люк в 1625 г. и вовсе утверждал, что «другого занятия, кроме войны, они (татары) не знают». Уже в XVIII в., когда была предпринята попытка пресечь набеги племен ногайцев, те прямо заявляли, что не имеют иного ремесла, кроме военных набегов, и они не смогут существовать, если у них отберут возможность грабить соседей. «Беи и мурзы были такими же рыцарями-разбойниками в степях Восточной Европы, как их украшенные благородными гербами “коллеги” на больших дорогах Запада, с одинаковой легкостью приносившие в жертву материальной выгоде человеческие жизни – свои и чужие», – отмечал один из известнейших историков крымских татар Валерий Возгрин.

Таким образом, крымские татары систематически вели войны и предпринимали походы для грабежа населения соседних стран и угона их в рабство с самого начала существования Крымского ханства, продолжая тем самым устоявшуюся практику времен Золотой и Большой Орд. Набеги на литовские, польские, московские, валашские «украйны» были для крымцев привычными – без походов не проходило ни одного года. Необходимость прибегать к грабительским набегам как к возведенной в систему практике свидетельствует о крайне низкой эффективности татарского кочевого скотоводства и земледелия. Они были практически не способны произвести прибавочный продукт, сколько-нибудь значимый для того, чтобы пережить малейшие проявления стихийных бедствий, например засухи, испепелявшей посевы и ведущей к гибели урожая, или морового поветрия – эпизоотии, косившей стада.

В неурожайные годы татарам грозил настоящий голод и без набегов крымцы банально не могли прокормиться, о чем красноречиво свидетельствуют источники, пестрящие сообщениями о том, что Орда «голодная добре», «охудала», стала «бесконна», а татары «истомны». Даже улусные мурзы, пусть иногда и притворно, но с завидным постоянством жаловались на крайнюю бедность. Что уж говорить в таких условиях о простых татарах! В донесениях московских посланников из Крыма постоянно идет речь о голоде, падежах лошадей и скота, вымирании местного населения вследствие стихийных бедствий.

Компенсировать все эти потери за счет ввоза продовольствия можно было бы в том случае, если бы татарам было что предложить взамен. Однако единственным, что Крым с завидной стабильностью мог предложить на внешнюю продажу соседям, был мир как отсутствие войны. Крымские ханы буквально продавали мир Московскому царству или Речи Посполитой, получая взамен от них богатые «подарки» и «поминки», «казну» и «жалования». Важным условием такой продажи выступала боеспособность татарского войска и предпринимаемые им время от времени походы. Они должны были демонстрировать «покупателям» ценность приобретаемого товара и выгодность сделки, ведь выплата дани зачастую обходилась существенно дешевле, чем затраты на ведение войны, а также человеческие и экономические потери, понесенные вследствие боевых действий. Посол польского короля Мартин Броневский писал о выплате дани крымскому хану со стороны соседних правителей: «На основании договоров хан ежегодно получает дань от польского короля, великого князя литовского, великого князя московского, господаря молдавского и других соседей. Их послы являются сюда ежегодно. Хан принимает их иногда довольно снисходительно и ласково, а иногда более чем варварски, оскорбляет или слишком задерживает».

Выражение «торговля миром» было, в случае характеристики внешней политики Крымского ханства по отношению к ближайшим оседлым соседям – Речи Посполитой и Московскому царству – не просто фигурой речи, а практически государственной внешнеполитической стратегией. К примеру, в 1517 г. хан выдвинул условие, чтобы московский царь присылал ему поминки большие, чем те, которые выплачивали литовцы и поляки. А иногда при дворе крымского правителя и вовсе происходили своеобразные унизительные для участников аукционы, на которых представители московского царя и польского короля соревновались в щедрости обещаний выплаты дани, чтобы тот, кто заплатит больше, был на некоторое время защищен от нападений татарских орд. Поминки в такой ситуации могут характеризовать скорее не как дань, а как откуп.

Товаром во время таких торгов, как видим, был мир, который Крымское ханство собиралось подороже продать самому расщедрившемуся покупателю. Проигравший же тоже вынужден был платить, но уже не данью, а «натурой» – живыми людьми и разграблявшимися материальными ценностями, а также ресурсами, которые тратились на организацию обороны: создание, вооружение и содержание боеспособной армии и строительство пограничных линий – так называемых «засечных черт» в Московском государстве, ведение боевых действий.

Можно, конечно, осуждать такое поведение позднесредневекового государства крымских татар на международной арене, называть его политику хищнической, и это не единожды делали в научно-популярной и публицистической литературе. Однако сложно при этом не заметить, что политика Крымского ханства весьма напоминает поведение на международной арене некоторых современных держав, которые, будучи неспособными конкурировать с мировыми лидерами во всех остальных сферах, кроме военной, пытаются выторговывать себе преференции, именно продавая мир и угрожая в случае игнорирования их условий превратить планету в радиоактивный пепел. Согласитесь, на таком фоне политика крымского государства, практически безопасная для выживания человечества, уже не выглядит такой уж людоедской и человеконенавистнической. Злодеяния погибшего государства XV–XVIII вв. меркнут перед происходившим в ХХ в. и совершающимся сейчас, а желание клеймить и жечь глаголом Крымское ханство и вовсе пропадает, когда приходится сравнивать уровень образования, накопленный исторический опыт и экономические возможности подданных крымского хана и граждан практически любого из современных так называемых «цивилизованных» государств, в особенности претендующих на то, чтобы быть сверх- или супердержавами.

Вследствие того, что соседние с Крымским ханством монархи – прежде всего царь московский и король польский – нередко платили неохотно, не вовремя и не сполна, единственным средством добыть средства к существованию в таких условиях оставался прямой военный поход за добычей. Крымский хан Мехмед Герай (1515–1523 гг.) однажды прямо жаловался турецкому султану, риторически вопрошая: «Не велишь поити на московского и волошского (князя), чем быть сыту и одету?» Крымские послы, призывая Сигизмунда І поскорее собираться к походу на Русь и «не ленитися», откровенно заявляли, что без войны и добычи крымцы не могут прокормиться: «Ест ли ж в том деле лениво будете ступати, царю господарю нашему людей своих не мочно на весне будет вняти. Зануж голодны, мусят кормится, вседшы на конь, там поедут, где поживенье могут мети».

Покупка мира у крымского хана закреплялась так называемыми шертными грамотами (от шерт-наме – договор), в которых перечислялись односторонние обязательства крымских ханов по отношению к московскому царю. Они выдавались за определенную плату деньгами или мехами и фиксировали согласие хана прекратить военные действия и установить мирные отношения. Договоры, зафиксированные грамотами, постоянно нарушались со стороны Крымского ханства, и возобновлять их приходилось ценой немалых платежей. Помимо фиксации мирного договора, шертные грамоты содержали обязательства хана по отношению к послам и сопровождающим их особам, разрешение на свободное передвижение через Крым послам и торговым людям, ехавшим в Московию, а также русским послам и купцам, направлявшимся в другие страны. Для обмена посольствами организовывались посольские разменные съезды в Валуйках, Ливнах или Переволочной, на которых составлялись шертные записи и крымский посол присягал, что на их основе ханом будет выдана шертная грамота. Отказались от практики шертных грамот, равно как и от выплаты дани Крымскому ханству, лишь после Крымских и Азовских походов российской армии конца XVII в.

Важно отметить, что даже заключение официального мира между Крымским ханством и кем-либо из его соседей не гарантировало безопасности населению этой страны. Жажда добычи толкала крымцев на все новые и новые походы, и татарские беи и мурзы нападали на «украйны» независимо от того, в каких отношениях находился их правитель с польским королем или московским царем. Так, например, в 1517 г. сын крымского хана Бегидыр Герай свое нападение на украинские земли оправдывал тем, что великий литовский князь прислал ему мало поминок. А в середине XVI в. волынские воеводы не зря жаловались на то, что «редко с коня слезают», защищая свои земли, независимо от того, есть или нет сейчас перемирие с татарами.

Хан, в случае жалоб на такие набеги во время официально заключенного мира, обычно отговаривался тем, что ему сложно удержать молодых горячих татарских воинов от набегов. Справедливости ради следует заметить, что московскому царю и польскому королю также приходилось оправдываться перед ханом и турецким султаном за набеги донских и днепровских казаков, точно так же предпринимавшиеся ими во время официального межгосударственного мира. Благодаря этому у крымского правителя всегда была возможность пенять соседям, что они-де так же, как и он сам, не могут удержать номинально подвластное им население от грабежей. Наконец, не стоит забывать, что захват пленных из числа немусульман считался настоящей доблестью, подвигом на «священной войне» с гяурами.

Экономика Крымского ханства во многом основывалась на работорговле. Пожалуй, лучше всего о том, что было у татар основным экспортным товаром и с какой целью они поставляли его на внешний рынок – для получения необходимого им импорта, – сказал Михалон Литвин: «Хотя перекопцы кроме многочисленных стад держат при себе и захваченных в плен рабов, но последних у них гораздо больше, чем стад, и потому они снабжают ими и другие страны; к ним приходят многочисленные корабли с того берега Черного моря, из Азии, привозят им оружие, одежды и лошадей и возвращаются, нагруженные рабами».

Еще до образования Крымского ханства рабами становились не только пленные, захваченные монголами в войнах, но и дети неимущих слоев золотоордынского населения, продававшиеся родителями в критических ситуациях. По законам ислама рабовладение осуждалось, однако с одним важнейшим исключением – в рабство можно было обращать пленных, захваченных во время военных походов. Это правовое положение вполне устраивало татар, которые получали рабов как раз путем военных набегов на земли оседлых народов Руси, входившей в то время преимущественно в состав литовско-польского и московского государств. Первые набеги крымских татар за ясырем на украинские земли зафиксированы уже в 1470-е гг., и с тех пор вплоть до конца XVII в. крымские татары чуть ли не ежегодно отправлялись на север за живой добычей, грабя и опустошая окраинные земледельческие поселения. Даже в XVIII в., по свидетельству де Пейсонеля, «торговля рабами была очень значительной».

Османская империя крайне нуждалась в рабах для своей армии, флота и гаремов, и неудивительно, что именно Крымское ханство стало вскоре главным поставщиком этого высоколиквидного товара. Современные исследователи отмечают, что до прихода осман, к 1470-м гг., татары Крыма, казалось бы, уже успели установить относительное status quo на своих северных границах и постепенно переходили к оседлому образу жизни, заниматься сельским хозяйством. Появление же и утверждение на Черном море османов, крайне нуждавшихся в рабах, способствовало активизации татарского невольничьего промысла, сулившего им несоизмеримо большие выгоды при существенно меньших трудозатратах и относительно приемлемых рисках, чем земледелие, ремесло или даже дальняя караванная торговля драгоценными товарами.

Судя по цене ежегодных откупов от налогообложения продажи невольников в Каффе за 1577–1581 гг. и максимальных ввозных пошлин за каждого человека, количество рабов, продававшихся лишь в одном этом главнейшем османском городе Крыма, каждый год составляло от 12 до 17,5 тысячи человек. Это лишь крайне приблизительные подсчеты, однако и они позволяют с уверенностью заявлять, что рабов во времена Крымского ханства продавалось в 3–4 раза больше, чем в генуэзское время, когда число проданных невольников колебалось в пределах 2–4 тысяч человек. И это не учитывая тех ясырей, которых могли продавать через другие города, прежде всего Гёзлев, а также полоняников, остававшихся в пределах Крымского ханства. Не учитывают они и старую, как мировая цивилизация, контрабанду. Последняя была возможной за счет продажи рабов на материковой части татарского государства на стихийных базарах. Один из них находился у сборного пункта в начале Муравского пути и даже дал название холму, на котором собирался, – Кара-Сук, то есть «базар на земле», или «черный/большой/главный базар». Вероятно, речь идет о Бельмак-могиле в Запорожской области. Как видим, теневая экономика была на территории Украины практически всегда.

Доминиканец Дортелли писал в 1634 г., что татары выступали в свои походы дважды в год, «приблизительно до 100 тысяч человек, направляясь либо в Польшу, либо в Московию, либо в Черкессию… Идя на войну… каждый всадник берет с собой по крайне мере двух коней, одного ведет на поводу для поклажи и пленных, на другом едет сам». Кроме того, практически все источники свидетельствуют, что татары брали с собой крепкие ремни или веревки, предназначенные для того, чтобы вязать пленников. Бывший свидетелем выступления татар в поход Михалон Литвин сделал в своем описании специальный акцент на этом обстоятельстве: «Едва десятый из них или двадцатый вооружен был колчаном или дротиком; панцирем же – того меньше; иные, правда, имели костяные или деревянные палки, а некоторые были перепоясаны пустыми ножнами без мечей… Зато никто из них не отправляется без запаса свежих ремней, особенно, когда предпринимают набег на наши земли, потому что тогда они более заботятся о ремнях, чтобы вязать нас, нежели об оружии, чтобы защищать себя».

Французский посланник в Крыму барон де Тотт, бывший непосредственным участником последнего набега татар на Подолию в 1769 г., оставил такое яркое описание угона невольников: «Пять или шесть рабов разного возраста, штук 60 баранов и с 20 волов – обычная добыча одного человека, – его мало стесняет. Головки детей выглядывают из мешка, привешенного к луке седла; молодая девушка сидит впереди, поддерживаемая левой рукой всадника, мать – на крупе лошади, отец – на одной из запасных лошадей, сын – на другой; овцы и коровы – впереди, и все это движется и не разбегается под бдительным взором пастыря. Ему ничего не стоит собрать все стадо, направить его, заботиться об его продовольствии, самому идти пешком, чтобы облегчить своих рабов, и эта картина была бы поистине занятной, если б жадность и самая жестокая несправедливость не составляли ее содержания».

Ясырь, угоняемый татарами, был поистине громаден. В 1521 г. крымский хан Мехмед Герай и его брат казанский хан Саин Герай захватили в Московии около 800 тысяч пленных, а в 1533 г. Саин Герай похвалялся, что вывел из земель московских не менее ста тысяч ясыра. Только за десять лет, с 1607-го по 1617 г., время, когда Московское царство переживало один из наиболее смутных периодов своей истории, в полон было угнано не менее 100 тысяч человек. Всего же за первую половину XVII в. количество захваченных только в Московии невольников составило не менее 150–200 тысяч. И это – не учитывая крупных и не поддающихся учету мелких набегов на земли Речи Посполитой, Черкессии, Валахии. Посетивший Крым в середине XVI в. Михалон Литвин приводит слова одного из местных жителей который, видя множество пленных, спрашивал его: «Осталось ли еще сколько-нибудь людей в вашей стране или их уже совсем нет?»

По словам Дортелли, вернувшись в земли ханства, татары «делят (добычу и невольников) между собой… Затем их ведут в разные города Татарии. Там невольников выставляют напоказ… представляя на выбор любого покупателя… (Их) развозят в Константинополь, в Азию, в Европу, на Восток и на Запад». При том что рынки рабов были во всех турецких городах, доступных татарам, подавляющее большинство пленников при этом попадало все же на рынки Каффы, которую Михалон Литвин метко назвал бездонной прожорливой пучиной, ненасытно поглощающей кровь невольников («sed vorago sanguinis nostri»): «Торг невольниками производится во всех городах полуострова, преимущественно же в Каффе. Случается там, что целые толпы несчастных рабов гонят из рынка прямо на корабли, ибо город лежал у весьма удобной приморской гавани и, вследствие своего положения, может быть назван не городом, а скорее ненасытной и мерзкой пучиной, поглощающей нашу кровь…»

В целом войны и грабительские набеги не были надежным источником доходов и, что самое главное, не давали возможности разорвать порочный круг в экономике Крымского ханства. С одной стороны, награбленное добро в определенные моменты могло стремительно повысить уровень благосостояния татар, позволяло им жить в достатке, быть сытыми, обутыми и одетыми. Как замечал в «Описании Татарии» Мартин Броневский: «Пользуясь невежеством и беспечностью, а наиболее безбожием соседних християнских народов, они до того обогатились добычею от частых набегов, что знатнейшия из них в богатстве и пышности домашней не уступают даже туркам». Так, например, крымские историки отмечали крайнюю выгоду для крымских татар успешных походов хана Исляма Герая (1644–1654 гг.). По их словам, эти сирые оборванцы за каких-то два года разбогатели так, что щеголяли в цветистых кумачовых нарядах вместо прежних сермяжных дерюг.

Однако, с другой стороны, именно иллюзорная возможность легкой наживы являлась одним из сильнейших препятствий для развития экономики Крымского ханства. Уповавшие на богатую добычу татары не обращали должного внимания на иные источники доходов, бывшие к тому же гораздо более трудозатратными и требовавшими существенных ресурсов. Лишенные стимула к производительной деятельности крымцы все больше уповали на грабительские походы, а те приносили все более призрачные трофеи, а то и вовсе заканчивались разгромом татарских отрядов. Уже с середины XVII в. татарские набеги все чаще не удавались, поскольку украинцы, русские и поляки все лучше защищали свои земли. Особенно болезненно это стало ощущаться крымскими татарами с первой половины – середины XVIII в.

Отправлявшиеся за полоном отряды возвращались ни с чем, зачастую изрядно потрепанные трудной дорогой, а то и стычками с охранявшими приграничье казаками или стрельцами. При этом простым воинам походы все чаще не приносили ничего, кроме усталости, увечий, а то и смерти. Зачастую рядовые татары, снаряженные и снабженные оружием и лошадьми в долг будущей добычи, при скудости полученного улова способны были лишь расплатиться за полученные в кредит средства, а сами оставались ни с чем. О том, что расчет должен был быть получен за ссуженные средства сполна, свидетельствует все тот же де Тотт: «…по контракту своим кредиторам в положенный срок заплатить за одежду, оружие и живых коней – живымы же, но не конями, а людьми». О той же практике ранее писал и Михалон Литвин: «Все их рынки и гавани славятся этим товаром, который находился у них и для себя, и для продажи, и для залога, и для подарков;… Каждый из них, хотя бы простой всадник, даже если не имеет наличных рабов, то предполагая, что он всегда имеет возможность добыть известное их количество, обязывается по контракту любому из своих кредиторов отсчитать в определенный срок в уплату за оружие, одежду или коней условленное количество людей нашей крови. И подобного рода обещания их исполняются точно, как если бы они на скотных дворах имели постоянный запас наших пленников».

Не удивительно, что уже в конце XVI в., времени, когда походы еще были сравнительно доходным предприятием, известно об отдельных фактах отказов татар выступать в поход. Так, например, в 1587 г. беднейшие татары отказались от участия в походе, ссылаясь на необходимость сбора урожая. Скудная синица горсти зерна в руках не случайно представлялась им более надежной, чем манящий, но недоступный журавль богатой добычи в небе. К тому же основная прибыль с продажи невольника доставалась не самим захватившим его татарам, а многочисленным перекупщикам, стоявшим между непосредственным захватчиком раба и конечным потребителем рабского труда. В таких условиях для рядового татарского воина прибыль от продажи захваченных невольников была обычно крайне незначительной.

Награбленного и пленников, бывших основным источником доходов, становилось все меньше и на всех их не хватало – в лучшем случае ими могли воспользоваться представители татарской знати и мусульманское духовенство. Даже в лучшие времена доля, достававшаяся представителям крымской знати – хану (он получал десятую часть – «саучу»), беям и мурзам, – превышала 40 % согласно традиционному разделу добычи и без учета выплаты долгов.

Рабов не только продавали, но и отпускали домой за соответствующий выкуп. Например, с середины XVI в. в Московском царстве возник особый «полонянничный сбор», который взимался с земледельцев для выкупа людей из плена. В Уложении царя Алексея Михайловича определены выкупные цены за разные категории населения: за дворянина следовало заплатить 20 рублей, за стрельца московского – 40, за казака или стрельца украинского – 25, за крестьянина – 15. Выкуп же за знатных пленников мог исчисляться тысячами и десятками тысяч рублей.

Невольников активно использовали и в самом Крыму. Турецкий путешественник Эвлия Челеби сообщает данные 1666–1667 гг. о сотнях тысяч рабов у подданных крымского хана, корые были переписаны с целью налогообложения. Согласно переписи на полуострове проживало 600 тысяч казаков (ясырников мужского пола), 122 тысячи невольниц-женщин, 200 тысяч несовершеннолетних мальчиков и 100 тысяч девушек («девке»). Суммарно получаем более миллиона невольников, число, которое в пять раз превышает количество проживавших в Крыму мусульман. Их, согласно той же переписи, было около 187 тысяч. Эти сведения настолько поражали современников, что они лишь радовались, что рабы не поднимают восстания.

Местных рабов использовали для работы в сельском хозяйстве. Мартин Броневский писал: «Знатные (татары) живут не в степях, но в селениях… и хотя многие не имеют своих поместий, однакож имеют свои поля, обработываемые пленными венгерцами, русскими, валахами или молдаванами, которых у них очень много и с которыми они обращаются как со скотом». Впрочем, безоглядно доверять многочисленным свидетельствам иностранных наблюдателей об использовании в сельском хозяйстве Крымского ханства рабского труда не стоит. Как уже отмечалось выше, невольники, незаинтересованные в производительности собственного труда, были скорее затратны, чем приносили выгоду, а при столь значительном количественном перевесе над местным мусульманским населением еще и опасны. Скорее всего, их переводили в полузависимое положение, которое для многих было нисколько не худшим, а то и лучшим, чем то, в котором они пребывали на родине, к примеру, в фольварках польских магнатов. Этим относительно терпимым положением может объясняться и пассивность невольников, их нежелание бороться за свою свободу.

О том, как жилось невольникам в Крыму, ярко свидетельствует их поведение во время похода одного из наиболее знаменитых кошевых атаманов Запорожской Сечи Ивана Сирко на Крым в 1675 г. Освободив и забрав с собой семь тысяч христиан, Сирко решил испытать этих пленных (бранцев), поставив их перед выбором – либо вернуться назад в крымскую неволю к татарам, либо идти через безводные степи в далекую Украину. Когда христиане и тумы (метисы) из христиан, родившиеся в Крыму, услышали это предложение, то посчитали лучшим вариантом для себя вернуться в Крым – «изволили лутше до Крыму вернутися, нежели в землю христианскую простовати». Таких оказалось чуть ли не половина – три тысячи из семи. На вопрос, почему же они не хотят вернуться на родину, а возвращаются назад в неволю, они отвечали, что имеют в Крыму «свои оседлиска и господарства» и потому предпочитают жить здесь, чем вернуться домой, ничего не имея. Сирко поначалу не верил, что неволя бусурманская может быть более привлекательной, чем жизнь в Украине, и рассчитывал, что освобожденные одумаются и пойдут с казаками. Когда же он увидел, что отпущенные им назад действительно решительно направились в Крым, то приказал тысяче молодых казаков догнать их и без малейшего сожаления перебить. Некоторое время спустя он лично отправился проверить выполнение приказа и произнес над убитыми такие слова: «Простите нас, братия, а сами спите тут до страшного суду Господня, нежели бысте имели в Крыму между бусурманами размножаться на наши християнскии молодецкии головы, а на свою вечную без крещения погибель». Как видим, жизнь в полузависимом состоянии в Крыму была для многих более привлекательной, чем возвращение домой, и они в итоге жестоко поплатились за свой выбор, будучи истреблены стремившимися освободить их казаками-единоверцами по приказу жестокосердного атамана, для которого верность родине и вере была ценнее человеческой жизни.

Жестокости, впрочем, хватало также и в отношениях крымских хозяев к рабам. Немецкий дипломат и путешественник Сигизмунд Герберштейн первой половины XVI в. описывает, как хан Мехмед Герай захватил в московских землях невольников: «Он вел с собою из Московии такое множество пленников, что едва можно поверить, ибо, как говорят, число их превышало 800 000. Он частью продал их туркам в Кафе, частью умертвил. Ибо старцы и немощные, за которых нельзя много выручить и которые негодны для работы, отдаются у татар – все равно как зайцы молодым собакам – юношам, которые учатся на них военному делу и побивают их камнями, или бросают в море, или убивают их каким-либо другим образом». Впрочем, Герберштейн тут же продолжает: «Те же, которые продаются, принуждены целых шесть лет пробыть в рабстве; по истечении этого срока они становятся свободными, однако не смеют уйти из страны». Таким образом, он подтверждает мысль о переводе невольников в полузависимое положение. И хотя исследователям удалось обнаружить лишь одно документально подтвержденное упоминание о казаке, который в 1525 г. отработал и получил свободу, видимо, именно такого рода поселенцы, отпущенные на основе бытового обычного повседневного права, во многом становились опорой оседлого земледелия в Крыму, перенося сюда быт и земледельческие навыки, характерные для их бывшей лесостепной родины.

В целом доходы от набегов банально проедались и растрачивались знатью на предметы престижного потребления – драгоценные украшения, дорогие обувь и одежду, оружие, конскую сбрую. Не вызывает сомнений, что войны и грабительские набеги не только не вели Крымское ханство к процветанию, но, наоборот, делали экономическое развитие практически невозможным, вели к застою в экономике и тормозили развитие производительных сил. Один из крымских ханов первой трети XVIII в., когда война давно уже перестала приносить ханству былые баснословные доходы, цинично заявлял: «Ничего мы не желаем, как токмо войны. Сия есть наш прямой элемент и источник всего нашего богатства. Но как скоро мир высушивает сей источник… мы паки становимся бедны».

Первоначальное накопление капитала и становление мануфактурного, а вскоре и фабричного капиталистического производства, семимильными шагами происходившие в это время в Западной Европе, практически не затронули Восток. Не удивительно, что принадлежавшее по всем признакам к Востоку Крымское ханство оказалось в таких условиях исторически обречено. В то время, когда в Англии в производство внедрялись первые машины, а во Франции распространялись идеи Просвещения, здесь в массе своей продолжал сохраняться мировоззренческий и бытовой уклад, характерный для кочевых и полукочевых обществ средневековья.

Поверхностные заимствования с Запада не способны были решить эту проблему, причем интерес высших слоев крымско-татарской знати сводился практически исключительно к новым для них западным развлечениям, таким как фейерверк, опыты с электрической машиной или театральные постановки. Если даже Османская и Российская империи, бывшие в XVIII в. гораздо более затронутыми модернизационными процессами государствами, почти не смогли в это время приблизиться по своему экономическому потенциалу к Западной Европе, а Речь Посполитая, также существенно более «западная», чем Крым, и вовсе прекратила свое существование, то Крымское ханство не имело в условиях враждебного окружения никаких шансов на выживание.

Впрочем, в условиях позднего средневековья – раннего нового времени, учитывая особенности экономики материковых соседей – Московского царства / Российской империи и Речи Посполитой, а также Османской империи и военную поддержку со стороны последней, Крымское ханство вполне могло существовать как самостоятельное государство за счет внешних и собственных внутренних экономических ресурсов. Лишь с первой четверти XVIII в., когда Российская империя после петровских реформ значительно модернизировалась, по крайней мере на фоне соседних стран, ханству стала угрожать серьезная опасность, противостоять которой оно в итоге оказалось не в силах.

 

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.