logo
 

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

 

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

…я больше всего опасаюсь татар, быстрых как ветер охотников на неприятелей, потому что если они пустятся, то в один день сделают пяти-шестидневную дорогу; а если побегут, то таким же образом мчатся. Особенно важно то, что их лошадям не нужно ни подков, ни гвоздей, ни фуража; когда они встречают глубокие реки, то не дожидаются, как наши войска, лодок. Пища их, как и самое тело, не велика; а что они не хлопочут о комфорте, это только доказывает их силу.

Селим I Грозный (Явуз), девятый султан османский и 88-й халиф с 1512 года

…удивительное и жалости достойное дело, как татары, будучи столь малочисленны и дурно вооружены, заставляют терпеть от себя все соседние народы да силою вымогают от многих государей годовое себе жалованье, дары, откупы и дани: срам великий многим народам! И все его терпят – не могут или не хотят от него освободиться! Платят им жалованье или подарки цезарь немецкий, король польский, седмиградские венгры, валахи, молдаване и, как думаю еще, горские черкесы…

Юрий Крижанич. Политика, или Разговоры о владетельстве

Скачу, как бешеный, на бешеном коне;

Долины, скалы, лес мелькают предо мною,

Сменяясь, как волна в потоке за волною…

Тем вихрем образов упиться – любо мне!

Но обессилел конь.

На землю тихо льется

Таинственная мгла с темнеющих небес,

А пред усталыми очами все несется

Тот вихорь образов – долины, скалы, лес…

Адам Мицкевич. Байдарская долина (перевод А. Майкова)

Воинственность крымских татар, их стремительные военные походы, громкие победы и громадные трофеи были чуть ли не самой важной характерной чертой, отмечаемой всеми иностранцами, посетившими Таврический полуостров во время существования Крымского ханства либо же сталкивавшимися с татарами в бою или походе за его пределами. Военное дело и походы крымцев более или менее детально описывали практически все путешественники, дипломаты, миссионеры или купцы, оставившие нам письменные свидетельства о Крыме. И это далеко не случайно – образованных европейцев позднего средневековья и раннего Нового времени поражали те способы ведения боевых действий, которые были характерны для кочевников больших степных пространств, практически не встречавшихся на европейском континенте. Крымский полуостров был ближайшим и, пожалуй, наиболее доступным для них анклавом – заливом степного моря – загадочного бескрайнего евразийского степного океана, жившего, в том числе и воевавшего, по иным правилам и канонам, нежели это было принято и практиковалось в Европе. Так, французский дипломат, криптограф и алхимик Блез де Виженер (1523–1596 гг.) писал о татарах, что они «избегают правильной войны».

Практически все европейцы подчеркивали неимоверную жестокость и воинственность крымских татар и выделяли войну как единственное или, по меньшей мере, основное и важнейшее для них занятие. Все тот же Б. де Виженер отмечал: «Они не признают иного занятия, кроме войны, то есть внезапных набегов, сопровождаемых убийствами и грабежами, так как ни осады, ни обороны замков у них не бывает и в помине». А польский историк и географ Матвей Меховский (1457–1523) в «Трактате о двух Сарматиях» писал о жестокости крымских татар так: «Прекопские татары часто бросаются на Валахию, Руссию, Литву, Московию. Ногайские… татары вторгаются в Московию, предавая ее убийствам и разграблению… прекопские татары не потеряли своей прежней хищности и дикой жестокости, присущей скорее зверям, живущим в полях и лесах, чем жителям городов и сел».

Будучи наследниками Золотой Орды, крымцы восприняли и сохранили практически неизменными все основные ордынские принципы организации войска и тактические приемы ведения боевых действий. Важнейшую роль играл при этом родовой принцип комплектации войска, когда каждый род выставлял в ханскую армию отдельный боевой отряд, снаряженный за собственные средства. Учитывая особенности политического устройства Крымского ханства, основные отряды должны были поставлять карачи-беи четырех основных и еще нескольких примыкавших к ним татарских родов. При этом в обязательном порядке соблюдался принцип опосредованного контроля хана над своими подданными. Как мы уже отмечали, крымский правитель не имел права обращаться напрямую к мурзам и воинам, подчинявшимся тому или иному бею. Добровольное согласие последнего выступить со своим отрядом в составе ханской армии было обязательным условием участия в походе зависимых от него людей.

Вторым источником военных традиций Крымского ханства стала Османская империя, которая хотя и не стремилась изменять принципы организации и комплектования татарского войска специально, однако же выступала образцом и источником разного рода новшеств в войске крымских ханов – от огнестрельного оружия до корпуса личной гвардии хана, наподобие янычарского. Кроме того, Турция была одним из важнейших катализаторов воинственности и консерватором милитарной природы организации экономики и политической системы Крымского ханства. С одной стороны, именно османы создавали повышенный спрос на рабов, активизировавший грабительские набеги татар за ясырем на Речь Посполитую и Московское царство. С другой стороны, Турция на постоянной основе привлекала войско крымского хана к участию в военных действиях против врагов падишаха как на европейском театре боевых действий – против поляков, русских, венгров, австрияков, венецианцев и других, так и в Азии – прежде всего против Ирана.

Видимо, правы те исследователи, которые винят Османскую империю в том, что именно ее сюзеренитет над Крымским ханством закрепил его преимущественно милитарный характер и во многом препятствовал модернизации татарского государства. Действительно, по словам польского историка Матея Стрыйковского, «турок держал Крымскую орду на страже, как охотник держит в своих руках на страже свору борзых». Османы активно использовали крымцев для давления на Литву, Польшу и Московию, последовательно поощряли, инспирировали и инициировали военные походы татар на северных соседей, за широкую полосу необитаемых степей Дикого поля. Как образно заметил исследователь Василий Смирнов, «турки в своих видах старались создать из крымцев поголовную разбойничью кавалерию, всякую минуту готовую идти куда угодно в набег. Постоянно давая такое занятие крымскому населению, турки уничтожили в нем стремление к мирной, трудовой жизни, приучив жить за счет добычи, награбленной во время набегов по турецкой надобности».

Если один из наиболее известных историков Крымского ханства и был в чем-то несколько излишне категоричен, так это в том, что приписывал османам прививку крымским татарам тех качеств, которые и так наличествовали у них в избытке и без какого-либо турецкого вмешательства, будучи унаследованными от Золотой Орды. Блистательной Порте достаточно было лишь почаще смазывать кровью врагов и без того уже острую, пришедшую из евразийских степей татарскую саблю, которая и без какого-либо внешнего вмешательства всегда была готовой к бою и походу. Другое дело, что вряд ли крымские татары смогли бы столь долго придерживаться своих воинственных традиций, если бы не внешний спрос на их услуги – как экономический, так и политический. Его-то как раз и обеспечивала с завидным постоянством Турция. Так, по крайней мере, было до XVIII в., когда сама Османская империя оказалась связана и ослаблена системой международных договоров, с которыми вынуждена была считаться, отказываясь от своей традиционной воинственности. Изменения внешней политики турок отразились и на Крымском ханстве, которое из эффективного орудия войны превращалось для турок в обузу на внешнеполитической арене, поскольку становилось причиной конфликтов Турции с соседями из-за набегов воинственных подданных хана во время официально заключенного мира.

Первые два столетия существования Крымского ханства прошли в непрерывных военных походах и грабительских набегах, которые порой было трудно отличить один от другого, особенно непосредственным рядовым участникам и их жертвам. Из года в год крымцы, которых привлекали к участию в боевых действиях турки-османы либо подстрекали их к этому, частенько воевали и по собственной инициативе. При этом долгое время – вплоть до конца XVII в. – они вели боевые действия вполне в соответствии с известной доктриной высшего советского партийного руководства накануне Второй мировой войны – «малой кровью и на чужой территории». Все войны крымских ханов этого времени, причем даже совместные с турками походы против Ирана или европейских государств на Балканах, были завоевательными, однако не в смысле стремления присоединить к территории полуострова какие-то новые земли, а в плане завоевания разного рода материальных и не менее значимых символических трофеев. Захваченные рабы и материальные ресурсы высоко ценились, однако не в меньшей, а то и в большей степени ценилось доблестное участие в битве, возможность быть отмеченным за свою отвагу кем-то из военачальников или даже самим ханом, в конце концов – побахвалиться рассказом о своем героизме в кругу друзей и знакомых или даже услышать рассказы о собственном героизме от совершенно незнакомых людей. Статус доблестного воина был даже в чем-то значимее материального богатства, которое такие люди ценили меньше, ведь оно приходило и уходило и новые трофеи могли принести лишь верный конь, острая сабля, закадычные побратимы да чистое поле.

Воевать же с целью захвата территории для сбора дани с подконтрольного населения для крымцев не было никакого экономического либо политического смысла. Гораздо выгоднее было нападать на оседлое население соседних государств – прежде всего Речи Посполитой и Московского царства – и грабить его. В этом плане Крымское ханство ничем не отличалось от других кочевых государств, которые были абсолютно не заинтересованы в захвате территорий. Изымать же ресурсы у соседнего оседлого населения орда могла двумя путями – либо взимая с него дань, либо грабя. Поскольку силы Крымского ханства были меньшими, чем у Улуса Джучи времен его расцвета, а у Московского царства и Речи Посполитой даже по отдельности значительно большими, нежели у государств Руси эпохи раздробленности, то принудить их ни одновременно, ни по отдельности к систематической выплате дани было для крымцев уже невозможно. Зато можно было достаточно долго играть на противоречиях между этими двумя соперничавшими между собой за контроль над землями Руси государственными образованиями, оказываясь в ситуации третьего, получающего выгоду, и понемногу, но стабильно, а нередко и весьма существенно грабить каждое из них. Затраты на ведение боевых действий при этом практически всегда были гораздо меньшими, чем получаемая добыча, что позволяло вести такого рода захватнические войны сколь угодно часто.

Оборонительных войн на собственной территории полуострова, отдаленно напоминающего общепринятое изображение сердца, Крымское ханство в первые два века своей истории, за исключением отдельных моментов противостояния Османской империи, не вело. Высокая Порта надежно прикрывала Крым со стороны Черного моря, ставшего в то время Турецким озером, а узкая нить Перекопа с надежной крепостью на ней и широкая полоса безводных и безлюдных степей – Дикое поле – перекрывали путь на полуостров с севера. Преодолеть эти пространства с артиллерией и обозами, обеспечить нападающую армию продовольствием и боеприпасами было крайне сложно, что хорошо видно на примере первых походов московитов на Крым. Уже сам поход так изматывал войско, что перспектива штурмовать защищавшую перешеек крепость в ситуации, когда отряд превращался в группу десанта в тылу врага, полностью отрезанную от быстрого доступа к ресурсной базе, была сущим безумием. По сути, крымские татары жили в природной крепости – на Таврическом полуострове, защищенном безводными и безлюдными степями гораздо лучше, чем крепостными стенами, валами и рвами. Как писал один из крымских ханов в письме к польскому королю, «Дикое поле – земля ни польская, ни татарская, кто крепче, тот ее и держит».

Степи отрезали русские войска от снабжения самим уже «естественногеографическим» путем, а орды, кочевавшие в степях, либо становились летучими партизанскими отрядами, легко и во многих местах перерезающими тонкую цепочку коммуникаций, либо могли собраться в единый кулак и ударить по подошедшему к Перекопу вражескому войску с материка. Никакого, даже самого что ни на есть ненадежного тыла у армии, пытавшейся прорваться на Крымский полуостров, не было – десантный отряд имел все возможности почувствовать себя в роли всеми травимого захватчика на чужой территории, против которого воевали не только солдаты вражеской армии, но, казалось, и сама природа. Земля буквально горела у московских стрельцов и украинских казаков под ногами, когда татары, используя свой давний тактический прием, призванный лишить вражеское войско корма для лошадей, а то и уничтожить лагерь, поджигали степь с наветренной стороны и пускали вал огня на врага.

В сложившейся в XVI–XVII вв. на востоке Европы геополитической ситуации победить Крымское ханство, захватив его территорию и поставив себе под контроль либо вовсе уничтожив государство крымских татар на полуострове, можно было лишь при выполнении нескольких обязательных условий: 1) существенном усилении и устранении соперничества между обоими северными соседями либо путем заключения прочного союза между ними (достичь этого, как показала практика, оказалось невозможно), либо путем подчинения и овладения ресурсной базой одного геополитического игрока региона другим (это как раз удалось, и Российская империя во взаимодействии с ситуативными союзниками существенно ослабила, а затем и расчленила Речь Посполитую), что позволило России не бояться удара со стороны Польши во время войны с Крымом; 2) экономическом, политическом и военном ослаблении и связывании международными договорами Османской империи, чтобы та оказалась не способной и не заинтересованной оказать Крымскому ханству сколько-нибудь существенную военно-политическую поддержку; 3) ускоренной модернизации армии и всего связанного с ней сегмента экономики путем освоения передовых технологий производства либо закупки порохового оружия, освоении новых тактических приемов ведения боя, организации надежных коммуникаций и тому подобных прогрессивных изменений.

Со вторым пунктом Российской империи откровенно повезло, поскольку ей, сами того не желая и заботясь о собственной безопасности, существенно подыграли европейские государства. С третьим пунктом, начиная со знаменитых петровских реформ, Россия относительно успешно справлялась сама, используя, кстати, ресурсы подконтрольных ей украинских территорий. Население этих земель, стратегически важных как в плане обеспечения ресурсной базы, так и организации стратегически выгодного плацдарма для наступления на Крым, существенно помогло Московскому царству, ослабив Речь Посполитую казацкой революцией и последовавшей за ней затяжной гражданской для польско-литовского государства и национально-освободительной для украинского народа войной.

С другой стороны, украинцы, создав казацкое полузависимое от Московского царства и затем Российской империи государство – Войско Запорожское, или Гетманщину, – оказались способны существенно попортить московитам кровь во время затяжной тридцатилетней гражданской казацкой войны 1657–1687 гг., осложняемой постоянным вмешательством в ее ход внешнеполитических игроков – в первую очередь Московского царства, Речи Посполитой, Крымского ханства и Османской империи. Уже у современников она получила название Руина. Последним же отголоском попыток реальной самостоятельной политики Гетманата стала политика гетмана Ивана Мазепы, перешедшего во время Северной войны на сторону шведского короля Карла ХІІ.

В любом случае Полтавское сражение положило конец самостоятельным геополитическим потугам гетманов, отныне окончательно загнанных в четко очерченное русло царской самодержавной политики и поставленных на службу великодержавным российским интересам. Во многом именно используя человеческие и экономические ресурсы Гетманщины, а также военные силы украинских казаков, долгое время воевавших с Крымским ханством в XVI–XVII вв. и в немалой степени усвоивших татарские военные и культурные традиции, хорошо знавших сильные и слабые стороны военной тактики крымцев, Российской империи удалось в итоге покорить неприступный ранее Крымский полуостров.

Но поначалу Крымское ханство оказалось в достаточно выгодных для себя геополитических условиях и было способно два столетия осуществлять успешные военные кампании, имея для этого не слишком уж внушительные военные силы и вооружение. Именно крымские татары владели благодаря описанным выше преимуществам стратегической инициативой и навязывали ведение войн своим противникам, а не защищались от нападавшего на них внешнего врага.

По самым оптимистическим, но при этом малореальным подсчетам общее количество крымско-татарского войска, которое хан способен был выставить одновременно, могло насчитывать 300 тысяч всадников. Гораздо более реалистичны – на порядок, в три-пять, а то и в десять раз меньшие цифры. Так, Михалон Литвин в сочинении «О нравах татар, литовцев и московитян» писал, что «хан в состоянии послать на войну 30 000 всадников, ибо каждый мужчина, способный оседлать коня, является воином». Другие источники, такие как мемуары барона Тотта, увеличивают эту цифру до двухсот тысяч воинов. Еще большую цифру сообщают в донесении от 12 сентября 1509 г. крымские послы – по их словам, хан Менгли Герай «250 тысяч рати, переписав, направил на ногаев». В 1588 г. московский посол Иван Судаков сообщал, что в феврале этого года крымский хан выступил на украинские земли с войском в 18 тысяч конников и 500 турецких янычар из Каффы.

Моравский дворянин Эрих Лясота фон Штеблау (1550–1616), бывший дипломатическим посланником эрцгерцога Максимилиана в Польше, писал в своем дневнике, что крымский хан «выступил в поход с двумя царевичами и 80 000 человек, из которых, впрочем, не более 20 000 вооруженных и способных к войне», причем в самом Крыму при этом осталось «больше 15 000 человек». Лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Краузе, попавшие в русский плен во время Ливонской войны (1558–1583 гг.), свидетельствовали, что крымский хан имел войско «числом 40 000 человек, если соберет всех взрослых мужчин, всех, кто может владеть саблей». Англичанин Джон Флетчер упоминал в несколько раз большие цифры: «Когда идет войною сам Великий, или Крымский, хан, то ведет он с собою огромную армию в 100 000 или 200 000 человек», а отдельные мурзы возглавляют «орды», состоящие «из 10, 20 или 40 тысяч человек». Наконец, Гийом Лавассер де Боплан писал, что в войске крымского хана «80 000 человек, если он сам участвует в походе, в противном случае их армия достигает не более 40 или 50 тысяч, и тогда начальствует над ними какой-нибудь мурза».

Пожалуй, наиболее внушающими доверие можно считать следующие подсчеты: хан выводил в поход не менее чем 60—80-тысячное войско. Оно могло и превышать эту цифру – доходить максимум до 100–120 тысяч, – и это, пожалуй, практически крайний предел возможностей Крымского ханства, позволявший не оставлять полуостров практически безлюдным и беззащитным. В случае, если бы в поход выходило существенно большее количество воинов – 200–250 тысяч и более, в Крыму попросту остались бы лишь невольники, дряхлые старики, малолетние дети и женщины. При этом это максимально возможное число могло быть достигнуто исключительно путем полной мобилизации не только жителей полуострова, но и всех зависимых от крымского хана орд, кочевавших в степях Северного Причерноморья. Осуществить последнее одновременно по отношению ко всем своим подданным крымский властитель если теоретически и мог, то практически сделать это быстро и слаженно было почти невозможно.

Количество воинов, отправлявшихся в поход, зависело от того, кто командовал войском – лично крымский хан, первый или второй из его наследников – калга или нурэддин, ширинский бей или кто-то из других карачи. Менее значимые набеги могли осуществляться мурзами. Если крымский хан командовал не менее чем 80-тысячным войском, то калга-султан стоял во главе 60-тысячного. Источники упоминают, как в 1527 г. «крымский калга Ислан Герай» напал на московские земли и «с ним было 40 000», а по другим данным – с калгой пришли «вои многи 60 000». 40-тысячное войско возглавлял нурэддин. Так, источники упоминают, что в 1517 г. «пошли четыре мурзы на великого князя украины, и с ними 20 000 рати». В 1535 г. «Ислам-царевич» явился на Оку с войском в 15 тысяч воинов, а в 1541 г. «Ибраим-баща» стоял во главе 20 тысяч человек.

Меньшими по количеству отрядами, насчитывавшими от 2–3 до 20–30 тысяч, могли командовать карачи-беи. И уж совсем небольшие формирования, отправлявшиеся в грабительские набеги, состоявшие из тысячи, нескольких сотен или даже нескольких десятков воинов, вели за собой мурзы. В 1531 г. к Одоеву подступили «крымских людей с тысячу», а на «рязанской украине» воевали «человек с пятьсот или с шестьсот». В 1591 г. к Туле подошли «3000 человек».

Верховным главнокомандующим являлся лично крымский хан, однако непосредственно войском командовал оглан-баши, звание которого присваивалось обычно одному из ширинских беев. В целом сохранялась привычная со времен монгольских завоеваний десятичная система организации войска. Десятитысячными корпусами командовали тумен-баши, тысячу воинов возглавлял миник-баши или бинлик-баши, сотню вел в бой юз-баши, а десяток – он-баши. Так же сохранялся и родовой принцип организации войска, когда в рамках десятков воевали бок о бок ближайшие родственники, отцы, сыновья и братья, в сотни входили более отдаленные родственники – дядья, племянники. Это обеспечивало высокий уровень взаимовыручки и заботы друг о друге, спаянность в походном быту и гуще боя, эффективную круговую поруку, не требовавшую при этом никакого специального контроля со стороны как младших командиров, так и старшего офицерского звена – военачальников, командовавших тысячами и десятками тысяч воинов.

Каждый из отрядов имел свой байрак – боевое знамя и бунчук – штандарт в виде древка с привязанным к нему конским хвостом. Флаги были у хана, калги и нурэддина. Специальный флаг, подаренный османским султаном, имел также ширинский бей. Этот особый флаг считался таким же важным, как ханский, калги или нурэддинов.

Эффективная десятичная система организации войска позволяла ему действовать быстро и слаженно, четко передавать и выполнять приказы, каждому из отрядов и бойцов знать свое место на марше и в конной атаке. Турецкий путешественник Эвлия Челеби писал: «Если ханы отправляются в какой-либо поход, то впереди становятся в качестве ведущих двенадцать от-аг, а войско выстраивается по двенадцать лошадиных голов в ряд, то есть воины образуют строй в двенадцать колонн и… все кони, связанные за хвосты, вынуждены идти голова к голове. В среднем с ханом в поход отправлялось, таким образом, около восьмидесяти тысяч человек. А когда калга-султан идет в поход, пятьдесят тысяч человек образуют восемь колонн. Если же в поход выступает нурэддин-султан, то идет сорок тысяч его воинов шестью колоннами. Если в поход отправляется ханский визирь, вольные султаны, прибрежные аги, то бывает тридцать тысяч воинов, которые образуют строй в пять колонн».

Вид татарской орды, неудержимо мчавшейся по степи, внушал ужас и трепет. Красноречиво эти чувства передает описание Боплана: «Татары идут фронтом по сто всадников в ряд, что составит 300 лошадей, так как каждый татарин ведет с собой по две лошади, которые ему служат для смены… Их фронт занимает от 800 до 1000 шагов, а в глубину содержит от 800 до 1000 лошадей, захватывает, таким образом, более трех или четырех больших миль, если шеренги их держатся тесно; в противном случае они растягивают свою линию более чем на 10 миль. Это изумительное зрелище для того, кто это видит в первый раз, так как 80 000 татарских всадников имеют более 200 тысяч лошадей; деревья не настолько густы в лесу, как лошади в поле, и издали кажется, будто какая-то туча поднимается на горизонте, которая растет все более и более по мере приближения, наводя ужас на самых смелых…»

При всей слаженности и выучке вооруженные силы Крымского ханства не были регулярной армией в современном понимании – основу войска составляло племенное ополчение. Все мужское население, от мала до велика, могло принимать участие в военных походах, тем более что война против «неверных» гяуров, не покорившихся воле Аллаха и представлявшим ее мусульманским властителям, считалась почетным правом и одновременно долгом всех, исповедовавших ислам.

С детства татарских мальчиков приучали терпеть лишения и тяготы далеких переходов, легко переносить усталость и голод, обучали верховой езде и владению оружием. С малых лет их купали в рассоле, чтобы закалить, с семи лет отправляли спать под открытым небом, а с двенадцати начинали обучать военному делу – владению холодным оружием, стрельбе из лука, навыкам джигитовки. Татарские юноши, будущие воины, обучались военному делу и вырабатывали жестокость в характере, в том числе и на людях. Вот что об этом писал Блез де Виженер: «Что же касается малолетних детей и стариков, неспособных к работе, то их предоставляют молодым татарским мальчикам для забавы и для того, чтобы приучить их к виду человеческой крови, подобно тому как охотники дают куропаток на растерзание молодым соколам, еще не привыкшим к живой дичи, для того чтобы приучить их к охоте. Дети, получившие этих несчастных в свое paспopяжениe, придумывают для них всевозможные мучения: терзают тупыми, иззубренными ножичками, побивают маленькими камешками или заставляют по несколько раз бросаться с высокой скалы до тех пор, пока они не разобьются на части и пока каждому не достанется по куску мяса, чтобы играть им, как снежком».

С раннего возраста еще мальчишки начинали ходить в военные походы, где уже в боевых условиях совершенствовали свои навыки и получали новые. Те из них, кто переносил тяготы походной жизни и не погибал в боях, становились затем закаленными, готовыми ко всему воинами, которые, по словам Блеза де Виженера, «до последнего издыхания защищаются ногтями и зубами, если не имеют другого оружия».

Отдельно военному делу под руководством наставника-аталыка, которого можно сравнить с древнерусским кормильцем или дядькой, обучались принадлежавшие к династии Гераев ханские сыновья-султаны. С малолетства, не позже семилетнего возраста, их отсылали на Кавказ, в Черкессию, где они под руководством воспитателей-аталыков постигали основы военного дела, воинского этоса, доблести и чести в понимании тогдашнего воинственного полукочевнического крымского общества. Семья аталыка становилась для принца крови родной вплоть до его совершеннолетия, когда он возвращался на родину. В том случае, если доля оказывалась к султану благосклонна и ему волею судеб удавалось оказаться на ханском престоле, он не упускал возможности отблагодарить и возвысить своего наставника и его детей – своих приемных братьев.

Воины постоянно тренировались, совершенствовали и оттачивали свои навыки как во время непродолжительных перерывов между походами, так и, самое главное, во время непосредственных боевых действий. Постоянные походы и сражения делали специальную военную выучку и муштру излишней – если войско всегда воюет, оно тренирует и обучает своих солдат уже в самом ходе боев. Постоянные войны повышали выучку рядовых воинов, знания и навыки их командиров, а также способствовали выработке и поддержанию слаженности действий отрядов разного уровня и численности. Если сравнивать армию с механизмом, то ее отдельные компоненты можно назвать рабочими деталями, требующими для успешной работы притирки и хорошей смазки. В современных условиях слаживание боевых порядков, притирка отдельных деталей друг к другу осуществляется во время тренировок и учений. Войску крымских татар специальные учения были попросту не нужны – их армия все время воевала и самообучалась в войнах. Как отмечал известный славист, языковед и историк XVII в. Юрий Крижанич: «Они все вдались в войну да грабеж, а всеми другими, житейскими собственно занятиями пренебрегают: привычка беспрестанной войны обратилась для них в другую природу».

Практически все войско крымского хана состояло из легкой, маневренной, легковооруженной конницы, не имевшей ни пушек, ни даже ручного огнестрельного оружия. Ее достоинства и недостатки очевидны – быстрота передвижения, маневренность и легкая управляемость во время боя, с одной стороны, и неспособность противостоять хорошо обученной и организованной пехоте с огнестрельным оружием – ружьями и пушками, – а также брать укрепленные военные или населенные пункты, с другой.

Со временем, помимо кавалерии, была создана и пехота. Источники приписывают ее учреждение Сахибу Гераю (1532–1551 гг.), организовавшему специальный корпус ханской гвардии, называвшийся капы-кулу или капы-халки, что в переводе означает «рабы дверей» или «дворцовая стража». Халим Герай-султан в «Гюльбюн-и ханан» пишет, что во время прибытия возведенного на ханство Сахиба Герая в Крым вместе с ним из Стамбула в октябре-ноябре 1532 г. приехали «60 топчу, 300 джебеджи, 1000 сейменов, 40 человек других воинов, 30 чавушей и 60 человек государственных служащих». Одновременно этот же хан предпринял попытку создать и собственный корпус наемных мушкетеров – улюфедю-тюфенкджи, посаженных на телеги, – одна тысяча воинов на 200 возах и несколько легких пушек – дарбзанов.

Сведения о капы-кулу сохранились и в «Книге Путешествий» Эвлия Челеби, который возводит (очевидно, ошибочно) их появление уже ко времени правления хана Менгли Герая и существенно преувеличивает их количество: «Возле хана в Бахчисарае и его окрестностях […] постоянно живут капы-кулу. Они были доставлены от султана Баязида Менгли-Гирай-хану из рабов Порога Счастья в качестве воинов-стрельцов из ружей. В то время их было всего 12 тысяч. Со временем эти отряды истреблялись, и их осталось не более 3 тысяч. Но враги до сих пор считают, что в Крыму их находится 12 тысяч. Теперь они на положении хан-кулу. Однако они не татары. Это целый полк из детей абхазов, черкесов и грузин».

В источниках встречаются и другие названия – «капы-кулу аскери», «сеймены», «секбаны», «готская пехота», «топчу», «тюфенгчи». Последние два названия происходят от тюркского «tüfäk» (турецкий вариант: «tüfenk») – «трубка» – пехотинцы, вооруженные ружьями с длинными стволами. «Секбан» в переводе с турецкого означает «псарь», «ловчий». Они составляли отдельный элитный отряд янычарского корпуса, своего рода спецназ. Это название было связано с тем, что первоначально они принимали участие в султанской охоте. Название же «готская пехота» недвусмысленно указывает на этнический состав стрелков, набиравшихся в отдельные периоды истории Крымского ханства преимущественно из проживавших в горах готов.

Численность этой ханской гвардии была незначительной – около тысячи человек, и использовались они прежде всего не для военных походов, а, как видно уже из самого названия, для охраны дворца и его обитателей – хана и его приближенных. Численность дворцовой гвардии при разных правителях менялась. Так, при Гази II Герае (1588–1608 гг.) их было пять сотен, а при Джанибеке Герае (1610–1623 гг.) – тысяча воинов. Эвлия Челеби упоминает, что у Мехмеда IV Герая была гвардия, насчитывавшая две тысячи капы-кулу.

Были капы-кулу, подчинявшиеся лично и исключительно хану, важным средством в руках правителя для давления на оппозицию, предупреждения и подавления возможных народных волнений либо заговоров знати против ханской власти. Например, в «Книге походов» Къырымлы Хаджи Мехмед Сенаи упоминает о таком происшествии, связанном с капы-кулу: «По воле всевышнего между отрядом крымских эмиров, до этого посланных в Москву, и отрядом кавалерийского корпуса, называемых капы-кулу, снова случилось противостояние, и во время ссоры по ошибке был убит один из известных служителей хана по имени Шах Кулы, и по этой причине между корпусом сипахи и эмирами возникла вражда».

Прибывшие из Турции и организованные по янычарскому образцу капы-кулу и сеймены воспринимались как помощь сюзерена вассалу и содержались из султанской казны за счет так называемых «секбанских денег» вплоть до гибели Крымского ханства. Эвлия Челеби отмечал, что размер этого жалования составлял 12 000 алтынов (золотых). Поскольку жалование капы-кулу шло из османской казны, они были надежной опорой хана лишь в случае конфликта с родовой знатью, если же крымский правитель шел на конфронтацию с турецким султаном, капы-кулу либо оставались безучастны и придерживались нейтралитета, либо открыто поддерживали турецкую сторону.

Корпус капы-кулу и пехотные части сейменов формировали не только из уже упоминавшихся готов, но также из черкесов. Обычно для этого тщательно отбирали 12—14-летних мальчиков, проходивших затем в течение нескольких лет обучение под тщательным присмотром ветеранов. Назывались эти кадеты «аджеми огланы» – «чужеземные мальчики». Помимо обязательного военного дела, они овладевали навыками письма и чтения, изучали право, теологию и литературу. После окончания обучения «аджеми огланы» переходили в статус «ранг чикма» – «вышедших», «выпускников», лучших из которых отбирали для несения дворцовой службы, а остальных отправляли для несения гарнизонной службы в крепости Крымского ханства, прежде всего на Перекоп. Так, Эвлия Челеби при описании крепости Феррах-Керман, перекрывавшей перекопский перешеек, указывает что в ее гарнизоне было «500 стражников-секбанов с ружьями» и «все они – греческие джигиты». К гарнизону крепости также относились начальник артиллерии и начальник оружейников. Хаджи Мехмет Сенаи в хронике, посвященной войне Исляма III Герая с поляками, сообщает такой факт: «В тот день (накануне Зборовской битвы в августе 1649 г.) от запорожских казаков прибыл человек и в качестве подарка привез пять единиц осадных пушек и сдал их в крепость Ферах-Керман».

Несмотря на то что в Крымском ханстве появилась вооруженная огнестрельным оружием пехота, она оставалась крайне малочисленной и основу вооруженных сил татарского государства все так же составляла легковооруженная конница. Каждый конник был вооружен луком с 20 стрелами и саблей, а вот щитами и копьями татары пользовались намного реже. Они были непревзойденными по меткости стрелками из лука и могли, как отмечал Эвлия Челеби, выпускать по две и даже три стрелы одновременно. Из холодного оружия ближнего боя использовали татары также кинжалы и турецкие ятаганы.

Сигизмунд Герберштейн отмечал, что все «оружие их (татар) состоит в луке и стрелах; копье у них редкость…», и подчеркивал, что кочевники всегда стараются избежать ближнего боя «…не имея ни щита, ни копья, ни шлема…».

В том же духе характеризует вооружение крымцев и англичанин Джон Флэтчер: «Они (татары)… все выезжают на конях и не имеют при себе ничего, кроме лука, колчана со стрелами и кривой сабли на манер турецкой… Некоторые кроме другого оружия берут с собой пики, похожие на рогатины, с которыми ходят на медведей». Наконец, такого же рода сведения находим и у француза Гийома Лавассера де Боплана: «Они вооружены саблей, луком с колчаном, снабженным 19 или 20 стрелами, ножом за поясом; при них всегда кремень для добывания огня, шило и 5 или 6 сажень ременных веревок, чтобы связывать пленных, которых они могут захватить во время похода…»

Слабой стороной татарского войска, как уже упоминалось, было практически полное отсутствие огнестрельного оружия, в особенности пушек. В связи с этим они не могли противостоять регулярной европейской армии того времени, если она успевала занять выгодные оборонительные позиции. Отправлять татарское войско на штурм укрепленных позиций неприятеля, в особенности если у последнего были ружья и орудия, было совершенно неразумно и даже преступно. Враг мог попросту уничтожать крымцев, методично расстреливая их из укрытий орудийной картечью, сам оставаясь в недосягаемости для татарских стрел и сабель.

У луков были, впрочем, и существенные преимущества перед ручным огнестрельным оружием. Прежде всего это скорострельность, поскольку перезарядка мушкета требовала больше времени, чем для того, чтобы вынуть из колчана и положить на тетиву новую стрелу. Во-вторых, существенным преимуществом была дальнобойность – при навесной стрельбе татарский лук бил на дистанцию вдвое большую, чем была доступна казацким ручным ружьям – ручницам (отсюда украинское «рушниця» – «ружье»). Наконец, вооруженные луками и 18–20 стрелами татары имели возможность повторно использовать часть стрел, собранных на поле предыдущего боя, тогда как порох и пули можно было использовать лишь единожды – порох попросту в буквальном смысле слова превращался в дым, заволакивавший произведших залп стрельцов или казаков, а пули деформировались от удара о препятствие и использовать их можно было, лишь заново переплавив в металл и отлив в специальной форме. Высокой, как уже отмечалось, была также меткость татарских лучников, однако следует учитывать, что подготовка хорошего лучника достигалась длительными многолетними постоянными тренировками, тогда как хорошего стрелка из ружья можно было подготовить существенно быстрее.

Отсутствовали у крымских татар и какие-либо боевые технические средства, требовавшие специальных навыков для их изготовления и управления. У крымцев не было осадной техники, перевозка которой существенно замедляла передвижение войска, и поэтому они практически никогда не осаждали и не брали штурмом укрепленные пункты. Вести осаду татары могли разве что во время союзных действий с османскими войсками. При этом строить осадные сооружения, рыть траншеи, ходить на штурмы татары крайне не любили – степная вольница летучей конной атаки была им гораздо милее тяжелого труда и безвылазного сидения на одном месте в затхлых окопах.

Впрочем, иногда они все же решались на самостоятельную осаду города, однако уже на этапе первичной подготовки к штурму отказывались от этой идеи и снимались с места. С этой точки зрения интересно описание английского купца Христофора Бэрроу, в котором идет речь о попытке крымских татар взять Астрахань в марте 1580 г.: «7 марта 1580 г. к Астрахани подошли ногайские и крымские татары в количестве 1400 всадников и расположились вокруг нее. Однако расстояние до ближе всего стоявших татар было не менее 2 1/2 верст от замка и города. Одни стояли на крымской стороне Волги, другие – на ногайской, но никто не заходил на остров, на котором расположена Астрахань. Рассказывали, что среди татар были два сына крымского хана. 8-го они отправили к астраханскому воеводе гонца сказать, что они хотят прийти к нему в гости. Тот ответил, что он готов их принять, и, взяв в руки большое ядро, велел гонцу сказать пославшим его, что на их долю придется немало таких игрушек, пока их будет хватать. 9-го разнеслись вести, что крымцы решили взять крепость и город приступом и заготовляли вязанки тростника для этой цели. 10-го от ногайцев убежали и пришли в Астрахань двое русских, бывших там пленниками, и двое татар-рабов. В тот же день князю донесли, что в гостином дворе видели двух ногайцев, которых сочли лазутчиками, но они исчезли раньше, чем их заподозрили в этом. Гостиный двор находится несколько за городом; там тезики, или персидские купцы, обыкновенно останавливаются со своими товарами. 11-го вышеупомянутые двое ногайцев и еще третий с ними рано утром снова появились в гостином дворе, но были захвачены русскими и приведены к начальнику крепости (воеводе). На допросе они показали, что приходили единственно затем, чтобы отыскать своих двух рабов, которые от них бежали. После этого рабов им выдали; такую благосклонность воевода обычно проявляет только в тех случаях, когда беглецы – нерусские; русские же беглецы были освобождены. 13-го татары сняли свой лагерь и направились к северу, в страну ногайцев».

Все же нужно отметить, что в случае настоящего военного похода против хорошо вооруженного и многочисленного неприятельского войска крымские татары могли использовать и полевую походную артиллерию, и пехоту. Так, уже в самом начале XVI в. Менгли Герай, готовясь к походу против Большой Орды, использовал, по свидетельству московского посла И. Мамонова, артиллерию и пехоту.

Каких-либо специальных боевых доспехов или более привычного нам обмундирования-формы у крымских татар не было. Крымцы пренебрегали защитой тела по ряду причин, из которых важнейшими, пожалуй, следует признать желание сохранять легкость, скорость передвижения, маневренность, а также ловкость движений всадника во время боя. Кроме того, на полуострове не было налажено, вследствие достаточной технологической сложности, производство высококачественных доспехов, стоили они весьма недешево и были подавляющему большинству небогатых татарских воинов абсолютно недоступны. Наконец, использование доспеха традиционно расценивалось в пронизанном воинским этосом обществе как признак трусости, желания укрыться от опасности, которую следовало открыто принимать на себя.

Джон Флэтчер отмечал: «Простой (татарский) воин не носит других доспехов, кроме своей обычной одежды… Но мурзы, или дворяне, подражают туркам и в одежде, и в вооружении…» Ему вторит Михалон Литвин: «Только знатные носят кольчуги, остальные отправляются на войну в овчинных тулупах и меховых шапках, которые зимою носят шерстью вниз, а летом и во время дождя шерстью наружу». В целом, характеризуя одежду крымцев, французский картограф Гийом де Боплан отмечал: «Вот как одеваются татары, одежду этого народа составляет короткая рубаха из бумажной ткани… кальсоны и шаровары из полосатого сукна или чаще всего из бумажной материи, настеганной сверху; более знатные носят стеганый кафтан из бумажной ткани, а сверху – суконный халат, подбитый мехом лисицы или куньим высокого сорта, шапку из того же меха и сапоги из красного сафьяна, без шпор. Простые татары надевают на плечи бараний тулуп шерстью наружу во время сильного зноя или дождя, но зимой во время холодов они выворачивают свои тулупы шерстью внутрь и то же делают с шапкой, сделанной из такой же материи».

Судя по всему, крымцы использовали для защиты кожаный или стеганый мягкий доспех – так называемый тегиляй. Его название происходил либо от монгольского «хатангу дегель» – «прочный, как сталь, кафтан», либо от монгольского же «тегель» – «шитье, стежка». По внешнему виду его можно описать как толстый стеганый спускавшийся ниже колен халат или, скорее, кафтан, напоминающий толщиной, весом и прочностью ткани пресловутый ватник. У него были короткие рукава, позволявшие легко манипулировать оружием в бою, прежде всего стрелять из лука, и высокий стоячий воротник, предназначенный для защиты шеи и головы воина.

Изготавливался тегиляй из сукна или других прочных тканей, внутри заполнялся хлопком или пенькой. Благодаря своей мягкости и теплоте был такой простейший доспех удобен и практичен также как верхняя теплая одежда, согревающая в холодное время года, и как спальный мешок во время ночного привала. Застегивался тегиляй прочными расположенными на груди пуговицами и был, по большому счету, вполне надежной защитой от вражеского метательного или даже огнестрельного оружия, в том случае, если расстояние до стрелка превышало несколько десятков метров. Спасал он и от рубящих ударов, приходившихся по касательной, и от неглубоких – до 3–5 см ударов колющих. Тегиляй мог дополняться такой же стеганой шапкой, выполнявшей роль шлема. Как мы упоминали, лишь знать и наиболее богатые воины могли позволить себе кольчугу или элементы турецкого доспеха. Вероятно, они использовали и элементы конского доспеха – стеганые попоны и маски.

В поход татары выдвигались после предварительного смотра, происходившего в сборном пункте в Ферах-Кермане, где ханы оценивали численность и боеспособность прибывшего войска, проводили военные советы и отдавали первые походные приказы. Вместе с перекопской крепостью Ор-капы Ферах-Керман был важнейшим пограничным пунктом на пути с Крымского полуострова на материк.

С собой в военный поход не брали ничего лишнего, что могло бы служить обузой и замедлить скорость передвижения отрядов. Это относилось не только к очевидному отсутствию комфорта или тяжелого вооружения – пушек, но также и к обеспечению воинов и их лошадей пропитанием. Перевозимые запасы еды и фуража были крайне незначительными – предполагалось, что и кони, и их всадники смогут добыть себе корм в самом походе, в дикой степи выпасом и охотой, в населенной местности – грабежом запасов местного населения. Дортелли д’Асколли отмечал: «Они (татары) никогда не стесняют себя в походе ни обозами, ни какою-либо другою ношею, кроме небольшого количества проса или истертого сыра». Ему вторит Михалон Литвин, замечающий, что «татары не запасаются в дорогу овсом для коней, чтобы не обременять себя». «В еде татары неприхотливы», – отмечает литовский дипломат. То же повторяет и Юрий Крижанич: «Они носят легкое вооружение, и коней своих также легко навьючивают; никаких обозов с запасами, не возят хлеба, соли, вина не просят, довольствуясь одним конским мясом».

В связи с необходимостью обеспечить кормом лошадей походы предпринимались летом, когда кони отъедались на вешних травах и могли питаться в степи подножным кормом, либо не слишком снежной зимой, когда у лошадей была возможность добывать себе сухую траву из-под невысокого, не покрывшегося твердой коркой снега – питаться, по словам Михалона Литвина, «пушистою травою, добытою из-под снега ударами копыт». В случае же зимы снежной, когда кони проваливались в глубокие сугробы по брюхо, походы становились невозможными. Опасность для татарских лошадей представлял и твердый наст – ледяная корка на снегу, резавшая коням ноги и ранившая копыта.

Татарские воины во время похода питались кониной и хлебом. При этом они практически никогда не убивали больную лошадь, но дожидались, когда она падет сама. После этого, разделав тушу, татары клали кусок сырого мяса под седло, где во время похода оно пропитывалось конским потом, прело и размягчалось до тех пор, пока становилось пригодным к употреблению. После этого воины доставали мясо из-под седла и охотно ели, приправляя припасенными для это специями. Реже, во время безопасных привалов после долгих переходов, в особенности за несколько дней до предстоящего сражения, мясо могли готовить в походных котлах (казанах), чтобы восстановить силы воинов и поднять их боевой дух. Массовой обычной пищей была также гречневая и ячменная каша. «Питаются хлебом, кониной, – писал Михалон Литвин, – однако татарин решается зарезать только больную лошадь, либо когда она падает сама, что бывает очень часто. Но самая обыкновенная их пища состоит из простой ячменной и гречневой каши. Они отличаются на войне умением переносить жажду, голод, труд, бессонницу, жару, холод и вообще все лишения и невзгоды климата».

Вообще неприхотливость татар в питании была широко известна. Ходили предания, что даже крымские ханы были в быту скромны и невзыскательны до аскетизма. Так, обычно у них бывало не более одного наряда, который они не обновляли до тех пор, пока он вовсе не изнашивался. По своему обыкновению они не раздевались в течение шести месяцев, но уж когда снимали свое одеяние, то назад не надевали, а отдавали кому-либо из своей свиты. Мартин Броневский, побывавший у татар в 1578 г., писал, что «простой народ не имеет хлеба, употребляет вместо него толченое пшено, разведенное водой и молоком». Видимо, с этой широко известной «всеядностью» татар, которые, по мнению турок, ели чуть ли не падаль, связан эпизод, случившийся с татарским войском в 1691 г. под Белградом, во время задунайской кампании турецкого султана.

Бедствия, которым подверглись крымские татары во время этого похода, сочувственно описывает Мухаммед Герай. Турецкий главнокомандующий Халиль-паша, крайне пренебрежительно относившийся в татарам, считал их совершенно недостойными человеческих условий и питания и приказал скормить им в качестве провианта несколько возов пришедших в совершенную негодность заплесневелых сухарей, заявив: «Вот провиант – пусть они его и жрут». Вынужденные за неимением другой пищи есть испорченный хлеб многие татарские воины заболели и умерли, а бессовестный Халиль-паша получил из султанской казны деньги, якобы потраченные им на обеспечение татарского войска провизией и фуражом.

В этих ужасных условиях собрались представители татарской знати, беки ширинские и ногайские, к калге, поскольку сам хан в это время был в Стамбуле, и обратились к нему с такими словами: «Пошли, Господи, бедствие на тебя и на отца твоего! Вы нас подвергаете таким бедствиям; вы хотите извести нас; вы разорили очаги наши! Какое нам дело до этой кампании, чтобы заставлять нас таскаться здесь зимою и претерпевать всякие беды?! Османы, небось, забрав что им следовало, покончили свое дело да и ушли по своим краям; а какая же надобность ради их интереса нас заставлять шляться по этим местам?! Твой отец опять уехал в Стамбул облизывать османские блюда. Мы не желаем, чтобы он дольше был ханом, а ты калгой. Какая ему была выгода, бросив Крым, зимовать в чужой стране?! Если ему надоело ханствовать, так разве не найдется что ли людей на его место?! Чтобы вас обоих Господь Бог лишил существования!» Узнав о столь красноречиво выражаемом гневе, пребывавший в Стамбуле хан отрекся от престола и не захотел возвращаться в Крым, справедливо полагая, что его там могут убить.

Когда же некоторое время спустя султан вновь потребовал участия татарского войска в походе за Дунай, то татарская знать и вовсе отказалась предоставить для этого людей, ссылаясь на то, что в это время русские войска действовали под Азовом. Хан пытался уговорить подданных,<> утверждая, что «должен повиноваться велению государя» и не может «не идти помогать вере и державе», однако собравшаяся толпа не вняла его увещеваниям и заявила: «Если вы пойдете, так мы войска не даем. Разве вы сами один пойдете, а из нас ни одного не будет!» В итоге хан вынужден был смириться с таким общенародным решением и послал султану для приличия лишь небольшой отряд под командованием одного из султанов.

В целом походы татар делились на несколько видов. Во-первых, это были полноценные военные экспедиции, когда войско крымского хана принимало участие в боевых действиях воюющих сторон, часто на стороне турецкого султана во многочисленных войнах Османской империи. Такие боевые походы назывались сефер и всегда предпринимались по приказу либо с разрешения хана. При этом сам хан мог и не участвовать в походе, отправив в качестве главнокомандующего одного из наследников – калгу или нурэддина. Походы могли предприниматься как по собственному желанию хана, так и быть инспирированы Турцией. Либо же, как нередко бывало, войско крымцев вызывалось османами в качестве вспомогательного контингента для участия в их военных кампаниях. При этом непосредственные рядовые участники были заинтересованы в походе прежде всего как средстве поправить свое материальное благополучие за счет трофеев и грабежа местного населения, проживавшего в районе военных действий и на пути к нему из Крыма либо от него в Крым. В этом отношении сефер в восприятии простых воинов мало отличался от второго вида военной активности татар – грабительских набегов, хотя для крымского хана и/или турецкого султана он имел и политическое значение.

Вторым видом военной активности крымских татар были грабительские набеги за добычей, называвшиеся чапун (чапул) или беш-баш, в зависимости от количества участников. Жертвами общего похода орды становились иногда свыше пяти тысяч пленников, чапул – средний по размеру поход – приносил людоловам около трех тысяч ясырей. Такой поход дал название чамбулу – мобильному отряду татарской конницы, отделявшемуся от основного войска с целью грабежа местного населения. С награбленным чамбул возвращался в лагерь, давая возможность выйти на грабительскую охоту новому летучему отряду. Наконец, самый малый из походов – беш-баш (буквально «пять голов») – предпринимался крымскими мурзами либо, очень часто, ногайцами, чтобы захватить 200–300 невольников.

Сугубо грабительские набеги на имели каких-либо непосредственных политических задач и производились исключительно с целью грабежа и захвата добычи. В случае набега за ясырем татары старались избегать боестолкновений и шли на них лишь в случае крайней необходимости, если не могли избежать встречи с вражескими отрядами.

Татары предпочитали более выгодные и безопасные походы за добычей в относительно близкие литовские, московские или черкесские земли дальним кампаниям турецкого султана. Выгода от последних часто была весьма незначительной, лишения и тяготы далекого похода ощущались крайне болезненно, а шансы погибнуть в бою или умереть во время изнуряющих маршей от истощения либо во время длительных стоянок от бескормицы значительно возрастали.

Во время похода татары на своих низкорослых и не очень красивых, но быстрых и крайне выносливых косматых лошадках могли пройти за сутки около 120 км, что составляло трех-четырехсуточную норму для европейского всадника того времени. В связи с особым значением лошадей как средства передвижения в походе или в схватке татары уделяли им повышенное внимание и испытывали, как уже упоминалось выше, по отношению к боевому коню – неизменному товарищу во всех тяготах военной жизни – благоговение, граничившее с преклонением. При этом не только хозяева заботились о своих конях, но и лошади помнили своих хозяев и были им верны. Михалон Литвин писал: «Обычно, отправляясь в поход, каждый татарин берет с собой от двух до четырех лошадей: устанет одна, он вскакивает на другую, и лошадь бежит за хозяином, как собака, чему она приучается очень рано».

Замечательную выносливость татарских лошадей в походе отмечал граф де Марсильи: «Сия животныя не боятся ни холоду, ни жару и всегда бегают рысью. Нет ни рек, ни болот, которыя бы могли их остановить». На скорость передвижения с использованием резервных лошадей указывает и Михалон Литвин: «…они очень быстро совершают путь во время набегов, благодаря тому, что часто меняют лошадей, они с большою легкостью убегают от преследования неприятелей… и при том наводят страх численностью оставляемых ими следов».

Виртуозная пересадка всадника с одной лошади на другую во время быстрого движения по пересеченной местности, при плохом освещении, в том числе в утренних или вечерних сумерках, или даже в ночной тьме, при неблагоприятных походных условиях под снегом или дождем требовала великолепных навыков джигитовки. По своей сложности для отдельного человека и лошади она может сравниться разве что с дозаправкой военного самолета в воздухе, требующей выверенно филигранной слаженности экипажей и безотказной работы техники. В связи с этим татары уделяли пристальное внимание подготовке и тренировке лошадей и всадников, добиваясь в этом выдающихся результатов.

Вот как описывал умения татарских конников Гийом де Боплан: «Они очень ловки и смелы в верховой езде… и столь ловки, что во время самой крупной рыси перепрыгивают с одной выбившейся из сил лошади на другую, которую они держат за повод для того, чтобы лучше убегать, когда их преследуют. Лошадь, не чувствуя над собой всадника, переходит тотчас на правую сторону от своего господина и идет рядом с ним, чтобы быть наготове, когда он должен будет повторно вскочить на нее. Вот как приучены лошади служить своим господам. Впрочем, это особая порода лошадей, плохо сложенная и некрасивая, но необыкновенно выносливая, так как сделать в один раз от 20 до 30 миль возможно только на этих бахматах (так называется эта порода лошадей); они имеют очень густую гриву, падающую до земли, и такой же длинный хвост».

Боплан отмечал, что татары передвигались, «избирая свой путь по долинам, которых ищут и которые тянутся одна за другой; это делается для того, чтобы быть прикрытыми в поле и не быть замеченными…» При этом они стремились избежать переправ через большие и даже малые реки. Действительно, поскольку все реки Северного Причерноморья текут, впадая в итоге в Черное море, с севера на юг, то можно проложить маршруты движения по водоразделам. «Наконец, татары, – писал все тот же французский картограф, – переходят границу и движутся по дороге, которая пролегает между двумя большими реками, всегда по самым высоким местам, между истоками маленьких речек, которые текут в большие реки в одну или в другую сторону. Таким образом, они не встречают преград на своем пути, грабят и опустошают. Но не вторгаются в глубь страны дальше шести или десяти миль и тотчас возвращаются обратно. Они остаются не более двух дней в стране, затем отступают, делят добычу и возвращаются по домам».

Впрочем, переправа через мелкие речушки все же часто была неизбежна, в связи с чем иностранные наблюдатели обращали особое внимание на форсирование татарами рек. Граф де Марсильи писал: «При переправах через реки татары используют сделанные из тростника или других болотных трав луки, на которые они кладут худое свое платье, саблю, дабы всего того не помочить». «На удивленье людей они ловко переплывают реки», – отмечал и Юрий Крижанич.

Татарские грабительские набеги затрагивали практически все украинские земли. Чаще всего крымцы нападали на прилегающие к степи регионы – Подолье и Киевщину, несколько реже – на Галичину. Они могли доходить вплоть до Львова и Дрогобыча, Киева и Чернигова, Луцка и Острога и даже находящихся на территории современной Польши Санока и Замостья.

За многие десятилетия набегов татары протоптали по Дикому полю настоящие торные дороги, называвшиеся по-татарски «сакмы» – «пути». По ним в основном не шли в поход, когда нужно было таиться и блюсти фактор внезапности, а возвращались из него, везя добычу и гоня ясырь, вытаптывавший траву до голой черной земли. Наиболее известными из таких путей были Муравский, Изюмский и Кальмиусский.

Муравский шлях начинался в крымской степи и пролегал по междуречью Донского и Днепровского водораздела от Перекопа до российской Тулы. От него отходили Кальмиуская и Изюмская сакмы. Первая из них шла вдоль побережья Азовского моря и пересекала реки Кальмиус и Северский Донец неподалеку от того места, где в него впадает река Боровая. Далее путь следовал через Изюмский район к городу Ливны, где соединялся с Муравским. Изюмская сакма проходила через территории современных Харьковской области Украины и Белгородской области Российской Федерации, начинаясь западнее города Оскол.

На Правобережную Украину вел Черный, или Шпаков, шлях, начинавшийся за перекопским перешейком от Керван-Иоль (Караванной дороги) и проходивший через Запорожье к находившемуся в верховьях Ингульца, Ингула, Тясмина Черному лесу, от которого и получил одно из своих названий. Далее шлях поворачивал на запад и разделялся на две части – северную и южною. От этой последней брал свое начало направлявшийся на юг Кучманский шлях, после чего он следовал мимо Умани на Львов, Люблин и далее до Варшавы. Северное ответвление проходило вблизи Корсуня, Богуслава, Лысянки, Жашкова, Тетиева, соединяясь с южным в районе Липовца.

Главными преимуществами татар при грабительском набеге были внезапность нападения и скорость передвижения. Вначале они старались незаметно углубиться в украинские земли, затем становились лагерем – кошем – и рассылали в разные стороны отряды для захвата пленных. Как правило, такие экспедиции отделявшихся от основных сил чамбулов осуществлялись в течение трех-четырех дней, после чего татарское войско, уже отягощенное ясырем и добычей, возвращалось в Крым. Скрытное проникновение летучих отрядов татар хорошо описано Бопланом. Крымцы, по его словам, «расходятся лучеобразно в четыре разные стороны: одни к северу, другие – к югу, остальные – к востоку и западу». После этого «маленький отряд в 100 человек разделяется на три части, по 33 человека в каждом, и продолжает путь, как и раньше, если не встретится какая-либо речка; потом, пройдя около полумили, они начинают снова делиться натрое, по 10 или 11 человек в каждом, и снова разбегаются в стороны… Все эти мелкие отряды в 10 человек разбегаются в поле, но так, чтобы не встретиться на пути. Наконец в назначенный час они собираются для свидания в условленное место. За 12 миль от места отправления, в какой-либо лощине, где есть вода и хорошая трава, ибо там они делают привал… Затем они продолжают путь уже целым корпусом, по дороге берут приступом какой-либо пограничный городок, застигнутый врасплох, грабят села и уходят в степи… Вообще встретить татар довольно трудно, разве как-нибудь случайно, застав их за едой, питьем или ночью во время сна, но и тогда они держатся всегда настороже». Когда же их все же удавалось застать врасплох, они «рассыпаются в разные стороны, как мухи, куда кто может, но, убегая, оборачиваются и пускают из лука стрелу так метко, что на расстоянии 60 или 100 шагов никогда не дают промаха по человеку».

Далее, по словам Боплана, «татары разделяют свою армию на десять или двенадцать отрядов, каждый из которых содержит около тысячи лошадей. Затем они посылают половину своих войск, в составе шести или семи отрядов, направо, на расстояние одной или полутора миль друг от друга; то же самое они устраивают и с другой половиной войска, которая держится на подобном же расстоянии с левой стороны; это делают они для того, чтобы иметь растянутый фронт от 10 до 12 миль. Впереди, на расстоянии около мили, идет сильный сторожевой отряд «добывать языка», чтобы знать, куда вести войско. Благодаря этому татары движутся с полной безопасностью. Так действуют они, описывая дугу и тесно держась друг друга, чтобы иметь возможность всякий раз сойтись, как радиусы, в назначенный день в определенное место сбора, в двух или трех милях от границы. Причина, почему татары идут отдельными отрядами, заключается в боязни, как бы их не открыли казаки, рассеянные в степях в качестве сторожевых пикетов на расстоянии двух-трех миль друг от друга, и не узнали бы точно их числа, потому что, в противном случае, они могут известить лишь о том отряде, который был виден…»

Этому знаменитому благодаря своей карте и описанию Украины французскому инженеру и картографу принадлежит лучшее описание людоловских набегов крымских татар на украинские земли: «Приблизившись к неприятельским пределам на расстояние трех или четырех миль, они делают остановку на два или три дня, в нарочно избранной, по их мнению, достаточно закрытой местности. Тогда они решают дать передышку и отдых своей армии, которая располагается таким образом. Они делят ее на три отряда; две трети должны составлять один корпус, треть же разделена на два отряда, из которых каждый образует крыло, то есть правый и левый фланги. Главный корпус, который на их языке называется кошем, движется плотною массою вместе с крыльями, медленно, но безостановочно, день и ночь, давая лошадям не более одного часу для корму и не причиняя никаких опустошений в стране, пока не проникнут в глубину на 60 или 80 миль. Тогда они начинают поворачивать назад тем же шагом, между тем как крылья, по распоряжению начальника, отделяются и могут бежать каждое в свою сторону от 8 до 12 миль от главного корпуса, но так, что половина направляется вперед, половина же в сторону… Каждое крыло, заключающее от 8 до 10 000 человек, в свою очередь разделяется на 10 или 12 отрядов, каждый из которых может заключать от 500 до 600 татар, которые разбегаются в разные стороны, нападают на деревни, окружая их и устанавливая вокруг по четыре сторожевых поста, поддерживающих большие огни по ночам, боясь, чтобы никто из крестьян не ушел от них, затем грабят, жгут, убивают всех, которые им оказывают сопротивление, берут и уводят в плен тех, которые им сдаются, не только мужчин, женщин и грудных детей, но также скот, лошадей, быков, коров, баранов, коз и пр…Эти крылья вскоре возвращаются с добычей к главному корпусу войска. Как только они прибудут к главному корпусу, от последнего в то же самое время отделяются два другие крыла, числом равные первым; одно из них идет направо, другое – налево; они производят такой же грабеж, как и первые, потом возвращаются, как и прежние, к главному корпусу, а от войска отделяются два свежих крыла, которые производят подобный же грабеж, как и первые; они совершают свои экспедиции так последовательно, что их корпус никогда не уменьшается в числе; он всегда состоит из 2/3 армии, движется шагом, чтобы не утомляться и всегда быть в готовности сразиться с польской армией, если она встретится. Впрочем, в их расчеты не входит такая встреча, напротив, они стараются, насколько можно, избегать неприятеля… ибо они хищники (так должно называть этих татар) и являются не для того, чтобы сражаться, но с целью грабежа и захвата добычи врасплох… Наконец, исколесив и ограбив страну и окончив свои набеги, они возвращаются в пустынные степи, которые простираются от границы в глубь на 30 или 40 миль, и, чувствуя здесь себя в безопасности, делают большой роздых, восстанавливают свои силы, приводят себя в порядок…»

«В течение этого отдыха, – продолжает Боплан, – который продолжается одну неделю, они собирают вместе всю свою добычу, которая состоит из рабов и скота, и разделяют ее между собою. Самое бесчеловечное сердце тронулось бы при виде, как разлучаются муж со своей женой, мать с дочерью, без всякой надежды увидеться когда-нибудь, отправляясь в жалкую неволю к язычникам мусульманам, которые наносят им бесчеловечные оскорбления. Грубость их позволяет им совершать множество самых грязных поступков, как, например, насиловать девушек и женщин в присутствии их отцов и мужей… Наконец, у самых бесчувственных людей дрогнуло бы сердце, слушая крики и песни победителей среди плача и стонов этих несчастных русских, которые плачут с воплями и причитаниями. Итак, эти несчастные разлучаются в разные стороны: одни идут в Константинополь, другие – в Крым, третьи – в Анатолию и так далее».

Последствием грабительских набегов крымских татар стали колоссальные человеческие потери украинских земель Речи Посполитой. В это время именно территория Украины стала главным источником насыщения невольничьих рынков Крыма и Стамбула живым товаром. Событием, положившим начало постоянным набегам крымских татар на украинские земли Великого княжества Литовского, а затем Речи Посполитой, можно считать печально знаменитый погром Киева в 1482 г.

В это время сложился успешный московско-крымский союз, направленный одновременно против грозивших Крымскому ханству остатков Большой Орды («Ахматовых детей») и союзного Большой Орде литовско-польского альянса, возглавлявшегося великим князем Литовским (с 1440 г.) и королем польским (с 1447 г.) Казимиром IV (1440–1492 гг.). К походу на украинские земли крымского хана настойчиво склонял великий князь Московский Иван III. В частности, в марте 1482 г. в Крым прибыл московский посол Михаил Кутузов, которому было приказано оставаться при хане Менгли Герае вплоть до того момента, когда тот не начнет действовать против Казимира IV, причем четко очерчивался район будущих действий: «А как учнет царь (имеется в виду крымский хан) посилати рать свою в Литовскую землю, ино Михайлу говорити царю о том, чтобы… послал рать свою на Подольскую землю или на киевские места».

В итоге в конце лета Менгли Герай, сам заинтересованный в добыче и дополнительно побуждаемый к походу Иваном III, выступил на Киев. Киевский воевода Иван Хоткевич получил известие о приближении неприятеля за четыре дня до подхода войска крымского хана к городу, и «во град збегошася многие люди», однако времени на подготовку обороны было слишком мало. Под защиту киевского замка собрались жители окрестных селений, прибыл туда и печерский игумен с монахами и монастырской казной.

Крымское войско подступило к Киеву 1 сентября 1482 г., причем хан предусмотрительно не стал слишком приближаться к крепостным укреплениям, а тем более – идти на бессмысленный штурм, опасаясь прицельного обстрела из пушек. Обложив город по периметру, он приказал поджечь его с нескольких сторон и дождаться, пока жители побегут из охваченных пламенем домов и укреплений. «И прииде царь (Менгли Герай) под град на день Семена Летопроводца, – писал летописец, – в первый час дни, изряди полки и приступи ко граду, и обступи град вокруг. И Божиим гневом немало не побився, град зажже, и погореша люди все и казны. И мало тех, кои из града выбегоша, и тех поимаша; а посад пожгоша и ближние села». Пылающий Киев пал практически без боя, крымцам достаточно было захватывать в плен убегающих из города погорельцев. По словам Никоновской летописи, Менгли Герай «град взя… и огнем сожже… Полону бесчисленно взя, а землю Киевскую учиниша пусту».

Спалив город дотла, крымский хан вошел на пепелище, где его воины довершили грабежом произведенное огнем опустошение. В полон был захвачен и сам киевский воевода Иван Хоткевич со всей своей семьей. Сам он с дочерью так и умер в татарской неволе, сына же и жену удалось со временем выкупить. Был разграблен собор Святой Софии, часть церковной утвари, из которой Менгли Герай отправил в знак подтверждения союзнических отношений Ивану ІІІ. Источники упоминают высланные им золотые потир (чашу для причастия вином) и дискос (тарелку-поднос для освященного хлеба, использовавшиеся во время богослужений). Московский князь искренне благодарил крымского хана за верность союзному договору и нанесенный королю урон и настаивал на продолжении нападений на украинские земли.

По своим катастрофическим последствиям в истории Киева погром 1482 г. вполне сопоставим с практически полным уничтожением города в 1240 г. во время Батыева нашествия. В синодике Киево-Печерского монастыря, начавшего восстанавливаться некоторое время спустя, упоминается, что предыдущий монастырь «изгорел пленением киевским безбожного царя Менкирея им погаными агаряны; тогда и сию божественную церковь опустошиша, и все святые книги и иконы пожгоша». Следует отметить, что местные церковные интеллектуалы продолжали при этом благосклонно относиться к московским князьям, не подозревая, видимо, об истинной роли Ивана ІІІ в сожжении родного города.

Казимир IV, со своей стороны, приложил немало усилий, чтобы отстроить сожженный Киев и замириться с Менгли Гераем. Для этого он отправил на возобновление города («работу киевскую») маршалка Богдана Саковича, снабдив его значительными ресурсами – сорокатысячным войском и 20 тысячами строителей («топоров»). К хану же было отправлено посольство, предлагавшее считать киевский погром неприятным недоразумением, точнее – «Божим гневом за грехи», который случился словно бы вне зависимости от участия в нем Менгли Герая, и поскорее возобновить мирные отношения: «…што ся тое дело межи нами стало – над Киевом, ино то стало ся Божий гнев за грех, хотя бы и ты, царю, тому помощником не был – однако (все равно) было тому городу гореть и тым людя погибнуть, коли на них Божий гнев пришел. А, с Божее ласки, у нас есть городов и волостей, и людей досить. Ты пак прислал посла и указал речи свои, што с нами хочешь жить по тому, как и отец твой и хочешь нам прислать сына своего – ино коли твой сын будет у нас, тогды будем за одно».

Страусиная политика Казимира мало помогла ему – после киевского погрома набеги крымцев на украинские земли стали практически ежегодными. Захватывая многочисленный ясырь, сжигая села и города, татары грозили порой дойти до Кракова. В конце XV – начале XVI в. не проходило и года без вторжений татарских войск на Подолье, в Поднепровье, на Волынь, в Галичину, Малую Польшу, Беларусь и даже далекую Литву. Показательна уже хронология лишь наиболее значительных набегов этого времени, не учитывающая средних и малых чапулов и беш-башей, случавшихся постоянно: 1485–1487 гг. – Подолье, 1488 г. – Киевщина и Малая Польша, 1490 г. – Волынь и Галичина, 1493 г. – Киевщина, 1494 г. – Подолье и Волынь, 1496 г. – Волынь, 1497 г. – Волынь, Киевское Полесье, Брацлавщина, 1498 г. – Галичина, Подгорье, Подолье, 1499 г. – Белзское воеводство, Подолье, Брацлавщина, 1500 г. – Берестейщина, Киевщина, Волынь, Галичина, Малая Польша, 1502 г. – Волынь, Берестейщина, Галичина, Малая Польша, Покутье, 1503 г. – Чернигово-Сиверщина, Полесье, Подолье, Покутье, 1505 г. – Беларусь, Литва, Берестейщина, Подолье, Галичина.

Набеги продолжались и дальше, и не удивительно, что вследствие их значительная полоса пограничных с Диким полем земель практически обезлюдела. Знаменитый украинский историк Михаил Грушевский писал по этому поводу: «Ни печенежский погром, ни половецкая гроза ХІ в., ни походы Бату не охватывали такой громадной территории, не сравнивались по своей интенсивности с катастрофическими разрушительными последствиями сей новой грозы… Трудно даже представить себе всю глубину несчастья, в которое погрузились украинские земли, и всю срамоту беспомощности государственных факторов против него». Приводимый Михалоном Литвиным вопрос одного из жителей Крыма о том, остались ли в той земле, откуда угнали стольких пленников, еще хоть какие-то люди, отнюдь не выглядит в данном контексте риторической гиперболой.

После киевского погрома крымцы, которые и до этого уже полвека осуществляли набеги за невольниками в Украину, по их же словам, попросту перестали даже выходить оттуда. Набеги за ясырем стали постоянной составляющей повседневной жизни татар. На украинские земли с 1450 г. по 1556 г. было осуществлено 86 больших походов, не считая малых набегов. Следующая волна крупных набегов пришлась на 1620—1630-е гг. (около полусотни набегов) и затем на 1663–1687 гг. – трагическую в украинской истории эпоху Руины, когда была полностью опустошена вся Правобережная Украина от Днепра до Днестра. Последний же поход во главе с ханом Крымом Гераем произошел в 1768–1769 гг. с связи с началом российско-турецкой войны 1768–1774 гг.

Близость и доступность украинских земель делала их приоритетным объектом для нападения. Это хорошо понимали в Москве. Интересно отметить, что в апреле 1518 г., в момент, когда Крымское ханство поменяло союз с московитами на союз с литовцами и поляками, московские послы отмечали вероятность похода на Москву как крайне невысокую, поскольку подданным крымского хана привычнее, удобнее и выгоднее был ограбить литовские или валашские «украйны», чем отправляться в столь далекий поход.

Захваты пленных и грабежи сопровождались жестокими зверствами, чинившимися татарами, невзирая на пол, возраст, социальный статус пленников. О зверствах татар Аали-эфенди писал: «То, чего они не могут унести с собой из съестного ли, или из одежного, или из утвари, не исключая и постоянных жилищ человеческих, они предают пламени и пепел развеивают по ветру. Распарывать, по умерщвлении, утробы чреватых женщин и живьем вытаскивать находящийся внутри плод, а также убивать с разными мучительствами – это также старинный их обычай». По словам Эвлии Челеби, татарский народ был для неверных гяуров словно чума, ибо никогда не испытывал жалости к неприятелям, выкашивая их, словно «армия морового поветрия».

Вековые страдания народа отразились в фольклоре, многочисленных скорбных песнях XV–XVII вв., в которых описываются терзания угоняемых в плен невольников. Одна из наиболее известных из них – знаменитая «За річкою вогні горять» («За рекой огни горят»), записанная в 1860-е гг. в с. Грузское Бышевского района Киевской области, заслуживает того, чтобы привести ее текст полностью в украинском оригинале и в переводе на русский язык:



Оригинал

За річкою вогні горять, Там татари полон ділять. Село наше запалили І багатство розграбили. Стару неньку зарубали. А миленьку в полон взяли. А в долині бубни гудуть, Бо на заріз людей ведуть: Коло шиї аркан в’ється, І по ногах ланцюг б’ється. А я, бідний, з діточками Піду лісом стежечками, – Нехай йому із водою… Ось-ось чайка наді мною.



Перевод

За рекой огни горят. Там татары полон делят. Село наше подожгли И богатство разграбили. Старую матушку зарубили, А милую в плен захватили. А в долине бубны гудут, Потому что на резню людей ведут: Возле шеи аркан вьется, И по ногам цепь бьется. А я, бедный, с детками Пойду лесом тропинками, – Пусть ему за водою… Вот-вот чайка надо мною.



Нужно, впрочем, учитывать при этом, что ясырем торговали не только татары, но также запорожские и донские казаки, захватывавшие в плен мусульман во время своих вылазок в Крым и северопричерноморские степи. Обиды, чинимые крымцами и казаками, были взаимными, и найти первого виноватого представлялось уже невозможным – очередной поход на казацких чайках был ответом на предшествовавший татарский набег, а крымцы, в свою очередь, осуществляли новое вторжение, и за казацкую удаль и грабеж где-нибудь на Гёзлевском рынке расплачивались жизнью, свободой и имуществом крестьяне подо Львовом и Тернополем.

Были, конечно, и примеры удачных операций по противодействию татарским набегам. Особенно прославился ими гетман Константин Иванович Острожский (ок. 1460–1530), который использовал против крымцев тактику нападения на них во время привала, когда отяжелевшее и медленно двигавшееся из-за добычи татарское войско было особенно уязвимо. Вот как описывает применявшуюся им тактику Эрих Лясота: «Константин множество раз разбивал татар; при этом он не выступал им навстречу, когда они ватагой шли грабить, а преследовал обремененных добычей. Когда они добирались до места, в котором, как они полагали, можно, ничего не опасаясь за дальностью расстояния, перевести дух и отдохнуть, – а это место бывало ему известно, – он решал напасть на них и приказывал своим воинам заготовить для себя пищу этой ночью, ибо на следующую он не позволит им разводить больших огней. Итак, проведя в пути весь следующий день, Константин, когда татары, не видя ночью никаких огней и полагая, что враги или повернули назад или разошлись, отпускали лошадей пастись, резали (скот) и пировали, а затем предавались сну, с первыми лучами солнца нападал на них и учинял им полный разгром».

Одно из наиболее сокрушительных поражений крымские татары потерпели 28 апреля 1512 г. под Лопушной (у Вишневца на Волыни), когда шеститысячный литовско-польский отряд разгромил вчетверо большие силы Менгли Герая, освободив 16 тысяч пленников. А во время еще одной знаменитой битвы при реке Ольшанице (между Киевом и Черкассами) 5 февраля 1527 г. князь Константин нанес поражение татарскому войску, всемеро превосходившему литовские силы в количественном отношении, и отбил 40-тысячный полон.

Впрочем, эти отдельные громкие победы не в силах были остановить грабительские набеги крымских татар. Ведь, даже освобождая ясырь, победители не могли восстановить разрушенное татарами и тем более воскресить убитых – это все при тактике Константина Острожского попадало в категорию невосполнимых потерь. Да и случались столь внушительные победы редко, тогда как нападения крупных и мелких татарских отрядов на пограничные земли стали практически повседневной практикой.

В связи с этим населению пограничья, этого великого фронтира между степными кочевниками и оседлыми земледельцами, приходилось самостоятельно приспосабливаться и вырабатывать эффективные формы защиты от набегов и борьбы с татарами. Классическим стал описанный Эрихом Лясотой украинский крестьянин, который, «идя на работу, имел при себе ружье на плече и саблю или тесак на боку». Ответом на набеги крымцев стало появление знаменитого украинского запорожского казачества, самоорганизованного и действовавшего независимо от правительства Литвы и Польши. При этом короли и князья не только не помогали, но, наоборот, не одобряли и даже пытались активно противодействовать «казакованию». Как писал Михаил Грушевский, «украинская народная самооборона не встречала ни помощи, ни сочувствия в правительственных сферах».

При этом украинским казакам приходилось противостоять сильному, хорошо обученному, дисциплинированному и высокомотивированному противнику. Татары не соблюдали правил ведения войны в соответствии с принятыми и практиковавшимися в то время в Европе тактикой и стратегией военного искусства. Они прекрасно осознавали специфику и возможности своего войска, в том числе и его слабые стороны, и всячески избегали боевых действий в заведомо невыгодных для себя условиях. Именно это вполне разумное поведение европейцы объясняли тем, что крымцы якобы «избегают правильной войны». Однако «правильной» привычная в Европе война была лишь в европейских условиях, в степи же действовали иные правила, с которыми поведение крымских воинов согласовывалось как нельзя лучше.

Пристальное внимание уделяли татары разведке, призванной проложить оптимальный маршрут движения, избежать возможных засад либо нежелательного столкновения с превосходящими силами неприятеля. Разведчики высылались в одиночку либо небольшими разъездами как перед началом военной кампании, так и во время движения по нейтральной либо вражеской территории. Наиболее подготовленные воины становились лазутчиками, заданием которых было в одиночку проникнуть на вражескую территорию, выведать обстановку и выбрать оптимальные пути для передвижения, а затем, став проводниками, провести по ним все войско. Так, Гийом Лавассер де Боплан писал: «Вечером, останавливаясь лагерем, они по той же причине не раскладывают огней, посылают вперед разведчиков, чтобы “добыть языка” от своих неприятелей, причем они прибегают ко всякого рода искусству и хитрости, чтобы застать неприятеля врасплох».

Во время боя крымцы, «быстрые, как ветер, охотники на неприятелей», практиковали ряд приемов, обусловленных характером их войска – высокомобильной конницы, вооружения – легкого метательного (лук и стрелы) и холодного ближнего боя, доспеха – легкго кожаного либо и вовсе отсутствовавшего, а также особенностями боевых действий в степи, на открытой, во многих случаях хорошо просматриваемой равнине. Действительно, боестолкновение с более многочисленным, лучше вооруженным и экипированным неприятелем и/или же в стесненных условиях лесных массивов, болот, горных ущелий – одним словом там, где нельзя было легко и быстро маневрировать коннице, были для крымцев неприемлемы. Блез де Виженер со знанием дела писал, что «ни осады, ни обороны замков у них (татар) не бывает и в помине. Если удается заманить их из степи (где они чрезвычайно опасны вследствие своей многочисленности и боевых приемов) в места тесные и закрытые, тогда не трудно уже покончить с ними». Вот именно для того, чтобы избежать попадания в невыгодные для себя условия, татары старались избегать навязанного боя там, где не могли воспользоваться важнейшим из своих тактических преимуществ – быстротой передвижения, обеспечивавшей молниеносное маневрирование.

Существовал ряд тактических приемов, обычно применявшихся татарами в бою. Сигналом к началу атаки был бой тулумбасов – разного размера боевых походных барабанов, самые маленькие из которых можно было во время похода крепить к седлу, извлекая из них звук ударами рокояти кнута или плети-канчука по кожаной мембране. Громкие, похожие на пушечные выстрелы удары в крупные, глухо звучавшие барабаны вместе с гулом меньших тулумбасов, трескотней бубнов и воинственными возгласами татар были настоящей психологической атакой, внушавшей страх и сеявшей панику в рядах неприятеля.

Сохранилось немало свидетельств о значении психологического воздействия на врага громкого шума и использовании ударных инструментом с этой целью уже монгольским войском, традиции которого сохранили и приумножили, взяв на вооружение тактические приемы и стратегические хитрости своих предков, и крымские татары. Так, Сейид Мухаммед Риза сообщает о взятии неприступной крымской крепости Кырк-Йера (Чуфут-Кале) младшим братом знаменитого Батыя Шибаном следующим образом: «В прежние времена непохвальный народ племен Могульских, называемый Ас, вследствие полной своей уверенности в неприступности замка проявлял непокорность и сопротивление крымским ханам. Один из потомков Чингисхановых, Шейбек-хан, напрягал все усилия, чтобы осадить и стеснить его, но не в состоянии был завоевать и покорить его. Тогда один из эмиров племени Яшлау, сметливый человек, подал блестящую мысль вооружиться новым и крепким оружием изречения “Война – хитрость”. Он велел собрать все, сколько было в ханском лагере, барабаны, дудки и вообще все музыкальные инструменты, а также тазы, горшки и прочую посуду и колотить в них в течение трех дней и ночей. По поговорке: “Таз упал с крыши”, произведенный шум, точно светопреставление, ошеломил и привел в остолбенение жителей крепости. Они думали, что уже происходит атака и с оружием в руках трое суток не спали: все караулили в указанных им местах, стоя на ногах, словно кладбищенские надгробные памятники. Когда у них не стало мочи, на четвертый день они все поневоле мертвецки заснули. Хитрый мирза, воспользовавшись этим случаем, развернул свое победоносное знамя и со своими приверженцами, именитыми татарами, произвел атаку. Скверные гяуры спали и не чуяли нападения татар, которые без боя и сражения овладели ключами означенной крепости».

Выступление татарского войска из лагеря происходило лишь после того, как выдвигался сам командир. За ним следовали подчинявшиеся ему военачальники, а потом – уже и все воины. Перед атакой передняя часть войска развертывалась в лаву – кавалерийский боевой порядок для нанесения, если это было возможно, первого удара по боевым порядкам противника и дальнейшего преследования врага, в том случае, если он побежит, всей массой конницы. Впрочем, так атаковать врага можно было лишь тогда, когда он не был построен в боевые порядки, находился на марше и не ожидал удара. Чаще передовые отряды татарской конницы использовались для летучей разведки боем и отвлекающего маневра, пока основные силы перегруппировывались для охвата противника с флангов и обстрела из луков с дальних и ближних дистанций, избегая при этом прямого рукопашного боестолкновения или попадания под ружейный либо артиллерийский огонь врага. Эвлия Челеби в «Книге Путешествий» отмечал: «Татарский народ не умеет стрелять из ружей. Ружей они боятся. Если где-нибудь есть ружья, они говорят: “Мылтык коп” (“много ружей”), – и туда не идут. Татарский народ называет ружье – мылтык».

Во время боя татары обычно старались обойти левое крыло врага, потому что так было удобнее пускать в него стрелы. Часто использовался прием ложного отступления, когда татары, ловко пуская в погнавшегося за ними неприятеля стрелы, отступали по центру, одновременно охватывая противника с флангов. Когда же он втягивался в этот своего рода мешок, поливали его со всех сторон ливнем стрел. Затем, в зависимости от размеров вражеского войска и собственного числа либо бросались врассыпную и уходили с поля боя, нанеся врагу существенный урон, либо окружали и добивали противника, или же обращали его в бегство, преследовали, истребляли и брали в плен. Собственное же бегство татарского войска с поля боя никоим образом не осуждалось и не считалось трусостью. Расхожая присказка о том, что татарам все едино: что наступать – бежать, что отступать – бежать, оказывается, если учитывать особенности тактики татарского войска, имеет глубокие исторические корни.

Как видим, татары старались с максимальной результативностью использовать сильные стороны своего войска: скорость, маневренность, массированную стрельбу из луков – практически прямой наводкой в случае близкого схождения с неприятелем либо навесную при обстреле с большой дистанции, оставаясь при этом вне зоны досягаемости выстрела из ручного огнестрельного оружия вражеских пехотинцев. Именно крымцы владели во время боестолкновений инициативой, навязывали противнику свое видение и рисунок боя. И если они не допускали ошибок, то победить их было крайне сложно.

Так, например, осенью 1578 г. иранцы потерпели сокрушительное поражение от крымского войска, только что прибывшего по приглашению султана на закавказский театр военных действий. Татарам удалось почти полностью уничтожить 25-тысячный отряд кызылбашей. Битва была столь грандиозной, что, по словам османских авторов, такой сечи «не видали даже глаза ангелов небесных». Наученные горьким опытом жестокого поражения, персы провели тщательно подготовленную и спланированную операцию, завершившуюся разгромом крымцев. Кызылбаши навязали крымцам бой в крайне невыгодных для тех условиях – под проливным осенним дождем, который заливал крымским воинам глаза, и им сложно было прицелиться, копыта татарских лошадей скользили и вязли в размокшей земле, оперение стрел намокло, и они теряли энергию под ударами хлестких плетей дождевой воды.

В итоге тотального разгрома татар персы даже захватили в плен возглавлявшего татарское войско калгу Адиля Герая, трагическая судьба которого стала затем основой для многочисленных турецких литературных произведений. Дело в том, что к захваченному пленнику воспылала страстью властная и жестокая Хайр-ун-Ниса, жена тогдашнего полуслепого правителя Ирана шаха Мухаммеда Худабенди, заправлявшая государственными делами за спиной немощного мужа. Когда ее связь с пленником открылась, натерпевшиеся от мегеры эмиры с радостью использовали супружескую измену как отличный предлог избавиться от нее и даже сам шах оказался бессилен спасти неверную жену от удушения в гареме. Когда же они отправились за Адилем Гераем, то крымский калга отчаянно защищался, расправившись в жестоком сабельном бою с семерыми нападавшими, однако был убит ружейным выстрелом.

Как справедливо замечал Гийом де Боплан, в войне с татарами побеждал не более сильный, а более хитрый. В случае же столкновения с превосходящими силами противника либо при невыгодных для себя условиях татары попросту покидали поле боя и быстро отходили. Преследовать их при этом было практически невозможно и бессмысленно, поскольку догнать и навязать им бой не получалось, а во время погони-бегства крымские лучники наносили существенный урон своим преследователям.

Лучше всего боевая тактика татар описана Симеоном Герберштейном: «Они очень смело вступают в битву с врагом издали; это однако ж бывает непродолжительно: они обращаются в притворное бегство и, улучая удобную минуту, пускают стрелы назад в преследующих неприятелей, потом, внезапно повернув коней, снова делают нападение на рассыпанные ряды врагов. Когда им доводится сражаться на открытом поле и неприятель находится на расстоянии полета копья, то они вступают в битву не стройными рядами, а кружатся около неприятельского войска, обхватывая его со всех сторон, чтобы вернее и свободнее метать в него копья. Они наступают и удаляются в удивительном порядке… Этот род сражения по своему сходству с танцами называется у них пляской…»

Блез де Виженер так писал о боевой тактике татар: «Они никогда не употребляют копий, потому не встречают неприятеля лицом к лицу, сомкнутым строем и в боевом порядке, а только беспрерывно нападают и отступают. То вдруг яростно и неудержимо набрасываются на неприятеля, затем также внезапно обращаются в бегство, и это их самый опасный прием; таковы были древние парфяне, от которых татары вероятно позаимствовали некогда эту хитрость. Затем они тотчас же снова смыкают свои ряды и стараются как можно теснее окружить и оцепить неприятеля, оставляя всегда свободный проход для тех, которые продолжают тревожить его своими атаками. Во всем этом они наблюдают величайший порядок, и к этому сводится их военная хитрость и дисциплина. Если раз удастся остановить их или смешать ряды, то нет уже никакой возможности восстановить порядок, и татары бегут сломя голову. Зато, когда перевес на их стороне, они быстрым, усиленным движением решают битву, и тогда побежденные должны приготовиться ко всевозможным жестокостям, какие только можно вообразить».

Дортелли д’Асколли также отмечал, что «в открытые военные действия с противником татары вступают только в случае своего явного численного превосходства. Если же чувствуют силу противника, то стараются избежать сражения. Сражение признают в открытом поле, избегают идти на осаду крепостей, так как у них нет осадной техники, что не дает возможности вести правильную осаду. Участвуя в военных действиях с союзническими целями, часто вероломно нарушают соглашения, переходя на сторону противника, если тот прельстит их богатыми дарами. Ханы имеют обыкновение предлагать свои услуги другим государствам, суля им золотые горы, лишь бы самим получить от них какой-нибудь подарок».

Наконец, свои впечатления о боевой тактике татар выразил и Юрий Крижанич: «Они бьются нестройными рядами, наподобие воронов врассыпную налетают с разных сторон и в разные стороны разлетаются; таким способом нападения они утомляют своего неприятеля и приводят в расстройство его ряды. Если татары убегают, никто их не догонит, а если преследуют, никто от них не уйдет… По причине быстроты они имеют в своей власти и место, и время битвы: коли окажется удобное место, побьются; коли нет такого места, отступят дальше. И та еще выгода есть в этом беспорядочном и нестройном способе биться, что неприятель их не знает, взаправду они или с умыслом убегают; но сами они не пугаются, когда видят своих товарищей убегающими».

А вот как, по описанию все того же Юрия Крижанича, воевали татары с более сильным противником – тяжелой немецкой пехотой, вооруженной качественным огнестрельным оружием: «А с немцами татары воюют следующим образом. Они знают, что немцы сильны, что, благодаря огнестрельному оборонительному оружию и правильному строю, они не одолимы в открытом бою; но они также знают, что немцы тяжелы на подъем и медленны в движении; посему, видя немцев, расположившихся в укрепленном лагере или стоящих в поле стройными рядами, они не подступают к ним близко, но издалека со всех сторон начинают окружать их точно кольцом и стерегут их, а все, что есть в окрестности, сожгут, истребят, испортят, так что, когда немцы пойдут куда-нибудь, то ничего не найдут годного к продовольствию, и таким образом, когда они будут изнурены лишеньями и упадут духом, татары нападают на них, почти как уже на полуживых, и легко одолевают. Итак, мы видим, что пехота с ее тяжелым строем ничего не успевает в поле против татар, не может действовать против них к одолению и погрому; она оказывается там годна только для обороны, и то не долгой».

Очевидно, что для проведения сложных маневров под вражеским обстрелом татарам нужна была высокая слаженность боевых порядков, незаурядная выучка и железная дисциплина как рядовых воинов, так и командиров всех уровней – от десятника он-баши до командовавшего десятитысячным корпусом тумен-баши. Отход, перестроение и смена атакующих отрядов были непростой задачей, решать которую на пересеченной местности могла лишь действительно высокообученная и дисциплинированная армия. Железную дисциплину татар, их слаженное взаимодействие и беспрекословное подчинение командирам подчеркивали многие современники.

При боевых же действиях против вооруженных сил противника, знакомого с огнестрельным оружием еще в меньшей мере, чем они сами, крымцы могли использовать и более сложную тактику, комбинируя взаимодействие конницы, посаженной на возы пехоты, укреплявшейся в огороженном возами походном лагере, и артиллерии. Крымские татары, особенно со второй четверти XVI в., заимствовали классический османский боевой порядок «Дестур-и-Руми» – табор-вагенбург из повозок – «зарбузан арабалары» с фальконетами – «зарбузан» и стрелками-тюфенгчи на борту, аналогичный знаменитому табору гуситов и украинских казаков. Конечно, такие повозки были гораздо более медленными по сравнению с быстрой татарской конницей, однако при этом достаточно мобильными, чтобы не отставать от идущей шагом кавалерии. Их можно считать развитием идеи римского установленного на колеса передвижного метательного орудия – карробалисты, использовавшегося в том числе и в Крыму, и прообразом знаменитых летучих тачанок батьки Махно с пулеметами системы Максима.

Уже Мартин Броневский в «Описании Татарии» отмечал, что хан «берет с собою в поход несколько небольших пушек». Походный укрепленный лагерь с артиллерией и пехотинцами-стрелками успешно применялся ханом Сахибом Гераем против черкесов и ногаев уже в середине XVI в. Интересна оброненная по этому поводу фраза одного из черкесских князей, когда он узнал о готовящемся походе крымцев на черкесов в 1551 г.: «Хан, говорят, идет грабить нас… Он силен своими пушками, а мои пушки и пищали – крутые горы и быстрые кони…» Такая самоуверенность черкесского военачальника была, впрочем, малооправданной – и черкесы, и ногаи неизменно проигрывали крымским татарам, использовавшим против их легковооруженной конницы свою кавалерию, пехоту и пушки. Так было во время похода крымцев на черкесов в 1545 г., при захвате Астрахани в 1546 г., при отражении набега ногаев на Крым в 1548 г.

При этом против более опытных в артиллерийском деле и имевших лучшую выучку многочисленных пехотинцев Московского царства, Речи Посполитой и украинских казаков крымские татары использовали артиллерию и табор редко, а когда и делали это, то неизменно терпели неудачи. Так происходило в 1541-м и 1552 г. В последнем случае имевший 18 полевых артиллерийских орудий крымский хан потерял их все во время неудачной осады Тулы. Соревноваться в развитии и применении этих родов войск с более развитыми оседлыми государствами кочевники не могли.

Турки-османы, прекрасно знавшие сильные и слабые стороны крымского войска, никогда не рассчитывали на артиллерию и пехоту крымцев, используя их как высокомобильную легковооруженную кавалерию для проведения разведки боем, изматывания сил противника в мелких стычках, опустошения вражеской территории и дезорганизации неприятельских коммуникаций и системы снабжения. В этом деле обоз и табор с возами были только помехой и, видимо, во многом в связи с этим начиная со второй половины XVI в. ставка в крымско-татарском войске окончательно была сделана на использование традиционных преимуществ – скорости передвижения на марше и маневренности в бою, изматывания противника при одновременном избегании рукопашной схватки, пока враг не начинал беспорядочно отступать, а еще лучше – бросался сломя голову в паническое бегство. Уж тут быстрая, как ветер, свора охотников на неприятеля имела возможность проявить свои лучшие боевые качества.

Османские султаны имели право по своему усмотрению требовать участия крымского контингента в своих военных кампаниях. С этой целью ханам присылалось официальное приглашение, бывшее, по сути, прямым приказом, ведь крымский хан, отказавшийся идти в военный поход лично либо хотя бы прислать отряд под командованием калги, неминуемо оказывался под угрозой смещения. В связи с этим даже в тех случаях, когда хан не мог отправиться в поход сам или выставить полноценный военный отряд, он предпочитал отправить хоть какие-то военные силы.

Татарское войско, отправлявшееся на помощь турецкой армии, должно было в определенный султаном день прибыть в Ковшаны, находившиеся неподалеку от Бендер. Пришедшего на помощь османам хана с почетом встречали, одаривали богатыми подарками и приглашали к почетному участию во всех военных советах. Привлекали татарскую конницу и к участию в войнах Османской империи против Ирана (с 1578 г.), причем в этом случае ее к театру военных действий могли перевозить по морю. Впервые участие войска крымцев в турецкой военной кампании имело место во время приглашения Менгли Герая участвовать в завоевании Ак-Кермана в 1484 г.

В дальнейшем в иранских походах обычно принимали участие до 40–50 тысяч воинов во главе с калгой или нурэддином. Из ханов, которые лично участвовали в иранских военных кампаниях Турции, особенно часто отличались Гази Герай (правил дважды между 1588-м и 1608 г.), Джанибек Герай (правил трижды между 1610-м и 1635 г.) и Селим Герай (1743–1748 гг.). Действия татарского войска обходились турецкой казне дешево и были достаточно эффективны с военной точки зрения, поскольку позволяли османам удерживать за собой стратегическую инициативу. В целом война на Закавказье напоминала сезонные нападения – все те же татарские грабительские набеги – и крупные сражения случались здесь сравнительно редко.

На европейском театре военных действий татары не единожды отличились во время так называемой «Долгой» (тринадцатилетней) войны Османов с Габсбургами (1593–1606 гг.), хотя привлекались турками к войнам на Балканах и раньше, и позднее. Татарское войско в это время традиционно использовалось турками для рейдов в глубокие тылы противника, разрушения его коммуникаций, террора местного населения и добывания провианта для основных сил: во время грабительских рейдов крымцы захватывали у местного населения скот и продукты и продавали их туркам. Они также оставались в Венгрии на зимовку, чтобы опустошить страну и снабдить гарнизоны местных турецких пограничных крепостей (Буда, Дьер, Канижа, Секешфехервар, Темешоара) награбленным продовольствием. Зимовать оставались в основном небольшие татарские кочевые курени, тогда как значительные силы крымцев зазимовали лишь четырежды – в 1594–1595 гг., когда на зиму остались 10 тысяч ногайцев, основные силы ушли в Крым), и в 1598–1599 гг., 1602–1603 гг., 1604–1605 гг., когда на зимовку оставалось практически все крымское войско, да еще и в первые два раза – во главе с самим ханом.

В большинстве случаев татарским войском в это время командовал сам тогдашний крымский хан Гази Герай (1588–1608 гг.), выдающийся полководец, прозванный современниками «Бора» – «Буря» – в честь сурового и неудержимого в своем леденящем напоре северного бурана, считавшегося в Северном Причерноморье страшным стихийным бедствием. Помимо общей дезорганизации сил противника и добычи продовольствия, задачей татарских войск, в особенности во время зимовок всего корпуса, было проведение постоянных беспокоящих рейдов по тылам венгров с целью общего истощения сил их армии. Прославился крымский хан, имевший большой боевой опыт, при организации переправ через реки, а также в сражении с мобильными австрийскими «таборами» и даже в столь нетипичном для татар взятии крепостей.

В итоге успешных боевых действий и дипломатических контактов Гази Гераю удалось существенно усилить как собственные позиции во власти – двадцатилетнее правление тому свидетельством, так и позиции Крымского ханства по отношению к Трансильвании и Валахии, приобретя существенный вес как политический игрок в этом регионе. Благодаря частой смене воевод и помощи трансильванским князьям Гази Герай стал важным элементом местного непростого политического ландшафта, с которым приходилось считаться и османам, причислившим Валахию к своим владениям.

О том, насколько неохотно иногда отправлялись крымцы в поход по приказу турецкого султана и как сам хан был бессилен заставить беков и мурз собрать своих людей, пишет Мухаммед Герай: «Когда со стороны османлы последует приглашение на войну, хан, кое-как выпрашивая у беков, отряжал скольких-нибудь вроде птичников, то есть поденщиков и рабочих. Если тысячи три человек было, то, боясь османлы, доносил, что послано тридцать тысяч человек отборного войска. Да и большинство тех-то воинов были не татаре, а кто домашки, то есть от рабов родившиеся рабы; кто разбойники, которые, совершив преступление, бежали из владений отоманских, пришли в Крым и переоделись татарами; кто черкесы, кто русские и молдаване. Среди подобного разновидного сброда много ли таких, которые видели сражение?! Не найдется и одного из тысячи. Что можно поделать с таким войском, которое ни на что не способно, кроме бегства с поля битвы и грабительства?!»

Сетования крымского историка, впрочем, явно специально всячески выпячивают недостатки крымского войска, показывая его исключительно в крайне невыгодном для него свете. На самом же деле общество и государство крымцев были как нельзя лучше организованы для войны и стремительных военных походов. Как можно было видеть из всего предыдущего описания, крымским татарам удалось создать эффективную военную машину, которая вплоть до начала XVIII в. представляла серьезную угрозу для своих соседей. И лишь масштабные геополитические изменения, ускоренная модернизация экономики Российской империи и завершение «пороховой революции», в результате которой появилось эффективное огнестрельное оружие, позволили вооруженному дымным ружьем и громогласными пушками медленному, но упорному пехотинцу выбить из седла быстрого горделивого крымского всадника с его традиционным тугим луком, меткой стрелой и вострой саблей.

 

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.