logo
 

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

 

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

…московский пахарь, раб мой! Да будет тебе ведомо, что мы намерены были, разграбив твои земли, схватить тебя самого, запрячь в соху и заставить тебя сеять золу. Как мои предки поступали с твоими прадедами, так и я хотел поступить с тобою, даже еще более оказать тебе внимания: я, заковав тебе ноги в колодки, велел бы тебе копать отхожие места. Я бы показал твое значение и сделал бы тебя посмешищем целому миру.

Крымский хан Сахиб І Герай (1532–1550 гг.) великому князю Московскому Ивану IV Грозному (1533–1584 гг.)

Я пришел на тебя, сжег твой город, хотел твоего венца и головы, но ты не пришел и не встал против нас, а еще хвалишься, что «Я, дескать, московский государь»! Если б были в тебе стыд и мощь – то ты бы пришел и стоял против нас. Захочешь быть с нами в дружбе – отдай наш юрт, Казань и Хаджи-Тархан.

Крымский хан Девлет Герай (1551–1577 гг.) великому князю Московскому Ивану IV Грозному

Московщина состояла из великороссиян… и возвысился над всеми великороссиянами царь московский, а возвысился он, кланяясь татарам, и ноги целовал хану татарскому – бусурману, чтоб помогал ему держать в неключимой неволе христианский народ великороссийский.

Книга бытия украинского народа, конец 1845-го—1846 г.

После разгрома в начале XVI в. последних поистине жалких остатков Большой Орды и окончательного превращения Крымского улуса в самостоятельное государство – Крымский Юрт, или Крымское ханство, местные правители уверенно заявили о своих правах на все золотоордынское наследие. Это вылилось в кровопролитное продолжение борьбы с Астраханским ханством, которое полвека спустя, в 1556 г., покорит московский царь Иван IV Грозный, и относительно успешные попытки поставить в зависимое положение от Крыма Казанское ханство, где одно время удалось утвердить не просто союзного крымцам правителя, но родственника и прямого ставленника Менгли Герая. Впрочем, и Казань была к середине XVI в. существенно ослаблена, а в 1552 г. завоевана Иваном Грозным.

Главным же соперником Крымского ханства в борьбе за наследие Золотой Орды стали не родственные этнически татары Казанского и Астраханского ханств, а московиты, заявившие и воплощавшие в жизнь последовательную политическую программу «собирания русских земель» вокруг Москвы. Она была направлена как против уже названных татарских ханств на юго-востоке, так и против Великого княжества Литовского на западе, и в том и в другом направлении неизбежно входя во взаимодействие с политикой Крымского ханства. При этом, с точки зрения Крымского Юрта, ныне уже Великого Улуса («Улуг Улус»), и Казанское, и Астраханское ханства и, на что особо следует обратить внимание, Великое княжество Московское были обычными рядовыми провинциями. Нам, привыкшим смотреть на события того времени из победившей в итоге Москвы, это может показаться странным, но взгляд из Крыма того времени был именно таким, и, что самое важное, московские князья были во многом заложниками не только современной им политической ситуации, но и современного им политического мировоззрения.

Крымский хан Менгли Герай изначально, на рубеже XV–XVI вв., действовавший в союзе с Москвой против остатков Большой Орды и Великого княжества Литовского, очень скоро, уже к концу первого десятилетия XVI в., приступает к пересмотру союзнических отношений с Великим княжеством Московским. Действительно, после ликвидации Большой Орды, захвата ее тронного шатра и инкорпорации последышей в свой состав Крым не только получил право считаться главным, великим Юртом среди продолжавших существовать татарских государств, но и потерял всякий стимул поддерживать союзнические отношения с московитами. Отныне хан заявлял о своем верховном по отношению к московскому князю и впоследствии царю статусе и требовал выплаты традиционной дани – поминок. Международная ситуация, вызвавшая к жизни крымско-московский союз, впоследствии никогда не повторялась, и отныне Москва и Крым противостояли друг другу как откровенно враждебные государства. При этом именно Москву крымцы прозорливо выделили как наиболее опасного противника на международной арене, обоснованно опасаясь ее больше, нежели Великого княжества Литовского и возникшей со временем Речи Посполитой. Принудить московского правителя к повиновению можно было только силой, за чем у крымских ханов дело не стало – лишь за первую половину XVI в. на московские земли было совершено 43 крупных набега, а за вторую – уже 48.

Активизация военной деятельности Крымского ханства в направлении московских владений припадает на 1507 г., когда в конце июля «пришла весть к великому князю Василию Ивановичу всея Руси, что идут многие люди татары на поле, а чают их приход на украину (так назывались пограничные, порубежные земли княжества, выходившие своими открытыми для вторжения просторами к Дикому полю), на Белев и Белевские места и на Одоевские и на Козельские места». Князь направил против агрессора московских воевод Ивана Хомского и Константина Ушатого и «там велел быть с воеводами князю Василию Одоевскому, да князю Ивану Михайловичу Воротынскому, да наместнику козельскому князю Александру Стригину». Предотвратить набег все же не удалось – пока неповоротливое московское войско добралось лишь до Воротынска, поступило известие, что татары уже покинули русские пределы: «пришла весть к ним, что татары многие люди взяв на украине много полону, прочь пошли». Впрочем, значительная добыча существенно замедлила передвижение татарского войска, что дало русским полкам возможность догнать их и разгромить. Как сообщают источники, «пошли за ними на поле в погоню и догнали их на Оке, многих татар избили, а иных живых поймали, а полон весь назад возвратили, и гоняли их до реки до Рыбницы месяца августа в 9 день». Захваченные живьем пленные сообщили, что «приходили на украину крымские татары Зянь-Сеит мурза, Янкуратов сын, с товарищами».

Как видим, первая серьезная проба сил на московском направлении оказалась для Крымского ханства неудачной, однако Менгли Герай не переставал планировать дальнейшие походы. Литовские источники сообщают, что крымский хан «сына своего Магмет-Гирея салтана в головах и иных сыновей своих на неприятеля нашего московского землю воевать послал». Поход был сорван лишь из-за вторжения ногайцев – ханским сыновьям пришлось вернуться для защиты родных рубежей. К нападению гордых кочевников, не желавших признавать над собой власть крымского хана, активно подстрекал и Василий ІІІ (1505–1533 гг.). Сорвался и следующий сефер, намеченный на зиму 1507/08 г., когда крымский правитель планировал «многих людей своих послать Московскую землю воевать». Не вышел он и летом 1508 г., на что жаловались польские послы, рассчитывавшие этим набегом ослабить московитов: «Тем нанешним летом, сам своею головою и всеми сыновьями, на коня хотел сесть и неприятеля нашего московского сказнить», однако же «ни сынов своих, ни войска своего в его землю не послал». Видимо, и это было связано с продолжавшей оставаться актуальной угрозой со стороны ногаев.

Серьезной проблемой в отношениях Крыма и Москвы ранее стала ситуация, сложившаяся вокруг особы названного сына Менгли Герая Абдул-Латыфа, которого уже в 1497 г. великий князь московский вначале возвел на казанский престол, но вскоре сместил, поскольку тот начал проявлять не в меру независимый характер, не признавая никакой зависимости Казани от Москвы. Крымский хан, тогда еще дороживший отношениями с Московским княжеством в контексте борьбы с остатками Большой Орды, не возражал против отставки, однако его оскорбило, что знатного татарина Абдул-Латыфа отправили в ссылку. Менгли Герай гневно вступился за пострадавшего, даже пригрозил расторжением союза, и ссыльного вернули к великокняжескому двору, однако назад в Крым, как ни просил этого хан, не отпустили. Уже это полупочетное пленение вносило разлад в отношения Крыма и Москвы.

Усугубил ситуацию и возвращенный после смещения Абдул-Латыфа на казанский престол Мухаммед-Эмин, который после смерти великого московского князя Ивана ІІІ (1462–1505 гг.) отказался присягать новому правителю Москвы Василию ІІІ и вел с ним в 1505–1507 гг. войны, успешно отбивая русские наступления и непрестанно обращаясь в Крым и Польшу с призывами о помощи. Это, видимо, и стало причиной окончательного разрыва московско-крымского союза и первого нашествия крымских татар 1507 г.

Тем временем Москва, воспользовавшись передышкой 1508–1510 гг., спешно укрепляла оборонительные линии по рекам Оке и Угре с целью не допустить переправы крымцев через них. В «Наказе к угорским воеводам» 1512 г. русским военачальникам предписывалось «людей поставить по берегу вверх по Угре и вниз по Угре до устья, по всем местам, где пригоже». При этом разрешалось проводить и вылазки в поле «за рекой», и даже переходить в масштабное наступление «всем идти за Угру с людьми». В последнем случае, правда, обязательно предписывалось оставить достаточное количество войск для прикрытия оборонительной линии по реке – оставить «на берегу» «детей боярских не по многу, и пищальников, и посошных».

Подготовка оказалась вполне своевременной – после нескольких неудачных попыток выйти в большой поход в 1511 г. крымские татары прорвались почти к самой Оке и «на Упе воевали». А в 1512 г., во время Смоленской войны, хан предпринял и новый значительный поход. В мае этого года «пришла весть к великому князю, что крымского царя Менгли-Гиреевы дети, Ахмат-Гирей да Бурна-Гирей, пришли безвестно со многими людьми на великого князя украины, на Белев и на Одоев, и на Воротынск, и на Олексин». Против напавших незамедлительно отправили «воеводу и боярина Данилу Васильевича Щеня и иных воевод многих». На Угре и на Оке были сосредоточены значительные военные силы, призванные предотвратить вторжение неприятеля в центральные уезды страны: «На Каширу послал князь великий воевод своих боярина Александра Владимировича Ростовского да князя Дмитрия Ивановича Янова, да князя Александра Андреевича Хохолкова. А в Серпухов послал князь великий боярина и воеводу Григория Федоровича, да окольничего и воеводу своего Андрея Васильевича Сабурова, да и князя Ивана Ивановича Палецкого».

Тем временем крымские татары беспрепятственно грабили земли за Окой – «татары на украину, на Одоевские места и на Белевские пришли, а иные татары, отделясь, пошли вниз на Алексинские места, и на Коломну, и на Волокну». К 15–16 мая 1512 г. татарская конница вышла на рубеж Оки, однако татары, отягощенные уже награбленным добром и полоном, и видя за водным рубежом многочисленного и хорошо подготовленного неприятеля, не стали форсировать реку, а «отошли с многим пленом, а воеводы за ними не пошли».

Отправив награбленное и пленников в Крым, Ахмат Герай решил продолжить столь успешно начатую кампанию и ударил в июне 1512 г. по северским городам Путивлю, Стародубу, Брянску и их окрестностям. Отсиживавшиеся за Окой московские войска вновь не посмели высунуться из-за реки и прийти на помощь разграбляемому населению.

В июле окрыленный победами и распаленный жадностью Ахмат Герай решил окончательно развить и закрепить уже достигнутые столь значительные успехи и предпринял поход на Рязань – «Магмут-царевич крымский пошел был на Рязань». Этого уже не смогли стерпеть даже излишне осторожные московские воеводы, выдвинув войска на новые позиции, блокирующие наступательные возможности татарского войска. «Князь Александр Владимирович Ростовский и иные воеводы с многими людьми», выйдя из Каширы, встали «на Осетре», а «воеводы князь Михал Иванович Булгаков да Иван Андреевич и иные воеводы со многими людьми» вышли от Угры к Упе, грозя татарам с фланга. Своевременно распознав грозившую крымскому войску опасность, Ахмат Герай отменил поход на Рязань: «Слышав то, Махмуд-царевич в землю не пошел, а воротился с украины». При этом он, правда, все же пограбил окраины Рязанских земель. Как отмечал летописец, «в июле приходили татары на рязанские пределы и, воевав, с полоном ушли прочь». Догнать отступивших татар московским воеводам не удалось.

Наконец, четвертый Крымский поход пришелся на октябрь все того же многострадального 1512 г.: «Бурнаш-Гирей царевич, Менгли-Гиреев сын, приходил на Рязань ратью и острог взял, и к граду приступал». Русские войска не смогли вовремя пресечь этот дерзкий неожиданный прорыв к самому городу, и хотя Рязань устояла, однако все окрестные земли подверглись жесточайшему опустошению. «Месяца октября в 6 день пришли татары на Рязанскую волость безвестно и пришли под город, и стояли 3 дня, и острог взяли, и прочь пошли с полоном», – сообщает об этих событиях Типографская летопись.

Летописцы справедливо объясняли активизацию крымцев происками польского короля Сигизмунда, который «ссылается с крымским царем Менгли-Гиреем и наводит его на христианство, на великого князя земли, и чтобы царь на великого князя пошел ратью. А прежде того царевичи, Менгли-Гиреевы дети, приходили ратью на великого князя украинные места по королевскому же наводу». Такая политика была вполне объяснима – оборона южных рубежей отвлекала значительные силы московитов, которые не могли из-за этого нанести удар по Великому княжеству Литовскому с целью отобрать у него Смоленскую землю.

Продолжились набеги крымских татар и в 1513 г., когда их отряды вторглись в московские земли в июле и разорили земли вокруг городов Брянска, Путивля и Стародуба. Тем самым крымцы вновь сорвали уже второй Смоленский поход великого князя Василия ІІІ. В итоге лишь 1 августа 1514 г., с третьей попытки московскому правителю удалось захватить этот столь желанный и важный для него город, оставив при это весьма значительные силы прикрывать свои южные рубежи. В отместку татары во главе с Мехмедом Гераем предприняли осенью этого же года новый поход на Московское княжество, причем примечательно, что в этот раз их сопровождали «польского короля воеводы с людьми и пищалями». Вторжение при этом оказалось малоуспешным для крымцев – как сообщают источники, «двух князей Васильев (Василия Шемячича и Василия Стародубского) люди под городом у них многих людей побили, а иных живых переимали», после чего «Мегмед-царевич от слуг наших городов избежал».

Впрочем, уже несколько месяцев спустя, в марте 1515 г., крымский хан смог сполна расквитаться за свое поражение. Вновь поддержанные польско-литовскими войсками под командованием киевского воеводы Андрей Немировича и воеводы Евстафия Дашкевича, татарские войска Мехмеда Герая вторглись в пределы Северских земель. И хотя Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский выстояли, однако крымцам удалось угнать в плен не менее 60, а по свидетельствам некоторых источников – 100 тысяч человек! Это был крупнейший удар по человеческому потенциалу региона, на восполнение потерь от которого понадобились десятилетия.

В целом, несмотря на войну крымского хана с ногайцами, Москва опасалась нового масштабного набега. Посланник Василия ІІІ Михаил Тучков сообщал из Крыма: «А ты бы, государь, однолично велел украины свои беречь накрепко. А того, государь, дополна не ведаем, пойдет ли на ногаев, не пойдет ли, или рать в Перекоп воротит. А вышли, государь, с ним все царевичи и уланы, и князья, и все люди. И ты, государь, одноконечно вели беречься с Рязанской стороны и везде. Али-царевич пошел под Киев, а людей с ним тысячи с две, а взялся его привести на твою украину Дашкевич, а того не ведаем, куда его поведет, будто бы мимо Кричев хочет его вести, а дополна, государь, того не ведаем, на какие его места поведет…»

Опасения Москвы должны были существенно усилиться после того, как в 1516 г., благодаря внутреннему конфликту в Ногайской Орде, она перестала быть опасной для Крымского ханства – ее предводитель Шигим признал Мехмеда Герая своим господином и обещал не только не нападать на Крым, но и всячески помогать хану в борьбе с его врагами. Еще более сблизились ногайцы с крымцами после того, как были в 1519 г. вытеснены со своих земель за Волгой пришедшими туда казахами и вынуждены были бежать в северопричерноморские степи, прося приюта и защиты у крымского хана.

После смерти в апреле 1515 г. хана Менгли Герая новый крымский правитель Мехмед І Герай (1515–1523 гг.) на волне внушительных успехов татарского оружия выдвинул московитам весьма существенные и абсолютно неприемлемые для великого князя Московского требования: вернуть Смоленск королю Сигизмунду, передать в подчинение Крымскому ханству восемь северских городов, отпустить удерживаемого в заточении Абдул-Латыфа. Василий ІІІ, не желая сразу отвечать резким отказом, затягивал переговоры и всячески демонстрировал дружелюбие – разрешил Абдул-Латыфу «к себе ходить и на потеху с собой ездить». Мехмед Герай также был заинтересован в паузе в отношениях Крыма с Москвой в связи с разразившейся очередной войной с Ногайской Ордой. Это, впрочем, отнюдь не означало, что набеги меньших отрядов под предводительством беев и мурз не беспокоили окраины московских земель.

Усугубила и без того сложную ситуацию тяжелая болезнь самостоятельно правившего в Казани Мухаммед-Эмина. Первым наследником казанского престола после его смерти согласно всем правилам должен был стать Абдул-Латыф. Эта кандидатура не устраивала Василия ІІІ, и хотя он признал Абдул-Латыфа будущим казанским ханом, но вынашивал планы посадить в Казани совершенно другого правителя – Шах-Али, наследника рода Намаганов – разгромленных ханов Большой Орды и злейших врагов Гераев. Это явно было известно в Крыму, и недовольство Мехмеда Герая своим зависимым данником, каковым он считал великого князя московского, нарастало. Для Москвы же утверждение кандидатуры Шах-Али было принципиальным вопросом – уродливый, малоприятный и неспособный к самостоятельному правлению ханыч был на казанском престоле гораздо выгоднее и предпочтительнее самостоятельного правителя, состоящего, к тому же, в родственных и союзных отношениях с династией крымских Гераев.

В таких условиях и Крым, и Московия готовились к войне: Крымское ханство – к наступательной, Великое княжество Московское – к оборонительной. Очередной большой поход крымского хана на московские земли был предпринят в 1517 г. Уже зимой Василию ІІІ сообщали о том, что крымские татары «рать хотели послать на твою украину». Князь приступил к подготовке обороны. «С Петрова дня (29 июня) в Серпухове был брат великого князя Андрей Иванович, а с ним великого князя два боярина, князь Дмитрий Владимирович Ростовский да Семен Иванович Воронцов». Личное участие брата великого князя в подготовке к отражению вторжения свидетельствовало о неординарности событий.

Московский посол в Крыму Василий Шадрин сообщал: «Вышел Али-царевич за две недели до Ильина дня (20 июля) со всеми людьми, а с ним Уметь-царевич, Ахматов сын, да Озибек-царевич, а пошли на великого князя украины со всеми людьми». Крымцы двигались обычным походным порядком по направлению к Туле, отправляя отдельные отряды разграблять окрестное население и собирать полон. Московское войско, заранее хорошо подготовленное к отражению вторжения, на этот раз не ограничилось отсиживанием за безопасным рубежом Оки и выступило навстречу татарам «в поле», чтобы помешать им захватывать ясырь. Летописец писал: «Большие воеводы послали вперед себя против татар детей боярских не с многими людьми, Ивашку Тутыхина да Волконских князей, и велели им со всех сторон татарам мешать, чтобы не дать им воевать, а сами воеводы пошли за ними на татар».

Действия высланных навстречу татарскому вторжению московских войск были достаточно успешными. Летописец отмечал: «Ивашка Тутыхин с товарищами, прийдя, начали мешать татарам со всех сторон и не дали им воевать, да и у них многих людей побили». Когда же подоспело основное русское войско во главе с «большими воеводами», татарам и вовсе пришлось ускоренно отступать, бросая добычу, пленных. При этом важную роль в разгроме армии вторжения сыграли тульские крестьяне, нападавшие на отступавшие татарские отряды: «Наперед им зашли по лесам пешие люди украинные и им дороги засекли, и многих татар побили. А спереди люди от воевод, подоспев, конные начали татар топтать и по бродам и по дорогам их бить, а пешие люди украинные по лесам их били».

Разгром крымцев был достаточно существенным, летописцы удовлетворенно писали, «тогда много побили татар на Глутне, и по селам, и по крепостям, и на бродах, а полон алексинский весь отполонили», «а иные татары в реках потонули, а иных живых поймали». Большими были и человеческие потери крымцев. Источники отмечают: «Как узнали от достоверных, паче же и от самих татар, которые пришли после того из Крыма, мало их от 20 тысяч в Крым пришли, и те пешие, и босые, и нагие»; «всех их ходило тысяч с двадцать, а пришло их в Крым только, говорят, тысяч с пять, да и те пешие и нагие, а, говорят, всех на украине побили».

Столь же плачевно закончился для татар и осенний поход того же 1517 г.: «Той же осенью, в ноябре, прислал к великому князю Василию Ивановичу, государю всея Руси, слуга его князь Василий Иванович Шемячич своего человека Михаила Янова с тем, что приходили татары крымские на украину, на их отчину на Путивльские места. И князь Василий за ними ходил и дошел (догнал) их за Сулою, и многих татар побил, а иных переимал (захватил в плен), а языки (захваченных осведомителей) к великому князю прислал».

Именно в это время, 19 ноября 1517 г. скоропостижно скончался якобы от неизвестной болезни Абдул-Латыф, поселенный в Подмосковье для видимого ожидания скорого возведения на Казанское ханство после смерти Мухаммед-Эмина. Причастность великого князя московского к смерти наследника казанского престола была очевидна, и это отнюдь не способствовало улучшению его отношений с Крымом. Хотя московиты даже допустили к смертному одру Абдул-Латыфа крымского представителя, чтобы тот убедился в том, что смерть не была насильственной.

Было, впрочем, обстоятельство, смягчавшее гнев крымского хана. Дело в том, что следующим законным наследником казанского престола после смерти бездетного Абдул-Латыфа должен был стать кто-либо из сводных братьев казанских ханов – детей Менгли Герая. Младшего из своих сыновей, Сахиба Герая, хан давно уже наметил на эту роль, и потому Мехмед Герай, узнав о смерти Абдул-Латыфа, уверенно уведомил московского князя Василия о том, что после смерти тяжелобольного Мухаммед-Эмина Казанское ханство возглавит Сахиб Герай: «Казанский Магмед-Аминь, сказывают, болен, и я брата своего Сагиб-Гирея на тот юрт изготовил!» Московский князь предпочел до поры до времени промолчать, потому что в случае отказа крымский хан не замедлил бы начать войну. Все должна была разрешить смерть уже стоявшего одной ногой в могиле Мухаммед-Эмина.

В декабре 1518 г. Мухаммед-Эмин, обессиленный мучительной болезнью, скончался. Сахиб Герай уже готовился отправиться в Казань, когда грянул мятеж калги Ахмеда Герая, и хану Мехмеду Гераю пришлось несколько скорректировать свои планы. Заминка в Крыму как нельзя лучше сыграла на руку Москве, дав Василию III время и возможность утвердить на казанском престоле своего ставленника Шах-Али. Привезенный весной 1519 г. в Казань в сопровождении внушительного русского военного отряда, молодой хан – ему было всего тринадцать лет – подписал с великим князем Московским договор, который не только восстанавливал зависимость Казанского ханства от Москвы, но делал ее абсолютной. Крымцы крайне возмутились случившимся, и было понятно, что новый поход крымского хана против Москвы – вопрос самого ближайшего времени. Недовольство властью нового хана, полностью зависимого от московитов, выказали вскоре и сами казанцы, оскорбленные практически открытой оккупацией их государства и натерпевшиеся от разнузданного поведения московского ставленника.

Крымский хан, подавив мятеж калги, приступил к подготовке к войне: 25 октября 1520 г. заключил с Польшей договор о перемирии, включавший, в том числе, и пункт о совместных действиях против Московии. Активизировалась деятельность прокрымски настроенных сил в Казани. Одновременно к войне готовилась и Москва. «Роспись» Разрядной книги сообщает, что «на берегу» Оки стояли пять полков с «большими воеводами» Михаилом Щеняевым и Андреем Бутурлиным. Усиливались гарнизоны городов Тулы, Мещеры, Новгорода-Северского, Стародуба, Серпухова, Каширы, Мещеры, пограничная линия по Угре.

Не прошло и двух лет после утверждения Шах-Али на престоле в Казани, как все условия для его смещения созрели – крымский хан уладил отношения с поляками и заключил с ними антимосковский союз, а партия казанцев, недовольных своим нынешним правителем, существенно укрепила свои общественные позиции и пользовалась чуть ли не единогласной поддержкой населения. К последнему приложили немало усилий московские чиновники во главе с боярином Карповым, реально правившие Казанским ханством, прикрываясь именем Шах-Али, да и сам хан – большеухий коротконогий пузатый сумасброд, жестоко расправившийся с оппозиционерами, вызывал всеобщие насмешки и ненависть. «Такого им, татарам, нарочно избрали царя в унижение и насмешку», – говаривали русские стрельцы, заправлявшие всем в Казани.

Вскоре измученные московскими оккупантами казанцы отправили посланцев в Крым со скорейшей просьбой прислать им на правление Сахиба Герая, младшего брата правившего крымского хана Мехмеда Герая. Тот конечно же только и ждал такой прекрасной возможности на законном основании вмешаться в казанские дела и осуществить свой давний план. Весной 1521 г. крымский хан отправил своего младшего брата Сахиба Герая в сопровождении трехсот отборных воинов в Казань. Столь немногочисленное сопровождение было вполне понятно в контексте того, что хан отправлял законного наследника, приглашенного к тому же представителями казанской знати, обещавшими самостоятельно сместить Шах-Али.

Расчет Мехмеда Герая полностью оправдался: стоило Сахибу Гераю прибыть в Казань, как возмущенные и обозлённые двухлетним московским засильем и насильем казанцы восстали, перебили московских стрельцов и гвардию Шах-Али, захватили самого хана с женой и намеревались казнить его. За поверженного вступился Сахиб Герай, поскольку не подобало проливать ханскую кровь Чингизидов, да и молодой хан был еще – ему исполнилось всего 15 лет. Шах-Али явно заслуживал милостивого отношения, поскольку действовал в Казани не самостоятельно, а под полным контролем и по наущению князя московского Василия ІІІ. «Казанские сеиты, и уланы, и князья своей клятве изменили, взяли себе из Крыма царевича Саи-Гирея (Сахиба Герая) царем в Казань, а Шигалея царя с царицею выслали из Казани, а великого князя гостей, переграбив, у себя держали», – писал об этих событиях летописец. Вместе с Шах-Али, которого в одной рубахе усадили на худую лошадь, двинулись и его малочисленные сторонники – состоявшая из трехсот человек свита. Выслали из освобожденного города и московского воеводу, который должен был самолично доложить своему повелителю о случившемся.

Казанское вооруженное восстание против московского владычества и утверждение на Казанском ханстве Сахиба Герая, родного брата крымского хана Мехмеда Герая, было крупнейшим стратегическим поражением Москвы. В свое время московский князь осмелился ослушаться крымского владыку и самовольно посадить на казанский престол своего ставленника. Это не могло оставаться безнаказанным. Против Москвы и так уже вырисовывалась польско-крымская коалиция, а теперь к ней прибавилась и взбудораженная недавними московскими унижениями Казань, стремившаяся как можно скорее поквитаться с обидчиками.

Не удивительно, что именно казанцы лишь несколько недель спустя после утверждения на престоле Сахиба Герая первыми вторглись в московские пределы. Галицкий летописец писал: «мая в 26 день прихожили татары казанские с черемисами на Унженские волости и на парфян (жители Парфянского уезда Костромской земли) и много зла учинили и в полон повели, а иных иссекли и пошли прочь». Русские войска стойко защищали родные палестины: «Унжане на переем пришли и много с татарами бились, и много татар и черемисов побили, и плен весь отняли, и на костях стояли».

Месяц спустя поход казанцев повторился. «Июня в 4 день пришли татары под Унжу, и к городу приступили, и мост зажгли и ворота. И помог Бог унжанам, татар много побили пищалями и пушками. А волости попленили и полону много взяли, и долго стояли, и прочь пошли».

Крымский хан Мехмед Герай тем временем вынужден был отложить запланированный на весну московский поход. Препятствовали этому некоторые внешнеполитические проблемы, оставшиеся за пределами блестяще очерченного вокруг Москвы осадного треугольника, сторонами которого были Крым, Польша и Казань. Прежде всего, к союзу не удалось привлечь хаджи-тарханского (Астраханского) правителя Джанибека. Мехмед Герай писал ему: «Мы с тобою братья, я дружил с московским князем, но он изменил мне: Казань была нашим юртом, а он посадил там султана из своей руки, которого Казанская земля, за исключением одного сеида, не хотела. Казанцы прислали ко мне человека просить у меня султана, и я им в Казань отпустил султана, а сам иду на московского князя со всей своею силою. И если ты хочешь быть со мной в дружбе и в братстве, то выйди и сам на московского князя». Претензии крымского властителя были вполне обоснованны, но имевший собственные политические соображения Джанибек отказал ему. Впрочем, ожидать от него какой-либо помощи Москве также не приходилось – ему выгоднее было оставаться в роли третьей, не задействованной в открытой борьбе стороны, дожидаясь, когда противники ослабят друг друга.

Значительно более существенным препятствием весеннему походу крымцев на Москву стала позиция османского султана Сулеймана І Великолепного (1520–1566 гг.), который вел в это время войну с союзной Польше Венгрией. Враждебная Польше Московия при таком геополитическом раскладе рассматривалась султаном в качестве ценного союзника, ослабление которого было Стамбулу невыгодно. Прознав о готовящемся крымским ханом масштабном московском походе, падишах открыто пригрозил Мехмеду Гераю: «Мы слышали, что ты хочешь пойти на землю московского князя. Побереги свою жизнь и не ходи на него, ибо он мой большой друг, а если пойдешь на московского князя – то я пойду на твою страну».

Как видим, широко распространенное, ставшее уже устойчивой хрестоматийной традицией представление о том, что крымцы всегда противостояли России, будучи подстрекаемы к этому турками, не соответствует действительности. Оно ошибочно так же, как и мнение о том, что Крымское ханство всегда лишь воевало с Россией и было ее извечным врагом на юго-восточном направлении. Действительно, достаточно вспомнить значение союза в последней четверти XV – начале XVI в. Крымского улуса во главе с ханом Менгли Гераем и Великого княжества Московского во главе с князем Иваном ІІІ в истории обоих государств, чтобы убедиться в ошибочности такого упрощенного, обусловленного позднейшими контактами с Крымом и в особенности событиями XVIII в., представления. Подобным образом позиции Османской империи и Крымского ханства относительно того или иного внешнеполитического вопроса каждый раз определялись множеством внешних и внутренних факторов истории этих государств, и далеко не всегда их интересы совпадали. Уместно, пожалуй, привести в данном случае мнение турецкого автора Ресми Ахмед-эфенди, который в политическом памфлете «Хулясэту-ль-итибар» так отзывался о татарах: «Знатокам истории известно, что татары именно и бывали всегда причиной разрыва нашего мира с Москвой и враждебных ее предприятий против Высокой Порты… Татарская нация искони была бременем для Высокой Державы. Это народ склонный к мятежу и зловещий».

Впрочем, если приготовления Мехмеда Герая к походу на Москву гневные султанские слова и притормозили, то не остановили – угрозы втянутого в венгерскую кампанию стамбульского правителя пойти походом на Крым явно были малореализуемы. Подготовка к московской операции в Крыму продолжилась.

Моcковиты, по мере возможностей, старались следить за действиями крымцев. В частности, уже 28 февраля была отправлена специальная грамота «султанову слуге Диздерьбургану Азовскому» с просьбой уведомлять московского князя о том, «каковы будут там у тебя вести… а мы тебя впредь своим жалованием свыше хотим жаловать». Для разведки активно использовали казаков, в частности, некоего «Ивашку Лазарева со товарищи». Четверым из них следовало тайком проникнуть в Крым к русскому послу Василию Наумову, «а которые останутся в Азове, и тем доведываться про царя Крымского и про царевичей, где ныне царь, не пошел ли куда из Крыма, а царевичи все ли в Крыму, не пошел ли который из Крыма, и будет царь вышел из Крыма, и куда пошел, на великого князя украину или куда?»

Отлаженная разведка принесла свои плоды – уже 10 мая 1521 г. из Азова прибыли «казаки Миша Тверитин с товарищами» и сообщили, что «царь Крымский Магмет-Гирей готов со всею силою на тебя к Москве», однако вынужден отложить поход, поскольку против него выступили родственники Саадет Герай и Геммет Герай, рассчитывавшие собрать в свою поддержку кочевавших в северопричерноморских степях кочевников, вторгнуться в Крым и свергнуть Мехмеда Герая. Это, впрочем, было уже совершенно невозможно – все основные боевые силы ханства были собраны Мехмедом Гераем в единый мощный кулак для удара на Москву, и мятежникам не приходилось рассчитывать на какую-либо весомую поддержку. Хорошо подготовленный и организованный поход, обещавший богатую добычу и большой полон, сделал преданными сторонниками правившего крымского хана даже тех беев, которые до этого могли питать к нему не самые теплые чувства. Поэтому, совершенно не опасаясь замыслов мятежных родственников, Мехмед Герай в начале лета «вышел из Перекопа со всею силою и встал на Молочной воде», направляясь на Москву.

Об активности крымского войска в Москву докладывала хорошо налаженная разведка. Так, уже 24 июня 1521 г. «великого князя казаки Ивашка Лазарев» сообщили, что «крымский царь на коня сел, и на тебя самого хотел идти и многую рать собрал», а чуть позже «приехал из Азова великого князя татарин Крым Такмасов», привезя следующее известие: «А царь, государь, пошел на твою землю на Андреев городок, а, сказывают, вужи (проводники) у него, где ему Оку перелезть, а с ним, государь, кажут, силы его сто тысяч, ино, государь, отгадывают, что с ним тысяч пятьдесят или шестьдесят. А жил бы, государь, бережно и летом и зимой, потому что, государь, тебе крымский недруг». Официальный летописец впоследствии писал, что Василий ІІІ, дескать, потому потерпел поражение, что нападение было неожиданным – «тогда ниоткуда брани на себя не ждал и сам в то время брани не готовил ни на кого, воинские же многие люди были тогда в своих областях без опасенья», однако в свете приведенных выше сведений это утверждение не заслуживает ни малейшего доверия. Москва к войне готовилась, укрепляла рубежи по Угре и Оке, усиливала гарнизоны городов Серпухова, Каширы, Тарусы, Коломны, Мещеры, Рязани, Стародуба, Новгорода-Северского. Всего вражеское вторжения должны были отражать 72 воеводы и «головы с людьми в полках».

Как видим, московский князь был хорошо осведомлен о предстоящем нападении и собрал для его отражения значительные силы. Однако силы Мехмеда Герая оказались гораздо более значительными. На его стороне выступили все зависимые от него беи и мурзы вместе «со всею с Ордою с Заволжскою, и с ногаями (недавний переход их в подданство крымскому хану оказался весьма кстати)», и «с литовской силой», и с «черкасами» (украинскими казаками). Давал знать о себе и заключенный с Польшей антимосковский договор – «подданный польского короля» Евстафий Дашкевич привел с собой вспомогательный отряд. Видимо, можно доверять источникам и исследователям, считавшим, что в целом войско Мехмеда Герая насчитывало 100 тысяч человек.

28 июля 1521 г. это громадное татарское войско вышло к берегам Оки. В московских полках нарастала паника, вызванная тем, что никому не было доподлинно известно место будущей переправы Мехмеда Герая, однако при этом знали, что у хана есть проводники, хорошо знающие местность. Масла в огонь подливали сведения о том, что навстречу крымскому хану Мехмеду Гераю выдвинулся его младший брат, казанский хан Сахиб Герай. Московские войска оказались зажаты в клещи и их поражение в столь невыгодных условиях было вопросом весьма скорого времени.

Переправившись через Оку в каком-то неизвестном ни московским воеводам, ни тогдашним летописцам месте, по всей видимости, где-то между Каширой и Серпуховом, Мехмед Герай в первом же крупном бою нанес противнику сокрушительное поражение. Источники сообщают, что татары «многих детей боярских побили и в полон взяли», в бою погибли воеводы Иван Шереметьев, Владимир Курбский, Яков и Юрий Замятины, а Федор Лопата попал в плен. После этого «пошел царь воевать Коломенские места. Коломенские места повоевал и плен немалы собрал». В это время, по сообщению Сигизмунда Герберштейна, к крымскому хану присоединился его казанский брат: «Саип-Гирей, также с войском, выступил из Казани и опустошил Владимир и Нижний Новгород. После этого цари сходятся у города Коломны». О растерянности пограничных воевод и их неготовности, несмотря на все стекавшиеся в Кремль разведданные, отразить большое вторжение крымцев свидетельствует эпизод обороны Коломны. Когда татарское войско лишь приближалось к городу, «посады коломенские пожег тогда воевода князь Юрий Ростовский, не дождавшись царева прихода дня за два».

Далее татары пошли опустошать «Коломенские места, и Каширские, и Боровские, и Владимирские, и под Москвою воевали». По свидетельству того же Сигизмунда Герберштейна, московский князь Василий ІІІ, видя происходящее и справедливо опасаясь за собственную жизнь, бежал из своей столицы, не то на Волок, не то в Микулин, по дороге прячась от татарских дозорных разъездов в стоявшие по полям стоги сена. Московские летописцы, конечно же, придали скорому бегству охваченного страхом князя благолепный вид, соответствующий государственному весу его сана, и объяснили отъезд необходимостью организации обороны и командования войсками: «Князь великий вышел из Москвы на Волок и начал собираться с воеводами своими и с людьми», «разослал повсюду за многими своими воинствами», «ожидая к себе силы от Великого Новгорода, а иных из других мест».

Нет никаких сомнений, что московским авторам того времени существенно помог бы слог современных военных, политиков, журналистов и историков, и они бы с радостью назвали произошедшее «блестящей операцией по переносу ставки верховного главнокомандующего под угрозой превосходящих сил противника в безопасный заранее оборудованный объект, находящийся вне зоны досягаемости вражеских средств поражения», а бегство московских стрельцов «стратегическим отступлением с целью перегруппировки сил, организации подвода подкреплений и эффективной обороны».

В действительности же паника, охватившая сердцевинные земли московского государства была колоссальной по своим масштабам – в народной памяти не изгладились еще страшные воспоминания о Батыевом нашествии и происходивших в то время зверствах. Сигизмунд Герберштейн, гораздо менее заинтересованный в политически грамотном и идеологически выдержанном изложении событий, нежели московские летописцы, писал об этом: «Василий, видя себя не в состоянии отразить столь сильного врага, оставил в крепости с гарнизоном своего шурина Петра, происходившего из татарских царей, и некоторых других вельмож и бежал из Москвы; он был до такой степени поражен страхом, что, отчаявшись в своем положении, несколько времени прятался, как сообщают некоторые, под стогом сена. Двадцать девятого июля татары двинулись далее, наполнив все окрестности на широком пространстве пожарами, и навели такой страх на московитян, что те не считали себя в достаточной безопасности в крепости и в городе. При этой суматохе, от стечения женщин, детей и других лиц непригодного к войне возраста, которые убегали в крепость с телегами, повозками и поклажей, в воротах возникло такое сильное смятение, что от чрезмерной торопливости они и мешали друг другу, и топтали друг друга. Это множество народа произвело в крепости такое зловоние, что, если бы враг остался под городом три или четыре дня, осажденным пришлось бы погибнуть и от заразы, ибо при таком стечении народа каждый вынужден был отдавать долг природе на том месте, которое занял. В то время в Москве были литовские послы, которые сели на лошадей и пустились в бегство; не видя ничего кругом по всем направлениям, кроме огней и дыма, и считая, что они окружены татарами, они спешили до такой степени, что в один день достигли Твери».

В сложившихся обстоятельствах едва ли не единственным грамотным решением, принятым в суматохе до смерти напуганным Василием III, было назначение наместником Москвы царевича Петра – принявшего крещение татарина Худай-Кула, брата по отцу покойного казанского хана Мухаммед-Эмина и отравленного в московском пленении Абдул-Латыфа. Это явно было сделано для того, чтобы найти возможности для спасения города путем переговоров, упоминание о которых в источниках крайне скудны.

Идеологически ангажированные русские летописи вовсе писали, что Москва была спасена благодаря некоему божественному вмешательству. В частности, в Никоновской летописи было сказано, что татары стремились «скороспешно со всяким безрассудством достигнуть богохранимого города Москвы», но «возбрани им божественная сила, не дала приблизиться им», и захватчики «возвратишася, далеко до города не дойдя». Софийская вторая летопись, правда, сообщала, что крымский хан не пошел на Москву, однако же послал многочисленные отряды для опустошения ее окрестностей: «стоял сам царь на Северке, а воинов распустил, а изгоном иные люди были в Острове, в великого князя селе под Москвою, да на Угреше монастырь сожгли». Подобные сведения сообщает нам и Вологодско-Пермская летопись: «Татары под Москвою повоевали, и под Москвою монастырь Николы-чудотворца на Угреши и великого князя село любимое Остров сожгли. А иные татары и в Воробьеве, в великого князя селе, были и мед на погребах великого князя пили, и многие села князей и бояр около Москвы пожгли, а людей пленили. Царь же стоял на едином месте десять дней промеж Северки реки и Лопасни за шестьдесят верст от Москвы».

Москва, как видим, была оставлена князем на произвол судьбы – Василий ІІІ каких-либо активных действий по защите города не предпринимал и даже переговоры о его спасении не вел. Сигизмунд Герберштейн сообщает, что «наместник (крещеный татарин царевич Петр) и бывшие с ним в карауле сочли за лучшее ублажить душу царя Махмет-Гирея, послав ему возможно больше подарков, в особенности же меду, и отвратить его от осады». Видимо, Петр знал о пристрастии крымского хана к хмельным медам и пытался так задобрить завоевателя. Действительно, летописи, расписывающие то, как татары «мед на погребах великого князя пили», косвенно подтверждают эту гипотезу.

Во вторую очередь окруженная со всех сторон татарами Москва надеялась на городские фортификационные укрепления, собственные крепостные орудия и практически полное отсутствие артиллерии у татар. При этом, однако, московские пушки были очень тяжелыми в транспортировке, и их невозможно было быстро перевезти и установить для отражения возможного штурма, к тому же к ним не были сделаны необходимые запасы пороха. Снова обратимся к свидетельству Сигизмунда Герберштейна: «Большую похвалу заслужили тогда немецкие пушкари, в особенности Николай, родившийся на Рейне невдалеке от имперского германского города Шпейера. Наместник и другие советники, почти уже растерявшиеся от чрезмерного страха, возлагают на него в самых лестных выражениях поручение защищать город, причем они просили отвезти к воротам крепости более крупные пушки, которыми обыкновенно разрушаются стены, и отражать оттуда татар. А эти пушки были столь огромной величины, что перевезти их туда с трудом можно было в три дня. Но они не имели тогда наготове пушечного пороху в таком количестве, чтобы выстрелить хоть один раз из крупной пушки. Ибо у московитов постоянно наблюдается такое обыкновение, что они держат все под сокрытием, не имея, однако, ничего в готовности, а если настигнет нужда, то только тогда стараются поспеть все сделать. Поэтому Николай решил немедленно перетащить на плечах людей на середину крепости более мелкие пушки, хранившиеся вдали от крепости. Во время этого занятия вдруг поднимается крик, что приближаются татары; это обстоятельство внушило такой страх горожанам, что, бросив пушки по улицам, они отложили попечение даже защищать стены».

Надежда на отсутствовавшие на позициях артиллерийские орудия, не снабженные к тому же необходимыми боеприпасами, была конечно же иллюзорной, и прав все тот же Герберштейн, когда утверждает, что «если бы тогда сто неприятельских всадников сделали нападение на город, то они без всякого труда совершенно истребили бы его огнем».

Не выдерживают никакой критики и попытки некоторых историков представить дело так, что Мехмед Герай не решился на штурм или сожжение города, опасаясь угрожавшего ему с фланга свежего русского войска во главе с Дмитрием Бельским, Василием Шуйским и Иваном Воротынским, которое стояло под Серпуховом. Это войско было настолько боеспособно и, главное, дисциплинированно, что не подчинилось прямому приказу главнокомандующего – когда московский князь Василий ІІІ «послал к воеводам своим в Серпухов, к князю Дмитрию Бельскому и к князю Василию Шуйскому, и к князю Ивану Воротынскому, повелел им против царя идти. Они же не пошли…»

Как видим, в таких условиях если не взять штурмом, то сжечь город так, как это сделал в 1482 г. с Киевом хан Менгли Герай, для татар не составило бы большого труда. От этого удержали их лишь успешно проведенные наместником Москвы Петром переговоры и выданная в условиях тяжелейшего военного поражения грамота великого князя Московского Василия III, в которой тот признавал себя вечным данником крымского хана. Стольный град был пощажен захватчиками отнюдь не потому, что был хорошо укреплен или на пути к нему стояло готовое защищать город войско, а лишь благодаря согласию Василия III признать себя подданным правителя Великого Улуса – Крымского Юрта – на прежних условиях, тех, на которых его предшественники, прежние князья московские, признавали господство ордынских ханов. Таким образом, Мехмед Герай добился поставленной стратегической задачи похода и не видел смысла сжигать Москву либо тратить силы и средства на ее штурм.

О том, что соответствующая вполне устроившая Мехмеда Герая грамота была крымскому хану предоставлена, свидетельствует все тот же Сигизмунд Герберштейн: «Приняв дары, Махмет-Гирей ответил, что он снимает осаду и желает удалиться из страны, если только Василий, дав грамоту, обяжется быть вечным данником царя так же, как были его отец и предки».

Можно, конечно, полагать, что грамота была выдана не самим великим князем, а лишь наместником Москвы, боярами и воеводами, однако фактом остается то, что требуемый документ был предоставлен, и Василий ІІІ явно должен был выразить свое согласие на его составление, ведь если бы это было не так, то вряд ли бы Мехмед Герай согласился на заключение мира и отвод войск в столь стратегически выгодных для себя условиях. «Когда эта грамота была написана согласно с желанием Махмет-Гирея и получена им, – свидетельствует Сигизмунд Герберштейн, – он отвел войско к Рязани, где предоставил московитам возможность выкупа и обмена пленных, а остальную добычу продал с публичного торга».

У Рязани Мехмед Герай задержался – войско занималось получением выкупа за пленных и дележом добычи. Хан потребовал у наместника города Ивана Образцова-Хабара выдать его войску провиант, на что тот отвечал, что ему о зависимости московского князя от хана ничего не известно и затребовал для ознакомления княжескую грамоту, только что полученную крымским ханом. Тем временем татары, под прикрытием организации торга и выкупа, попытались, по совету Евстафия Дашковича, хитростью захватить город, однако орудийный залп разгадавших замысел пушкарей под командованием немца Иоанна Иордана помешал им это сделать. Летопись сообщает, что хан татарский было «начал к городу приступать, а горожане от града татар отбили. И тут был на Рязани наместник и воевода Иван Васильевич Образцов-Хабар. И царь же отошел от града. И тут же под городом Иван Васильевич Хабар откупил князя Федора Васильевича Оболенского-Лопату, а дал по нем семьсот рублей».

Стояние под Рязанью завершилось внезапно – с родины хану пришли дурные вести, что на Крым напали хаджитарханцы. И хотя было их всего шестьсот, оставшийся практически без мужчин-воинов, поголовно ушедших в поход на Москву, полуостров не был в состоянии защитить себя, и старики, дети и женщины бросились к Каффе под защиту турецкого бейлербея. Сборы были столь стремительными, что хан забыл забрать у Ивана Хабара грамоту о подданстве московского князя, бывшую, несомненно, и главной целью, и главным трофеем похода. Впрочем, произведенные татарами разорения и постыдное бегство и бездействие московского князя и без того свидетельствовали о том, кто настоящий хозяин Москвы.

Разрушения срединных московских земель, учиненные татарами, были поистине громадными. Несмотря на то, что они не смогли взять ни одного крупного города, ими были разграблены и сожжены практически все села в нижегородских, владимирских, коломенских, каширских, боровских и рязанских землях, разорены окрестности Москвы. Наиболее болезненными стали человеческие потери. Летописцы сообщали, что только лишь в «Коломенских местах» крымский хан «плен немалый собрал», а затем и по другим русским землям «многих в полон взяли, и княгинь, и боярынь многое множество, а иных посекли». Острожский летописец утверждал, что Мехмед Герай «в Москве 300 000 вязнев (пленных) набрал». А Сигизмунд Герберштейн писал, что крымский хан «увел с собою из Московии такое огромное множество пленников, что оно покажется вряд ли вероятным. Ибо говорят, что число их превосходило восемьсот тысяч; отчасти он продал их туркам в Кафе, отчасти перебил… Царь Казанский, Саип-Гирей, продал всех уведенных им из Московии пленников татарам на рынке в Астрахани, расположенной недалеко от устьев Волги». Даже если считать эти цифры завышенными, в любом случае следует признать, что срединные, сердцевинные земли Московии пережили настоящую демографическую катастрофу, оправиться от которой было непросто.

Нелегко было и восстановить существенно подпорченный бегством из осажденной столицы и последующим бездействием имидж великого князя Московского. Мужики бунтовали против бессильной защитить их власти, «мятеж учинал по всем городам велик и до Галича[9]», – писал галицкий летописец. Впрочем, если для борьбы с татарами сил княжеского войска оказалось недостаточно, то с народными волнениями плохо подготовленных и вооруженных простолюдинов стрельцы вполне справлялись. В пределах своей норы мышь чувствовала себя львом, а стрельцы, оказавшиеся овцами по сравнению с волками Мехмеда Герая, вполне могли показать себя молодцами против овец, подавляя народное недовольство.

Пытаясь хоть как-то укрепить пошатнувшуюся репутацию, Василий III собрал на Оке большое войско и демонстративно вызвал Мехмеда Герая на бой. Идти на Крымский полуостров через безлюдные степи князь при этом не решался. На это крымский хан ответил, что идет на войну лишь тогда, когда сам посчитает нужным. Вот как описывает эти события все тот же Сигизмунд Герберштейн: «Василий, желая отомстить за полученное от татар поражение и смыть бесчестье, принятое им, когда он в бегстве скрывался под сеном, собрал огромное войско, снабдил его большим количеством пушек и орудий, которых русские никогда раньше не употребляли в войнах, двинулся из Москвы и расположился со всем войском при реке Оке и городе Коломне. Отсюда он отправил в Тавриду к Махмет-Гирею послов, вызывая его на состязание и указывая, что в прошлом году он, Василий, подвергся нападению без объявления войны, из засады, по обычаю воров и разбойников. Царь ответил на это, что для нападения на Московию ему открыто достаточное количество дорог и что войны столько же зависят от оружия, как и от обстоятельств, поэтому он обычно ведет их скорее по своему усмотрению, чем по чужому».

Инициатива, благодаря особенностям татарского войска и географии, принадлежала, как видим, крымскому хану. И прекрасно осознавая это, он был волен либо идти на войну в чужие пределы, либо уклоняться от нее, ведь на самом полуострове ему, до поры до времени, ничто не угрожало. Московский князь мог сколько угодно, стремясь сохранить лицо и заставить с собой считаться, бряцать оружием, стоя на Оке-реке, однако не имел ни малейшей реальной возможности перейти ее и углубиться в степь, а тем более напасть на Крым. Ситуация, в которой оказалась Московия того времени, равно как и поведение ее правителя, весьма напоминали поведение некоторых наших современников, не имеющих никакой возможности напасть, к примеру, на Соединенные Штаты Америки, но при этом все же усердно потрясающих устаревшими стратегическими бомбардировщиками, недоработанными новыми танками с массой конструктивных недостатков и тактическим ядерным оружием.

Таким образом, даже несмотря на утрату княжеской грамоты о подданстве и воинственные заявления Василия ІІІ, было понятно, кому принадлежит стратегическая инициатива начала войны, а кто вынужден будет обороняться; чья территория, в случае необходимости, подвергнется нападению и разорению, а чья останется практически недосягаемой для врага. Степи и защищенное мощной крепостью узкое горлышко Перекопского перешейка играли в то время, если продолжить предложенное сравнение с современностью, роль системы противоракетной обороны, надежным зонтиком закрывающей территорию США от возможного ядерного удара. Поэтому не приходится сомневаться, что после вторжения 1521 г. московский князь должен был трижды подумать, прежде чем начать открыто перечить и действовать против воли крымского хана.

Василий III, вполне вероятно, столь открыто вызывал Мехмеда Герая на бой как раз потому, что знал, что тот в ближайшее время не явится, будучи занят на другом фронте, готовя ответный поход на Астрахань, ударившую ему в спину в то время, когда он воевал против Московии. Предпринятый осенью 1522 г. поход увенчался полной и безоговорочной победой крымцев. Хаджи-Тарханский юрт возглавил Бахадыр Герай – старший сын Мехмеда Герая.

Судьба никогда не была столь благосклонной к Мехмеду Гераю и возглавляемому им Крымскому Юрту. Мехмед Герай успешно продолжил и довел до логического завершения дело своих предшественников – Хаджи Герая и Менгли Герая, создавших крымское государство, отстоявших его независимость и утвердивших Крым в качестве Великого Улуса – Улуг Улус. Этому крымскому хану, в течение всего лишь двух лет, с 1521-го по 1523 г., удалось реализовать практически все стратегические задачи по укреплению геополитического положения Крымского ханства и реального утверждения его власти над всеми осколками некогда великой Золотой Орды. Действительно, во главе Казанского ханства стоял его младший брат Сахиб Герай, Астраханское ханство возглавил старший сын Бахадыр Герай, а правителю Великого княжества Московского Василию ІІІ было решительно и убедительно указано на его реальное место среди ордынских наследников, он был усмирен. Как ярко и образно писал известный бахчисарайский историк, глубокий знаток крымской старины и биографий крымских ханов Олекса Гайворонский, «под крыльями Крымского Юрта наконец были собраны все земли Улуса Бату».

Казалось, ничто не предвещало беды, когда она вдруг явилась оттуда, откуда ее никак не ждал Мехмед Герай – от якобы умиротворенных и покорившихся ему ногайцев, бывших его верными соратниками и в походе на Москву, и в походе на Астрахань. Посчитав, что крымский хан непомерно усилился в результате своих завоеваний и, расставляя своих сыновей на правление, вскоре поставит кого-то из них править и Ногайской Ордой, ногайские беи сплели тонкую сеть заговора, опутали ею беспечно доверившегося им хана и убили его вместе со старшим сыном. После этого ногайское войско всей своей мощью обрушилось на ничего не подозревавших вчерашних союзников – крымцев. Русский летописец писал, что Мехмед Герай, «Астрахань одолев, возгордился зело. И сговорившись в Астрахани бывшие ногая, убили царя и сына его проклятого, и прочих крымских врагов избили».

Оставшееся без главнокомандующего крымское войско беспорядочно разбегалось, направляясь в Крым, а за ним по пятам гнались ногайцы, рассчитывавшие поживиться на богатом полуострове. Полуостров, бывший практически недоступным для тогдашней пешей рати московского князя, отягощенной артиллерией и обозами с припасами, был легкодостижим для кочевников, войско которых было таким же подвижным и не связанным с обозами, как и у самих крымских татар. Надежной защитой от такого рода врага обычно был Перекоп, но только не в этом случае – перешеек практически некому было защищать, не было достаточного количества воинов, не было организовано командование – и в итоге неприступный в иных условиях рубеж продержались всего три дня. Ногайцы прорвались на полуостров и в течение месяца, в апреле – мае 1523 г., грабили и опустошали его, а затем ушли на Волгу.

Ногайский погром поставил жирный крест на всех внешнеполитических достижениях Мехмеда Герая. Хаджи-Тархан был для Крыма потерян, а московское княжество получило возможность перевести дух и, не опасаясь гнева крымского хана, приступить к борьбе с Казанью. Таким образом, для Москвы пришло избавление оттуда, откуда она не ждала. Впрочем, это был далеко не первый раз, когда одни кочевники жестоко громили других, угрожавших Московскому государству, – достаточно вспомнить, как спасали московитов предшественники Мехмеда Герая на крымском престоле Хаджи Герай и Менгли Герай. Преемникам же Мехмеда Герая многое пришлось начинать заново, в том числе и на московском направлении.

Возобновить военное давление на Москву крымские ханы попытались уже два года спустя после ногайского погрома. В это время власть в Крымском Юрте принадлежала жестокому и расчетливому Саадету І Гераю (1523–1532 гг.), который многие годы провел в Стамбуле, хорошо знал тамошние порядки, набрался там османских привычек и, что самое главное, был практически прямым ставленником турецкого султана Сулеймана І Великолепного (1520–1566 гг.), пользуясь его поддержкой, в том числе и военной. Установившиеся в это время между Стамбулом и Крымом отношения точно охарактеризовал в метком замечании бей из рода Барын: «Нашему хану султан – как будто родной отец. Он у него там жил и вырос, и какие он видел обычаи у турецкого султана – те же и у него обычаи».

Попавший за время пребывания в турецкой столице в мощное поле притяжения османской культуры и политической традиции, новый крымский хан уже не стремился, подобно его предшественнику Мехмеду Гераю, утвердить архаичное, преимущественно символическое доминирование над осколками Золотой Орды. Он явно отдавал предпочтение Realpolitik перед внешними выражениями почтительности и покорности со стороны на самом деле самостоятельно правивших государей. Впрочем, при случае Саадет Герай охотно пользовался громкими титулами, заявляя, что «Хаджи-тарханский хан Усеин мне брат; и в Казани Сахиб Герай-хан – мой родной брат. А по другую сторону – казахский хан, тоже мой брат, и Агиш-бей – мой слуга. А по эту сторону – черкесы и Тюмень мои, и польский король – холоп мой, а валахи – мои пастухи».

Первые попытки реального военно-политического давления на Москву были предприняты Саадетом Гераем в 1525 г. При этом поначалу они носили характер скорее беспокоящей боевой активности на границах и разведки боем, чем полномасштабного вторжения – основным врагом крымского хана после сближения с османским султаном стала Польша, которая к тому же вынашивала планы чуть ли не полной ликвидации Крымского ханства и с которой в связи с этим приходилось серьезно считаться и воевать.

Москва, впрочем, также не была оставлена без внимания, в особенности в контексте чинимого ею давления на Казанское ханство. Крымский правитель оказался при этом в сложной ситуации – с одной стороны, казанский хан Сахиб Герай был ему братом и нуждался в помощи для борьбы против Москвы, однако, с другой стороны, Московское княжество было естественным союзником Крыма и Стамбула в борьбе против Польши. Было принято решение использовать дипломатическое давление: в письме Василию ІІІ Саадет Герай увещевал его примириться с Сахибом Гераем, а в послании Сулейману І Великолепному просил турецкого правителя надавить на московского князя, чтобы он не нападал на Казань. Все было тщетно, Василий ІІІ хорошо чувствовал, что Крым дал слабину, и был неумолим. В таких условиях казанский хан Сахиб Герай решился на последний отчаянный шаг – в 1524 г. признал себя прямым вассалом Высокой Порты и запросил военного подкрепления у османского султана. Турецкий падишах, поглощенный собственными проблемами, в ответ лишь промолчал. Когда же Сахиб Герай лично отправился за военной помощью и прибыл в Крым, его брат Саадет Герай обошелся с назойливым, неудобным и потенциально опасным родственником малопочтительно, бросив в темницу.

Клубок внешнеполитических противоречий затягивался все туже, и хуже всего пока приходилось оставшемуся после отъезда Сахиба Герая на правлении в Казани Сафе Гераю, который был вынужден самостоятельно и из последних сил отбиваться от великого князя Московского Василия ІІІ. Спасали казанцев лишь извечные русские беды – дураки-военачальники, которые не смогли организовать поход на Казанское ханство на должном уровне, и дороги, перекрытые подвластными казанскому хану черемисами (марийцами), сумевшими отрезать русские войска от поставок продовольствия. В таких условиях московскому князю пришлось в итоге согласиться на мир, признать Сафу Герая законным казанским ханом и отвести войска.

Казань выстояла в этот раз и без какой-либо внешней помощи, однако будущее ее рядом с набиравшим силу Великим княжеством Московским было тревожно, что прекрасно понимали и в самой Казани, и в Крыму. Там волею судеб удалось примириться Саадету Гераю и Сахибу Гераю, которые объединились против общего врага – мятежника Исляма Герая, старшего сына Мехмеда Герая, приходившегося им, соответственно, племянником. После успешного подавления восстания приближенный к Саадету Гераю Сахиб Герай получил титул калги и вместе с ним долгожданную возможность помочь многострадальному Казанскому ханству, предприняв крупный поход на Московию. Не теряя времени даром, уже с весны 1525 г. они приступил к активной подготовке армии вторжения.

Будучи калгой, Сахиб Герай имел возможность и право с согласия крымского хана, который не стал в этот раз из благодарности за свое спасение никоим образом перечить, собрать крупное войско. Под знамена было поставлено около 50 тысяч крымцев, которых должно было существенно усилить 30-тысячное турецкое подкрепление. Уже 20 мая 1525 г. «писали из Азова к великому князю с казаками рязанскими про крымские вести, что посылал крымский царь к турецкому царю силы и просить, а хотел идти на великого князя украины. И турецкий царь послал воеводу своего урюмского Магмет-бека, а с ним пятнадцать тысяч…» По другим сведениям, турецкий «царь дал ему на пособь своих людей тридцать тысяч пойти на великого князя украины». 27 мая 1525 г. «писали из Азова с казаками рязанскими, с Ширяком Малым с товарищами, что выступил царь из Крыма, а с ним пятьдесят тысяч, а идти ему на великого князя украины».

Уже в июне это громадное войско выдвинулось к московским украинам, однако едва начавшийся поход был сорван из-за продолжившейся в Крыму усобицы. Прознавший об отходе с полуострова основных военных сил хана и поддерживавших его турок, Ислям Герай решил взять реванш и даже добился поначалу некоторых успехов. Однако, когда собравшееся было в поход на Москву войско, узнав о мятеже, вернулось в Крым, у Исляма Герая не осталось никаких шансов удержать отобранный у Саадета Герая престол, и ему пришлось уже во второй раз покинуть Крым, направившись на этот раз на Северный Кавказ. Поход против Московского княжества был в любом случае сорван.

Но вскоре изменчивые зигзаги политической судьбы вновь привели Исляма Герая в Крым, позволили ему примириться с Саадетом Гераем, более того, получить титул калги. Даже впитавший османские традиции правивший тогда крымский хан вынужден был считаться с интересами бейской знати и традициями сохранения священной неприкосновенности представителей рода Гераев. Новое возвышение мятежника принесло Крымскому ханству и новые беды. В частности, подстрекаемый беями калга Ислям Герай вместо того, чтобы выполнить повеление хана и пойти походом на Черкессию, в 1526 г. вторгся с недостаточно подготовленным войском в московские пределы. Целью похода была добыча, которую Ислям Герай рассчитывал использовать в качестве взятки османскому султану с целью купить ханский титул. Плохо подготовленный, внезапно изменивший направление поход завершился неудачей, а разозленный вторжением Василий ІІІ, отбив татар и почувствовав силу и вкус победы, даже решился на неслыханную дерзость – приказал умертвить имевших дипломатическую неприкосновенность крымских послов в Москве. Это было страшным оскорблением Саадету Гераю.

Расправившись с Ислямом Гераем, которому, впрочем, вновь удалось бежать от своего дяди, крымскому хану в таких условиях не оставалось ничего другого, как приступить к подготовке военного похода на Москву. До его начала хитрый и изворотливый племянник успел вновь вернуться в Крым, надавив на Саадета Герая угрозой вторжения ногайцев и поляков, которые поддержали Исляма Герая, достав из политической колоды давно отложенного для подходящего случая последнего хана Большой Орды Шейха-Ахмеда. Желая предотвратить войну, Саадет Герай вновь приблизил к себе племянника и даровал ему титул калги – военная угроза с этой стороны была снята и поход на Москву был неминуем.

В 1527 г. первые сведения об очередном крупном походе на московские земли были получены через «путивльских казаков», которые находились «для вестей» в Черкасах: «чрез преходящих из Царяграда и из Литвы полоняников и чрез посылаемых в Киев вестовщиков дано знать государю, что крымский калга Ислам-Гирей готовится к нападению на российскую украину». В Разрядной книге под 1527 г. записано: «Сентября в 4 день пришла к великому князю весть, что Ислам-царевич прямо идет к берегу. И князь великий по тем вестям назавтра, сентября в 5 день, отпустил на Коломну воевод своих князя Федора Васильевича Лопату-Телепнева да князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева. А приказал князь великий на Коломну и на Каширу воеводам, а велел воеводам всем идти на то место, где хочет Ислам реку лезти». Вскоре в Москву князю «пришла весть прямая, что Ислам идет к Ростиславлю и Оку реку хочет лезти под Ростиславлем».

Опасность действительно была весьма существенной – источники свидетельствовали, что «приходил к берегу Ислам-царевич крымский» и «с ним было людей 40 000», а по другим данным – и все 60 000. Однако на этот раз московские воеводы и подготовились гораздо лучше, и, главное, знали место, где калга Ислям Герай планировал переправиться через Оку – «реку лезти». Когда 9 сентября 1527 г. татарское войско подошло к месту планировавшейся переправы, на противоположном берегу его уже поджидало многочисленное русское войско. Заняв стратегически важную для обороны позицию, московские воеводы «стали с Исламом биться через реку накрепко, и за реку Ислама не пустили». Перестрелка через водный рубеж была интенсивной и длительной: «Противники стрелялись об реку от утра до вечера». При этом сама природа была в этот раз на стороне русских: «в те поря были великие дожди, и в Оке была вода прибыльная».

В итоге московским стрельцам удалось принудить Исляма Герая отойти – «отбили Ислама от берега, и пошел Ислам восвояси с великим срамом». При этом обороной берега дело для русских полков не ограничилось – они выдвинулись за Оку, преследуя неприятеля и нанося татарам существенный урон. «Великого князя дети боярские, перелезши за реку, татар многих побили», догнали войско Исляма Герая у Зарайска, и «был им бой, и тут побили безбожных много. И на том бою поймали Инакова племянника, а с ним иных татар многих». Продолжив преследование и далее, победоносные полки навязали татарам бой на очередной водной преграде – реке Осетре. «Опять воеводам был бой на Осетре, и на том бою поймали племянника царевича Исламова и иных татар многих. А царевич Ислам побежал со всеми татарами за Дон, а великого князя воеводы ходили за ним по Дону». В итоге Ислям Герай вынужден был вернуться в Крым несолоно хлебавши, «полону, – писал летописец, – царь Ислам не взял ничего».

Раздосадованный неутешительными результатами похода крымский хан Саадет Герай планировал вскоре взять реванш. В письме польскому королю он писал о своем желании повторить поход на Москву зимой 1527/28 г.: «Сее зимы, скоро болота и реки станут, князья ширинские и иные мурзы мают воли на послугу вашей милости и мою пойти Москву воевать». Однако этим планам не суждено было сбыться – внутренние проблемы в ханстве вновь помешали нападению на Москву.

Впрочем, не имея возможности организовать крупный поход под предводительством хана, калги либо нурэддина, крымцы продолжали предпринимать меньшие грабительские чапулы с завидной регулярностью. Лишь за 1530-е гг. исследователи насчитывают не менее 13 крымских и 20 казанских набегов, не принимая во внимание обычных беш-башей, которые даже не фиксировались источниками. И далеко не всегда внезапные набеги татар за добычей московским войскам удавалось отразить.

Так, в 1531 г. «февраля в 20 день, приходили крымские люди на Одоевские места и на Тульские». Чтобы избежать прямого столкновения с русскими войсками, татары использовали военную хитрость. Насчитывавший пять тысяч воинов татарский отряд под командованием «Бурчак-царевича, Ахмат-Гиреева сына» продвинулся к Самаре, и здесь Бурчак «притворно давал знать, будто идет к Стародубу. Хотя и послал великий князь в Козельск войско свое под предводительством Ивана Воротынского, но было уже поздно». Крымцы успели разграбить «украины» и, довольные добычей, ушли домой. Великий князь, разгневанный неповоротливостью и непрозорливостью своих воевод, «положил опалу на князя Воротынского, да на князя Ивана Овчину, да на Ивана Летцкого, велел их с Тулы дьяку Афанасию Курицыну привести к Москве».

Набег еще одного относительно незначительного по численности отряда татар был повторен и в июле 1531 г. «В Одоеве были воеводы по полкам по путивльским местам, что писал из Путивля князь Борис Иванович Горбатый, что крымских людей с 1000 человек пошло к Одоеву». Тогда же, «июля же 22 дня, приехали к великому князю из Крыма служилые татары, Кидырек с товарищами, и сказали, что переехали сокмы татарские. А пошли те сокмы под Рязанские украины, а по сокме сметили человек с пятьсот или с шестьсот. И князь великий по тем вестям воевод на Тулу и на Рязань прибавил», выслав их из Серпухова и из Коломны.

Приходили из Крыма тревожные вести о готовящемся нападении татар и в мае 1532 г.: «Пришла весть к великому князю Василию Ивановичу из Крыма, что крымский царь копится со многими людьми и с похвалою, а хочет идти на великого князя украину. И князь великий, слышав то, послал на Коломну на берег воевод своих… а с ними княжат и дворян своего двора, и детей боярских из многих городов бесчисленно много. А наряд был великий, пушки и пищали изставлены по берегу на вылазах от Коломны и до Каширы, и до Сенкина, и до Серпухова, и до Калуги, и до Угры. Добре было много, сколько и не бывало». Впрочем, ставшие уже традиционными для хана Саадета Герая проблемы с собственным племянником Ислямом Гераем вновь удержали крымских татар от вторжения. В том же мае 1532 г. Саадет Герай отрекся от престола и навсегда покинул Крым.

Осуществить экспедицию крымцам удалось лишь после смены хана и утверждения на ханстве ставленника турецкого султана, многолетнего врага московского князя, искренне переживавшего за притесняемое Москвой Казанское ханство, уже хорошо нам известного Сахиба І Герая (1532–1550 гг.). Катализатором антимосковской военной активности Крымского ханства стало и прибытие на полуостров смещенного московитами казанского хана Сафы Герая, поклявшегося до конца жизни мстить своему обидчику: «Я не перестану воевать с тобой и буду мстить тебе до конца – так и знай!» – писал он из Крыма великому князю Московскому Василию ІІІ.

Очередной крупный поход начался в августе 1533 г., когда в рязанские земли пришли «Ислам-царевич, Магмет-Гиреев сын, и иные царевичи, и ширинские князья и мурзы, а с ними было крымских людей 40 000». Московский князь изготовился к обороне – «послал за братьями своими, за князем Юрием и князем Андреем Ивановичем. Братья же приехали к нему на Москву вскоре. Тогда же князь великий послал своих воевод с Москвы на Коломну, на берег на Оку, князя Дмитрия Бельского». Сам Василий ІІІ 15 августа выдвинулся во главе войска и остановился в селе Коломенском. «А без себя князь великий повелел воеводам городским устроить в городе пушки и пищали, и городским людям повелел животы возить в град. А, выехав, князь великий стал в Коломенском дожидаться князя Андрея Ивановича, брата своего, и воевод с многими людьми».

В тот же день, 15 августа 1533 г., было получено известие «от воевод с Рязани, что Сафа-Гирей и Ислам-Гирей и иные царевичи с многими людьми пришли на Рязань да и посады сожгли. И князь великий часа того послал к воеводам, а велел послать за Оку-реку языков добывать». При этом крымские военачальники, чувствуя ограниченность своих сил и зная по предыдущему опыту и данным разведки о готовности русских к обороне, в этот раз не планировали переправляться через Оку: «Ислам-царевич, услышав то, что князь великий послал против них многих воевод своих с людьми, к берегу не пошел».

Однако теперь уже московские полки чувствовали себя достаточно сильными и уверенными для того, чтобы, перейдя Оку, попытаться навязать татарам бой. По крайней мере, недавние победы 1527 г. у Зарайска и на реке Осетре были очень хорошо памятны воеводам, и они уже знали, что и как следует противопоставлять традиционным для татарского войска тактическим приемам, где и на каких условиях нужно навязывать татарам бой. Для этого не годилась открытая равнинная местность, где татары могли быстро наступать и отступать, легко маневрировать, осыпая русские полки градом стрел и оставаясь в недосягаемости для медлительно развертывавшейся, целившейся, стрелявшей и перезаряжавшейся артиллерии. Зато для боя с легкой татарской кавалерией как нельзя лучше подходили разнообразные естественные препятствия – овраги, густые лесные массивы, болотистая местность, водные преграды, излучины и возвышенности при слиянии рек, крутые высокие речные берега, дополненные искусственными сооружениями – крепостями, земляными валами, рвами, волчьими ямами, плотинами, лесными завалами – засеками и надолбами.

Московские военные, строя знаменитые засечные черты, сполна научились использовать для защиты своей земли преимущества родных лесов и болот, точно так же, как татары пользовались открытыми степными просторами как защитой от вторжения русских, литовских или польских войск в Крым. В отношениях между Крымом и Москвой медленно, но неумолимо создавался паритет – уже подходило то время, когда московские войска еще не будут способны вторгнуться на полуостров, а татарские – уже не будут иметь возможности дойти до Москвы. Впрочем, окончательно эта ситуация сложится лишь к середине XVII в. и достичь ее удастся лишь колоссальным напряжением всех сил Московского государства, направленных прежде всего на длительное фортификационное строительство протяженных засечных черт, постепенно отодвигавшихся все дальше на юг. Так, если к 1571 г. Большая засечная черта прикрывала ближний к Дикому полю правый берег Оки с Зарайском, то к середине – концу 1640-х гг. была сооружена Белгородская засечная черта (1635–1646 гг.), протянувшаяся от Ахтырки через Белгород и Воронеж до Тамбова, где она смыкалась с Симбирской засечной чертой, построенной в 1648–1654 гг.

После получения сообщений из Рязани «воеводы по великого князя наказу послали за Оку воевод князя Ивана Федоровича Оболенского-Овчину, а в другое место князя Дмитрия Федоровича Палецкого, а в третье место князя Ивана Федоровича Дрюцкого не со многими людьми». Русские полководцы действовали успешно, и в итоге татары вынуждены были отступить: «многих татар побили, а иных живьем переимали… Видев же сие, Сап-Кирей царь и Ислам царь побежали борзо из украины великого князя вон».

Несмотря на то что в этот раз крымских татар удалось не пустить за Оку, вторжение крымцев в 1533 г. имело тяжелые последствия для Московского государства. Быстро отступавшие татары на самом деле добились своего, уведя за собой громадный, не менее нежели стотысячный полон. Крымский хан Сахиб Герай писал впоследствии в Москву, что у его знатных воинов, вернувшихся из похода 1533 г., было по 15–20 пленников, «а у иных, всей нашей рати, на всякую голову по пять, по шесть голов твоего полона в руках». Лишь в виде «тамги» хан получил от продажи пленных 100 тысяч золотых.

Произошедшее, таким образом, можно лишь весьма условно считать победой московских воевод и поражением крымских полководцев – татары получили то, за чем приходили, а русские войска не смогли им эффективно воспрепятствовать. Василий III мог бы повторить знаменитое изречение эпирского царя Пирра: «Еще одна такая победа, и мне некого будет защищать». Крым явно выигрывал у Москвы в общем стратегическом зачете и по очкам, хотя и мог понести некоторые потери и потерпеть отдельные поражения. Впрочем, следует также учитывать, что стратегическая задача освобождения Казани не могла быть достигнута при столь ограниченном военном контингенте крымцев, отправившихся в поход. Для того чтобы вернуть Сафе Гераю Казанское ханство, следовало бросить на Москву силы всего Крыма, сопоставимые с ударом, нанесенным Мехмедом Гераем в 1521 г., а сделать это мог лишь лично крымский хан Сахиб Герай.

Колоссальными были и прямые экономические потери Московского государства – разграбленные и сожженные селения, уведенные в неволю крестьяне были, помимо стоявших за этими сухими словами десятков и сотен тысяч несчастных человеческих судеб, еще и существенным убытком для казны, сколь бы цинично это ни звучало. Колоссальных средств требовала выплата выкупа за пленных. После смерти князя Василия ІІІ в декабре 1533 г., осенью 1534 г. от имени малолетнего Ивана IV Васильевича архиепископу Великого Новгорода и Пскова Макарию была выдана великокняжеская грамота, сохранившаяся в составе Софийской ІІ летописи: «Государь великий князь Иван Васильевич юный всея Руси и мать его княгиня Елена прислали к своему богомольцу архиепископу Великого Новгорода и Пскова владыке Макарию в Великий Новгород своего сына боярского из Москвы с грамотами, а пишет в них: что приходили в прежние годы татары на государеву украину и взяли в плен детей боярских, и мужей, и жен, и девиц, и потом возвратили плен вспять, а за то просили у государя серебра. И князь великий велел своим боярам серебро дать, а хрестьянские души у иноплеменников откупить; и государь великий князь и мать его княгиня Елена повелели владыке Макарию в той мзде самому быть, а в своей архиепископии в Великом Новгороде и Пскове и во окрестных городах своей архиепископии со всех монастырей, сколько их есть, где чернецы и черницы, собрать семьсот рублей московских… И владыка Макарий, слышав сие, вскоре послал к государю великому князю Ивану Васильевичу на Москву своего князя Михаила Федоровича Оболенского да дьяка своего Ивана Петрова сына Одинца, а с ними серебра семьсот рублей московских, месяца ноября в 22 день».

Большие сеферы и чапулы за добычей были предприняты крымскими татарами и в 1535 г. Как свидетельствуют источники, в начале февраля 1535 г. «пришли к великому князю с украинных мест, с Рязани, вести про крымских людей, что видели под украинами крымских людей. И князь великий отпустил из Москвы в Серпухов для береженья воевод своих, боярина своего и воеводу князя Василия Васильевича Шуйского, да боярина и конюшего князя Ивана Федоровича Телепнева, и иных своих воевод многих со многими людьми, да и в иные города порубежные, на Тулу и в Калугу иных многих воевод со многими людьми послал для береженья». Впрочем, это оказался лишь пролог крупного вторжения, и две недели спустя, «февраля в 13 день вести пришли, что крымские люди под украиною были многие, но на украину не приходили, верст за пятьдесят от украины воротились и пошли прочь».

Настоящее же вторжение состоялось полгода спустя, в августе 1535 г.: крымцы «пришли на рязанские украины безвестно, августа в 18 день, в среду, а великому князю вести не учинилось». Впрочем, несмотря на внезапность нападения, пересечь хорошо укрепленную и организованную оборонительную линию по Оке татарам уже не удалось: «Воеводы татарам реку не дали перелезть и многих татар побили. И татары пошли от берега прочь и начали воевать Рязань». Тем временем и русские воеводы не стали отсиживаться за рекой и, «избрав легких воевод, послали на татар. В едино место князя Романа Ивановича Одоевского да Ивана Ивановича Хабарова, а в другое место князя Дмитрия да Петра Андреевичей Куракиных, да князя Михаила Друцкого. И воеводы, посланные за реку под татарских людей, татар не в едином месте били загонщиков, а иных живых переимали. Татары же, отойдя от Рязани на три днища, стали на поле». При этом они понесли весьма существенные потери: «Воеводы многих татар побили, всех пятнадцать тысяч».

По сути, на этом активные боевые действия и закончились – московские стрельцы уверенно удерживали Оку и вытеснили татар с украин, однако последовать за ними в поле не решались. Там татары были в своей стихии и всегда готовы были завязать бой на выгодных для них условиях. Однако и татары уже не могли без существенного численного превосходства не только форсировать Оку, но и безнаказанно бесчинствовать на пограничных землях – украинах. «Князь великий воеводам своим за ними ходить не велел того ради, что множество людей татарских, а велел воеводам своим стоять у Оки-реки на берегу». Интересно отметить места, где, по свидетельству летописца, московские воеводы уверенно громили татар – «не в одном месте в загонах, и у кошев, и на перелазах» – там, где войско крымцев было стеснено в маневренности и скорости передвижения, а значит, не могло в полной мере использовать свои традиционно выигрышные тактико-технические особенности.

Так постепенно, исподволь, достигался военный паритет Крыма и Москвы, которая все увереннее защищала свои рубежи. Впрочем, до окончательного обеспечения безопасности не только украин, но даже самой Москвы от татар было еще далеко, а о каком-либо относительно успешном походе на неприятельскую территорию – в Крым – и вовсе не могло быть и речи. Тем более, что общее геополитическое положение Московского государства в это время ухудшалось – с запада наседала Литва, а в Казани в сентябре 1535 г. был убит московский ставленник «князь Яналей» (Джан-Али) и казанцы призвали к себе на правление заклятого врага Москвы Сафу Герая.

Когда же московские бояре, правившие от имени малолетнего Ивана IV, попытались вновь вернуть себе Казань и стали готовиться к новому казанскому походу, Сахиб Герай грозно предупредил московитов о том, что в случае нападения на Казанское ханство обидчикам придется иметь дело лично с ним и его несокрушимым многочисленным крымским войском. «Казань – мой престол и моя земля», – заявил он, требуя от Москвы незамедлительно признать Сафу Герая законным правителем и заключить с ним мир. «Ты не знаешь меня и думаешь, что я такой же, как мои предшественники, – особо подчеркивал крымский хан, обращаясь к малолетнему московскому князю, – но я пойду на тебя… И пойду я не тайно – не говори потом, что я, как Мехмед Герай, пришел без предупреждения».

Свои угрозы хан подкреплял относительно незначительными до поры до времени вторжениями. Походы крымцев носили скорее беспокоящий характер, нежели претендовали на серьезный военный разгром московского войска и опустошение государства. Московиты относительно легко отбивали эти средние чапулы, преследовавшие не столько политические, сколько сугубо экономические задачи – награбить добра и захватить полон. Однако при этом ими успешно решалась также задача отвлечения существенных сил московитов от возможного вторжения в пределы Казанского ханства.

Так, в апреле 1536 г. «приходили татары азовцы и крымцы многие люди под город под Белев. И великого князя воевода и наместник белевский с детьми боярскими на них из города вышли, татар от города отбили и многих побили, а иных переимали». Летом 1536 г. «приходили крымские люди на украину, на Рязанские места», но также были отбиты. В 1537 г. «имали татары Тульскую украину. Тогда же убили князя Василия Веригина-Волконского. Того же лета татары приходили в Одоев, пришли под город вечером, а рано утром прочь отошли».

Наконец, всего месяц спустя после заключения 27 сентября 1539 г. шертной грамоты о мире с Крымским ханством, в октябре того же года «приходил Имин-царевич с многими людьми крымскими на Каширские места. И в то время вышел из Рязани великого князя воевода Семен Иванович Микулинский и пришел под крымских людей, языков поимал и к великому князю на Москву прислал, а иных в загонах татар побил. А царевич много попленил за небреженье наше». Это, впрочем, были всего лишь незначительные эпизоды военных набегов крымцев, совершенно померкшие в источниках и народной памяти на фоне грандиозного вторжения 1541 г.

Заключив на время шаткий мир с Москвой, крымский хан готовил очередное крупное военное вторжение в ее пределы, которое должно было стать настоящей карательной экспедицией против не в меру самостоятельного, распоясавшегося, по мнению правителя Великого Улуса, подданного – московского князя. Тучи над Москвой сгущались все сильнее, и было понятно, что следует готовиться к очередному крупному вторжению из Крыма. Московиты, в свою очередь, не оставляли планов покорить Казань, тем самым давая крымскому хану и причину, и повод для вторжения.

В такой обстановке осенью 1540 г. в Крымском ханстве был оглашен ханский приказ собираться в великий поход на Москву, столь же значительный по своим масштабам, как и недоброй для московитов памяти вторжение 1521 г. Польский король Сигизмунд с чувством глубокого удовлетворения писал, что осенью 1540 г. крымский хан Сахиб Герай «присягу учинил, хочет весной со всем войском своим пойти на Москву».

В мае 1541 г. русский посол Астафий Андреев докладывал, что хан уже вышел «в поле» и «стоит с многими людьми крымскими и с ногаями на Днепре на Ислам-Кермени, а ожидается с многими людьми. А говорят в Крыму, что царь хочет идти на великого князя». Крымское войско, усиленное отрядами турецких янычар и имевшее пушки, насчитывало свыше ста тысяч человек. 5 июля 1541 г. Сахиб Герай выступил в поход на Москву с целью полностью разгромить Московское государство. Вскоре об этом стало известно в Москве: «Прибежали к великому князю из Крыма два полоняника, Якимко Иванов с товарищем, а сказали великому князю, что приехал в Крым царев человек Азыфергат, а сказал царю, что князь великий воевод своих с многими людьми послал с Казани. А царь забыл свою правду и дружбу, начал снаряжаться на Русь, и с сыном своим с царевичем Менгиреем, и всю орду с собой повел, а оставил в орде старого да малого. А с царем же князь Семен Бельский и многих орд люди, турского царя люди с пушками и пищалями, да из ногаем Бакий князь с многими людьми, да кафинцы, и астраханцы, и азовцы, и белгородцы. Идет на Русь с великою похвалою и повелел объявить в орде: которые люди с ним не поспевают выйти, и те бы его догоняли в Ислам-Кермене городке».

Предупрежден – значит вооружен, и Москва немедля приступила к подготовке отражения вторжения. Особое внимание было уделено укреплению берега пограничной реки Оки и разведке с целью точно проследить, где именно Сахиб Герай попытается организовать переправу, чтобы быстро выдвинуть к этому месту достаточное количество вооруженных полевой артиллерией войск и воспрепятствовать переправе. К примеру, «князь великий по тем вестям послал в Путивль к наместнику своему Федору Плещееву-Кочину, а велел ему послать станицу на поле, поперек дорог. И Федор послал Гаврилу толмача, и Гаврила, приехав с поля, сказал великому князю, что наехал в поле на сокмы великие, шли многие люди к Руси, тысяч со сто и более».

Вскоре пришли соответствующие известия и от других порубежных воевод. Так, 21 июля «прислал к великому князю на Москву воевода князь Семен Иванович Микулинский грамоту, а писал в грамоте, что идет царь Крымский и его сын Имин-Гирей-салтан и многие люди крымские с ними, и турецкие, и ногайские, и Бакий-мурза ногайский. А идет царь со своим нарядом, с пушками и с пищалями, к берегу Оки-реки». Четыре дня спустя, 25 июля, «приехал к великому князю из Рыльска станичник толмач Гаврила, что посылал его князь Петр Иванович Кашин к Святым горам, и они до тех урочищ еще не дошли, а наехали верх Донца Северского на многих людей крымских, и гоняли за ними целый день. А идут тихо, и того приметою чаяли, что царь идет». Наконец, «приехал к великому князю с поля станичник Алексей Кутузов, сказал великому князю, что видел на сей стороне Дона на Сновах многих людей, шли весь день полки, а конца им не дождался. И с тою вестью послал князь великий на берег к князю Дмитрию Федоровичу Бельскому с товарищами, а велел разослать воеводам на Рязань и на Угру, и в Серпухов, и по всей украине, чтобы тотчас к нему собирались».

Как для русских войск важной задачей было точно узнать место готовившейся переправы татар, так и для крымцев важно было найти скрытное, тайное место для того, чтобы пересечь реку, не подвергаясь обстрелу с противоположного берега. Тайным преимуществом Сахиба Герая в этом плане был беглый князь-предатель Семен Бельский, который провел татарское войско к малоизвестной и потому крайне слабо охранявшейся переправе через Оку. Ее сторожили лишь около двухсот стрельцов, которых не составило труда разогнать несколькими залпами янычарских пушек. Сахибу Гераю оставалось лишь быстро переправиться и двинуться прямо на Москву, однако тут его козырная карта оказалась бита из-за внутреннего заговора.

Крымскому правителю сообщили, что ногайский Бакы-бей задумал убить хана во время переправы через Оку, приказав расстрелять ханский плот с берега. Поскольку явных доказательств против бея не было, Сахиб Герай решил перехитрить его, предложив переправляться первым. Когда же Бакы стал настойчиво отказываться от предложения, хан уверился в своих подозрениях окончательно. В долгих переговорах и препирательствах был упущен целый день и переправу отложили до следующего утра, однако наутро противоположный берег Оки уже ощетинился жерлами русских пушек.

Так московский предатель князь Бельский помог крымцам найти выгодную переправу через Оку, а татарский предатель бей Бакы помешал Сахибу Гераю быстро «перелезть» и помог московитам собрать на противоположном берегу реки войско, сделавшее переправу невозможной. «На утро увидели, – писал Реммаль-ходжи, – что берег чернел русскими войсками, кишащими, как муравьи». Русские, «трубя в трубы, точно войско Антихриста, поставили против брода орудия и фальконеты и лезут как собаки».

Между двумя враждебными войсками началась орудийная дуэль через реку. Летописец так описывал начало сражения через Оку: «Наперед пришли на берег передовым полком князь Иван Иванович Туронтай-Пронский да князь Василий Охлябинин и начали с татарами стреляться. Татары же, увидев передовой полк, решили, что все люди пришли, многими людьми в реку побрели, а на тары начали садиться, а передовой полк начали стрелять многими стрелами, и полетели стрелы, как дождь. Царь же повелел из пушек бить и из пищалей стрелять, а велел отбивать людей от берега».

Нужно сказать, что, по свидетельству летописца, русские пушкари оказались опытнее турецких артиллеристов, когда «татары многие в реку влезли и хотели лезть за реку, турки из многих пушек и пищалей начали стрелять в людей великого князя. И воеводы великого князя повелели из многих пушек и из пищалей стрелять, и многих татар побили царевых добрых, и у турок многие пушки разбили». Даже если учесть понятную предвзятость источника, следует учитывать, что целью татар была контрбатарейная борьба и подавление огня противника для осуществления переправы, задача же русских войск была проще – сделать переправу невозможной. При этом ни одна из сторон, скорее всего, не обладала средствами и навыками, достаточными для того, чтобы уничтожить пушечные батареи противника, а значит, в стратегически выгодном положении оказались русские войска, которым не нужно было думать об организации переправы – достаточно было помешать переправиться татарам.

Как бы там ни было, сражение для татар было проиграно, переправа через реку невозможна и отступление от Оки неизбежно. Когда «ночью той пришел великого князя большой наряд, и повелели воеводы пушки большие и пищали к утру готовить», об этом узнал Сахиб Герай и приказал отступить. «Прослышал царь, что пропускают пушки большие, а того дня их не было, и от берега побежал. Пришел на берег в субботу на третьем часу дня, а побежал в неделю рано». «Крымские люди побежали от берега с великим срамом, – писал летописец, – и телеги и всякие рухляди побросали». Однако сколь бы предвзятым не был источник, факт отступления от переправы был налицо – стратегически кампания уже была практически проиграна.

Пытаясь спасти лицо и не вернуться в Крым без добычи и хотя бы утешительной, но победы, Сахиб Герай принялся опустошать украины за Окой и 3 августа подступил к Пронску, «сам стал за рекой за Проней близко города, а войску велел приступать к городу с пушками и с пищалями и градобитным нарядом. А в городе в те поры были великого князя воеводы не с многими людьми, Василий Жулебин, а другой Александр Кобяков, из рязанских бояр. Татары же приступили всеми полками к городу, из пушек и из пищалей начали по городу бить, а стрелы их, как дождь, полетели, и к стенам города приблизились. С города же против татар начали пушки и пищали пускать, а которые татары приступили, тех с города кольями и камнями отбили. Татары же весь день к городу приступали, с горожанами бились, и многих татар из пушек и из пищалей с города побили. Князья же и мурзы, подъезжая к городу, воеводе Василию говорили, чтобы город сдал, а царь им милость окажет, а не взявши города, царь прочь не пойдет». Защитники осажденного Пронска были непреклонны и дождались подхода подкреплений, заставивших Сахиба Герая снять осаду и отступить.

Таким образом, крымский хан был вынужден отказаться от похода и повернуть назад в Крым, написав впоследствии князю Ивану IV Васильевичу Грозному гневное послание, начинавшееся в таких выражениях: «Проклятый и отверженный беззаконник, московский пахарь, раб мой! Да будет тебе ведомо, что мы намерены были, разграбив твои земли, схватить тебя самого, запречь в соху и заставить тебя сеять золу. Как мои предки поступали с твоими прадедами, так и я хотел поступить с тобою, даже еще более оказать тебе внимания: я, заковав тебе ноги в колодки, велел бы тебе копать отхожие места. Я бы показал твое значение и сделал бы тебя посмешищем целому миру. Благодари же Всевышнего Бога, что у тебя еще остался в этом мире кусок хлеба: этому причиною Бакы-бек, по вине которого не состоялась переправа через Оку; возсылай на него молитвы! Теперь я сначала убью этого волка, замешавшегося среди моих овец, зарою его в навоз на задворках моего сада, а потом расправлюсь и с тобой». Хан сдержал свое слово и в итоге жестоко казнил Бакы-бея, приказав посадить его на ночь в ледяную воду, пока он замерзнет насмерть.

В политическом плане поход крымцев на Москву оказался провальным, однако пограбить земли за Окой им все же удалось. Семен Бельский писал в августе 1541 г. королю Сигизмунду, что Сахиб Герай «с великим войском и с пушками пошел на неприятеля вашей милости, выпленил, выжег, вывел людей и имущество, шкоды всякие учинил. Таких шкод много лет над собой не видели!» В последующее десятилетие набеги-чапулы крымцев происходили практически ежегодно и наносили немалый урон украинам Московского государства, однако прорваться за Оку относительно небольшие отряды татар числом от тысячи до пяти – семи тысяч человек даже не пытались.

Очередной значительный поход был предпринят крымскими татарами в 1550 г. с целью помешать русским полкам действовать против Казани. Силы приступивших на московские украины крымцев в этот раз существенно превышали обычный чапул. Согласно свидетельству «станичного головы Ивана Дмитриева сына Иванова», в июле 1550 г. «лезли Донец в Великий перевоз и по иным перелазам с крымской стороны многие люди, и которые лезли Великий перевоз, тех сметили 20 000». В августе того же года «пришли на Мещерские места многие крымские люди, а утек у тех людей полоняник Ивашка, бортник берестенский, и сказывал, что слышал у тех людей, что пришел царевич крымский, а с ними 30 000 человек, а говорили-де между собой, что им, отдохнув, быть на Мещерские и на Рязанские места».

Используя против татарских отрядов отработанную уже тактику, московские воеводы отбивали вторжение и не давали крымцам продвинуться в центральные уезды, однако окраины вновь подвергались нещадному разграблению. Отступая и даже будучи обращены в бегство в одном месте, татары быстро перемещались в другое и успевали пограбить и захватить в плен местное население до того, как подходили русские полки. Крупные и относительно укрепленные города татары не осаждали и взять штурмом не пытались за неимением времени на подготовку осады, артиллерии и необходимых технических средств. Они лишь окружали город, препятствуя вылазкам гарнизона, с одной стороны, и не позволяя уездным жителям укрыться за городскими стенами, с другой. Получив, таким образом, свободу действий в уезде, они разграбляли его и захватывали пленников. Затем, на обратном пути, крымцы вновь блокировали город, чтобы спокойно уйти в степь по направлению на Крым.

Татарские набеги продолжились и зимой 1550/51 г. Летопись свидетельствует: «Той же зимой декабря в 26 день, пришли войною ногайские мурзы, Уразлый-мурза да Отай-мурза да Тейляк-мурза и иные мурзы со многими людьми на Мещерские места и на Старую Рязань. И воеводы царя и великого князя из Рязани Александр Воротынский да от Зарайска князь Дмитрий Иванович Путков сошлись вместе и приходили во многих людях на ногайских людей, и везде их побивали, и Тейляка-мурзу взяли, и многих живых поимали. А из Елатьмы князь Константин Иванович Курлятев да Семен Шереметев да Степан Сидоров также во многих местах ногаев побили. И сошлись воеводы рязанские и мещерские вместе, и шли до Шатских ворот, и везде побивали ногаев. И побежали ногаи в поле на рознь, и прошли снега великие да морозы, и позябли многие, а остальных во многих местах разных казаки великого князя до Волги побивали. И пришли в ногаи Араслан-мурза да Отай, а всего с ними пеших ногаев человек с пятьдесят, а то все погибли».

Успешно отражая малые и средние татарские набеги, московское правительство серьезно опасалось крупных походов, в особенности в контексте активно готовившегося казанского похода лета 1552 г. Соборный «приговор» о походе на Казань специально оговаривал необходимость пристально следить за военной активность крымцев, которая могла бы помешать походу, и пресекать ее: «Приговор царя и великого князя, как ему идти на свое дело и на земское к Казани и как ему дело свое беречь от своего недруга, от крымского царя». Крымский хан, со своей стороны, спешил прийти на помощь казанцам, ударив по московитам с юга. Крымским ханом в это время был коварный и жестокий Девлет Герай (1551–1577 гг.), при поддержке османского султана и местной крымской татарской знати силой отобравший власть у Сахиба Герая.

Не получив поддержки в походе от Хаджи-Тарханского (Астраханского) Юрта и Ногайской Орды, крымский хан вынужден был начинать поход против Москвы в одиночку, задействовав турецких янычар и собрав необходимую для разрушения городских стен артиллерию. Девлет Герай планировал дождаться отхода основных русских сил от Москвы, дать им втянуться в боевые действия с казанцами и увязнуть в них, а затем ударить по Москве и заставить оказавшего меж двух огней Ивана IV капитулировать на продиктованных Крымом условиях. Получив известие о том, что московский князь уже выдвинулся на Казань, крымский хан также тронулся в поход. Данные разведки Девлета Герая оказались ошибочными – Иван IV продолжал выжидать, прекрасно понимая опасность удара в спину со стороны крымцев. В июне московский правитель стал получать первые известия о продвижении татар на Москву: «Тут приехал Айдар Волжин, а сказывает, что идут многие люди крымские, а ждут их на Рязань, и к Коломне, а иные украины государевы проходят. А того не ведают, царь или царевич».

Вскоре, 21 июня, гонец из Тулы принес сообщение о том, что «пришли крымские люди на Тульские места к городу Туле, а чают, царевич и не с многими людьми». Чуть позже стало известно, что «пришли немногие люди, семь тысяч, воевав, да поворотили из земли». На следующий день, 22 июня, «пригнал с Тулы гонец от князя Григория Темкина, что сам царь (имеется в виду крымский хан Девлет Герай – А. Д.) пришел и приступает к Туле, и иные многие люди воюют, а наряд с ними многий и многие янычары турецкие». Штурм Тулы был вполне обоснован с военно-стратегической точки зрения, ведь город был узловым центром укрепрайона, прикрывавшего подходы для переправы через Оку.

Иван IV приказал части своих полководцев незамедлительно выдвинуться на помощь Туле – «большого полка воевода Иван Федорович Мстиславский и левой руки воеводы» получили приказ через «реку Оку перевозиться». Бои под городом, тем временем, приняли ожесточенный характер, крымское войско непрестанно обстреливало городские укрепления и пыталось идти на штурм: «Июня в 22 день, в среду, на первом часу дня (то есть на рассвете, когда начинался день – около 4 утра) пришел царь (Девлет Герай) к городу к Туле со всеми людьми и с нарядом да приступал день весь и из пушек бил по городу, и огненными ядрами и стрелами стрелял на город. И во многих местах в городе дворы загорелись, и в ту пору царь велел янычарам турецкого султана приступать многим людям. Воевода же великого князя Григорий Иванович Темкин и немногие люди с ним, потому что хан безвестно пришел к Туле… с нечестивыми бились, и от города отбили».

Штурм был продолжен на следующий день, однако вскоре стало известно о подходе крупных русских подкреплений, спешивших на выручку городу, – осажденные уверились в этом, «увидев с городских стен пыль великую, восходящую до неба, от великого князя людей». Воодушевленные этим, они предприняли успешную вылазку из города против татар: «Вышли из города не только воеводы и воины, но и все мужчины и женщины, восприемшие мужскую храбрость, и младые дети, и многих татар под городом побили и царского шурина убили князя Камбирдея, и наряд пушечный, ядра, стрелы и зелье многое, на разоренье городам привезенное, взяли православные». В результате, как видим, была захвачена артиллерия с боекомплектом, и устрашенный результатами контратаки горожан и приближающимся к ним подкреплением «Девлет-Гирей крымский побежал от города с великим срамом, а городу не успел ничего, и на поле побежал, потому что было близко поле от города Тулы».

Стремительное отступление было вызвано как стратегическими соображениями Девлета Герая, не желавшего сражаться с основными силами московских войск, так и тактическими соображениями – необходимостью как можно скорее выйти на оперативный степной простор, к которому как нельзя лучше было приспособлено татарское войско. Не случайно летописец подчеркивает отступление крымского хана в поле, находившееся неподалеку от Тулы. Именно тактическими соображениями можно объяснить быстрый отход, во время которого Девлет Герай «телеги пометал и верблюдов много порезал, а иных живых бросил». Поскольку воевать с основными силами московитов крымцы не рассчитывали, хан принял решение о возвращении домой. Как сообщает Никоновская летопись, 1 июля «воеводы к царю на Коломну с тульского дела пришли и сказали государю, что царь пошел невозвратным путем, а станичники за ним поехали многие, и которые станичники приезжают, те сказывают, что царь великим спехом идет, верст по 60 и по 70 на день, и коней бросает много».

Крымское ханство потерпело в этот раз крупное стратегическое поражение, развязавшее Ивану IV Грозному руки для взятия Казани. Имевшее пятикратный перевес московское войско в начале октября смяло защитников и захватило город, подвергшийся затем жесточайшему разграблению. Захватчики практически полностью истребили все мужское население, женщины и дети были также частично перебиты, а частично уведены в плен.

Город пылал, а улицы его были завалены трупами как местных сторонников, так и противников Москвы – дорвавшимся до крови и добычи стрельцам было не до тонкостей политической ориентации казанцев. Московиты вполне оценили бы известное, приписываемое папскому легату Арнольду Амальрику высказывание эпохи Альбигойских войн: «Убивайте всех, Господь распознает своих!» Подобная жестокость, к сожалению, впоследствии неоднократно повторится и в мировой истории, и в истории России, причем в том числе и по отношению к народам, родственным россиянам и этнически, и исторически, и духовно.

Те немногие, кто смог выбраться из безжалостных железных клещей осады, бежали к единоплеменникам и единоверцам в Крым, и их рассказы наполняли сердца крымцев ужасом и жаждой мести жестоким гяурам. Многие надеялись, что крымский хан незамедлительно отправится в поход, чтобы в отместку сжечь Москву, усмирить или даже низложить московского князя, однако Девлет Герай благоразумно удержался от неподготовленного похода, рассчитывая собрать для этого значительные силы и подключить союзников. Первоначальная ставка была сделана на дипломатическую подготовку и давление на московитов. На этом направлении Девлету Гераю удалось заручиться поддержкой хадж-тарханского правителя Ямгурчи, напуганного бесчеловечным погромом Казани.

Покорение Казанского ханства подтвердило право великого князя Московского на царский титул, самовольно присвоенный им во время коронации 16 января 1547 г. Властитель Крымского Юрта, впрочем, и после захвата Казани права Ивана IV на царский титул не признавал и продолжал подчеркнуто называть его великим князем: «царем царя и великого князя не писал, писал великим князем». Именно такая титулатура была использована в «шертной грамоте», привезенной в октябре 1553 г. в Москву крымским послом. Конфронтация нарастала, московский правитель, воодушевленный казанским успехом, планировал покорение Астрахани и отбросил всяческую почтительность по отношению к крымскому хану, тогда как последний требовал прежних традиционных выражений почтительности и выплаты поминок.

В апреле 1554 г. крымский хан «писал к царю и великому князю, что ему царь и великий князь поминков прислал мало, а пришлет ему царь и великий князь поминков больше того, и он крепче помирится», явно провоцируя московского правителя на резкий ответ. Действительно, Иван IV ответил, «что дружбы у царя (крымского хана Девлета Герая) не выкупает, а захочет с ним царь мириться по любви, и царь и великий князь с ним миру хочет по прежним обычаям». Московский князь явно лукавил, когда писал о желании установить мир с Крымским ханством, ведь именно в это время велись активные переговоры с нурэддином Ногайской Орды Исмаилом об организации совместного удара по Астрахани (Хаджи-Тархану). При этом Иван IV советовал Исмаилу, дождавшись, когда Девлет Герай уйдет воевать на Кавказ, ударить и по оставшемуся без основного войска Крыму и увести в плен оставшееся на полуострове население – детей и женщин. Вернувшиеся из похода крымские татары оказались бы вынуждены идти вызволять из плена свои семьи, и крымский хан был бы беззащитным перед Исмаилом.

Совместный поход ногайского нурэддина и московского князя на Астрахань не удался, поскольку Исмаилу пришлось сражаться с собственным братом Юсуфом за власть в Ногайской Орде, однако тридцатитысячное войско Ивана IV смогло и без посторонней помощи покорить Астрахань и посадить там в качестве наместника московского ставленника Дервиш-Али, правившего под пристальным надзором двух московских военачальников во главе крупного отряда стрельцов. Произошедшее еще более обеспокоило крымского хана, к которому, к тому же, бежала часть ногайцев, недовольных Исмаилом и его союзными отношениями с Москвой. Во главе с воинственным Гази-мурзой они основали так называемую Малую Ногайскую Орду, ушедшую с Волги в кубанские и еще дальше в перекопские степи и ставшую верным союзником Девлета Герая.

Вскоре и московский ставленник в Астрахани Дервиш-Али, тяготившийся московским протекторатом, поднял против московитов восстание и сразу же получил поддержку от крымского хана – из Крыма в Хаджи-Тархан были отправлены пушки, 300 янычар и 700 крымцев. Девлет Герай добился своего – антимосковская коалиция из Астраханского ханства и новообразовавшейся Малой Ногайской Орды во главе с Крымом приобрела вполне явственные очертания.

Ивану IV не оставалось в таких условиях ничего иного, как снова ударить по тому из звеньев цепи, которое было наиболее слабым. Самым достижимым вариантом был, вне всякого сомнения, Хаджи-Тархан, к которому можно было легко сплавить большую «судовую рать» по Волге. Вторая военная экспедиция московитов против Астраханского ханства в 1556 г. поставила окончательную точку в истории этого государственного образования. Казаки и стрельцы выбили Дервиш-Али из города и взяли его под полный контроль, обильно снабдив пушками и организовав мощную оборону. Так крымский хан остался без одного из ключевых союзников, в связи с чем подготовка к большому походу на Москву затягивалась.

Московский правитель тем временем, воодушевившись победами, еще увереннее заявлял о своем царском титуле – ведь теперь он покорил уже два ханства и даже пытался предпринять первые попытки наступления на Крым. Именно существование Крымского ханства было теперь для Ивана Грозного последним препятствием на пути к тому, чтобы прибрать к своим рукам все наследие Золотой Орды и объявить себя ее верховным правителем – царем, «ханом над ханами», падишахом. Москва уверенно заявляла о себе как о полноправной наследнице Чингизидов. Ханская ставка была перенесена в Кремль.

Первая попытка московитов перейти в организованное наступление на Крымское ханство, точнее, его материковые окраины, была предпринята в марте 1555 г., когда «приговорил царь и великий князь послать на крымские улусы воевод боярина Ивана Васильевича Шереметева с товарищами, а с ним детей боярских московских городов выбор, кроме казанской стороны. Да с ними же послать северских городов всех и смоленских помещиков выбором, слуш. А срок им учинил с людьми собираться: в Белеве в Николин день весенний (9 мая), а северским городам велел собираться в Новгородке в Северском с почепским наместником Игнатием Борисовичем Блудово; а собравшись ему с теми детьми боярскими в Новегородке, идти на поле к воеводам и соединиться сверх Мжи и Коломака». Общее число московского войска, отправившегося в поле «под крымские улусы», составляло около 13 тысяч человек.

Тем временем Девлет Герай также выдвинулся в поход на Москву, о чем воевод известили в последнюю декаду июня: «Прибежал к воеводам на Коломак сторож изюм-курганский Иванка Григорьев и сказывал, что-де под Изюм-Курганом и под Совиным бором, и под Балыклеем, и на Обышкине лезли многие люди», «а идет крымский хан к Рязанским или к Тульским украинам». Не зная точного числа приведенного крымским ханом войска – оно оказалось весьма значительным и насчитывало 60 тысяч воинов! – царские воеводы приняли решение преследовать его на пути к русским украинам. Вначале им сопутствовала удача и шеститысячный московский отряд захватил обозы и табуны запасных лошадей, следовавшие за основным татарским войском: «Дети боярские» «на царев кош пришли и кош взяли, лошадей с шестьдесят тысяч, да аргамаков с двести, да восемьдесят верблюдов». Захвачены были также 20 языков, которых «к воеводам прислали, и языки воеводам сказали, что царь пошел на Тулу, а идти ему наспех за реку за Оку под Каширою».

Тем временем о вторжении крымского хана узнали и в Москве, и «царь и великий князь (Иван IV) пошел к Туле со всеми людьми». Генеральное сражение, впрочем, не состоялось – Девлет Герай, в планы которого не входила битва с основными силами русского войска, повернул назад: «прислали к государю из вотчины князей Воротынских языка крымского, а сказывают, что крымский царь, идучи к Туле, поимал сторожей, и сказали ему, что царь и великий князь на Коломне, и он поворотил к Одоеву и, не дойдя до Одоева за тридцать верст, поймал на Зуше иных сторожей, и те ему сказали, что идет царь и великий князь на Тулу, и крымский царь воротился со всеми своими людьми во вторник (2 июля 1555 г.), а людей с ним всех было из иных орд приезжих 60 000».

Отступая, крымский хан столкнулся с шедшим за ним семитысячным московским отрядом под командованием воеводы Ивана Шереметева. По словам летописца, «воеводы пошли за царем наспех его сокмою и встретились с царем в среду (3 июля) в полдень на Судьбищах, и с царем бились до вечера, и передовой полк царев и правую руку и левую потоптали, а знамя ширинских князей, и бились до ночи, и тут стояли полки всю ночь». Неравная по силам битва, в которой татарские войска почти вдесятеро превосходили по численности русские, продолжилась на следующий день: «Наутро в четверг бились до пятого часу дня, полки на полки напускали жестоким крепким боем, и многих крымцев в полках передовых побили. И царь крымский своим полком пришел со всеми людьми да воевод разгромил и людей побил многих». Действительно, отряд Ивана Шереметева понес в бою с превосходящим противником тяжелейшие потери: «На бою убили и взяли детей боярских триста двадцать человек (а по иным сведениям – две тысячи!), а стрельцов 34 человека, а боярских людей пять тысяч». В битве, впрочем, погибли и два сына крымского хана – калга Ахмед Герай и Хаджи Герай.

Дожидаться основных сил московского князя Девлет Герай не стал и, узнав, что «царь и великий князь на Туле, а чают его на царя приходу…пошел назад наспех и назавтра перелез Сосну». Крымский хан потерпел очередное поражение и не захватил даже обычной добычи и пленных. Летописец отмечал, что Девлет Герай «возвратился в Крым, ни мало не вредя Русской земле, побежал восвояси». Более того, весьма существенной была для крымцев потеря 60 тысяч боевых лошадей. Русские воины Ивана Шереметева не даром сложили свои головы в неравном бою – именно благодаря их мужеству и стойкости удалось помешать татарам грабить местное население и захватывать пленных на обратном пути в Крым через русские украины.

Раздосадованный и вернувшийся ни с чем хан, потерявший к тому же двоих сыновей, вскорости объявил об организации нового похода и весной 1556 г. уже в третий раз повел войско на Московию. Иван IV был своевременно извещен о новом вторжении. Как сообщает летописец, в мае 1556 г. «выбежал путивлец из Крыма Демешка Иванов, а сказывал то же, что царь крымский вышел, а хочет быть на Тульские места или на Козельские, а запас велел царь взять на все лето». Заранее предупрежденный московский правитель успел перекрыть все пути к Москве, причем в этот раз была использована принципиально новая тактика: помимо применения постоянных гарнизонов «на местах» – в крепостях и в районе возможных переправ – «в поле» были также выведены основные силы русского войска, дожидаясь вестей, куда именно им следует выдвинуться для того, чтобы перекрыть путь крымскому хану. Раньше, как мы помним, основные силы отсиживались «за рекой». Новая тактика существенно увеличивала мобильность царского войска и эффективность его действий по защите уже не только находившейся за Окой Москвы и центральных уездов русского государства, но и «украин».

Вот как описывают происходившее источники: «По тем вестям царь и великий князь приговорил с братьями и с боярами, что идти ему в Серпухов, да тут собраться с людьми, да идти на Тулу и, с Тулы вышедши, на поле, дожидаться царя и делать с ним прямое дело, как Бог поможет!» Применяя новую гибкую тактику мобильной обороны, «государь приговорил: с Тулы, вышедши на поле, ждать, на какую царь крымский украину пойдет, на Рязань, или в Одоев, или в Козельск, чтобы царю и великому князю ко всем местам поспеть было можно, куда бы крымский царь ни пришел на украину».

Узнав о том, что Иван IV изготовился к обороне, Девлет Герай не решился напасть на пограничные земли Московского государства, повернул сначала на черкесов, а затем и вовсе вернулся в Крым: «Прислал к царю и великому князю с поля Данилка Чулков девять татаринов крымских, а сказывают, что сошел на Дону близ Азова двести человек крымцев и побил их наголову. И языки сказывали, что крымский царь, собравшись, хотел идти на царя и великого князя украину, и посылал Сенку Жакулова языков добывать, и взяли-де мужика в северских вотчинах, и сказали царю, что царь и великий князь про него уведал и готов против него, выйдя, ждет его. И царь крымский не пошел на царя и великого князя украину, а пошел было на черкесов. И как пошел на Миус, и тут за ним прислали из Крыма, что видели многих людей русских на Днепре к Ислам-Кермену, и царь по тем вестям возвратился в Крым. Да те же языки сказывали, что у царя многие люди померли поветрием, и быть его походу никуда невозможно».

После третьего к ряду неудачного для крымского хана похода казалось, великий московский князь уже прочно утвердился не только в центральных землях, но и на окраинах своего государства. Более того, все чаще владения самого властителя Крымского Юрта подвергались нападениям новой пограничной силы, действовавшей преимущественно если не на стороне, то уж точно объективно в пользу Москвы – казаков, гнездившихся по Дону и по Днепру. Однако Девлет Герай не терял надежды поквитаться с непокорным московским правителем, которого считал по статусу равным обычному улусному бею, а отнюдь не хану. Для этого должна была предоставиться выгодная возможность в связи с противостоянием Московии и Великого княжества Литовского, поддержанного Польшей, за западные русские земли.

Последовательно реализовывая программу «собирания русских земель» вокруг Москвы, Иван IV Грозный, ликвидировав опасность, исходившую от Казанского и отчасти Астраханского ханств, и научившись нейтрализовывать Крымское ханство, решился наконец на большую открытую войну на западе, вошедшую в историю под названием Ливонской (1558–1583 гг.) и ставшую поистине роковой в истории Московского государства. Считая, что руки у него теперь развязаны, великий князь Московский в январе 1558 г. напал на Ливонию, с каждым годом все более увязая в войне за «русский мир», в которой против Москвы часто воевали такие же наследники древнерусской цивилизации, не желавшие оказаться под пятой хорошо уже всем известного по правлению Ивана Грозного московского деспотизма.

Сложным положением, в котором оказалась Московия в связи с боевыми действиями на западе, не преминул активно и с выгодой для себя воспользоваться и крымский хан Девлет Герай, побуждаемый к тому же настойчивыми просьбами из Польши. Наконец-то у властителя Крымского Юрта появилась реальная возможность сполна расквитаться и за уничтожение Казанского и Астраханского ханств, и за смерть своих сыновей, и за собственные поражения. Московскому князю следовало указать на его место уровня улусного бея, и крымский хан, закатав рукава, приступил при содействии тогдашнего мирового сообщества к этой непростой, но не лишенной приятности в виде бонусов от грабежей и полона задаче.

За 24 года Ливонской войны 21 год отмечен татарскими нападениями на Московское царство. Девлет Герай лично руководил шестью набегами (1562, 1564, 1565, 1569, 1571 и 1572 гг.); наследники крымского престола также совершили шесть нападений (1558, 1563, 1568, 1570, 1573 и 1581 гг.). То, что поход возглавлял крымский хан или его наследники, прямо свидетельствует о многочисленности татарского войска. Да и в том случае, если поход предпринимали крымские мурзы (беи ширинские, дивеевы и другие), число их войск могло быть не меньшим, чем под предводительством самого хана. В итоге численность чуть ли не ежегодно нападавших на московитов татар колебалась от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч и даже более чем ста тысяч татар. Эти вторжения, несомненно, отвлекали значительные силы Московского государства, разоряли его города и разрушали экономику, прямо содействуя успехам литовцев и поляков.

Кульминационным из всей серии крупных походов времен Ливонской войны стало вторжение 1571 г. Турецкий историк Печеви пишет об этом событии: «В 1571 г. последовало высочайшее повеление татарскому хану сделать набег на страну злополучных руссов. Он ревностно поднялся с быстролетною татарвою и, перешедши через реку Итиль, направился к центру владений московских, разорил и разрушил столицу их государства и вернулся с огромной добычею. Эта война татар из числа самых важных войн их».

Поначалу, наученный опытом прежних успешных и не очень походов, Девлет Герай не ставил перед собой заведомо невыполнимых сверхамбициозных задач. Его планы ограничивались очередным разграблением «украин» и опустошением окрестностей Козельска. Да и войско крымцев не было в этот раз особо многочисленным и насчитывало около сорока тысяч человек. Как мы помним, в условиях мира на западе московиты уже вполне успешно справлялись и с вдвое большими силами. Однако имевший вполне скромные цели поход неожиданно для самого Девлета Герая обернулся его величайшим триумфом.

В ставку крымского хана неожиданно явились шестеро московских бояр, отчаявшиеся пережить террор, учиняемый Иваном Грозным, и готовых содействовать какому угодно иноземному властителю, лишь бы он помог расправиться с обезумевшим в своей жестокости царем. Они советовали татарам идти прямо на Москву, поскольку защищать столицу некому – страна ослаблена эпидемией и чумой, а большая часть войска брошена на Ливонию. Башуй Сумароков, в частности, утверждал, что: «Против-де, тебя (хана) в собранье людей нет», Кудеяр Тишенков взялся проводить татарское войско к Москве по таким дорогам, на которых вообще нет русских войск: «А будет-де, государь, тебе до Москвы встреча… и ты-де, государь, вели меня казнить».

Действительно, перебежчики выполнили обещание, и вскоре войско крымцев беспрепятственно переправилось через Оку и скорым маршем двинулось в сторону Москвы. Немногочисленные опричные полки были слишком слабы, чтобы противостоять многотысячному войску хана, и Иван IV не грозно, а банально и трусливо бежал из ставки вначале в Александровскую слободу, а оттуда в Ростов. Главнокомандующий князь Иван Бельский попытался было контратаковать татарское войско на марше и «выехал против крымского царя и крымских людей за Москву-реку забил (отбросил) за болото на луг», однако вскоре был ранен и увезен в Кремль. Русское войско осталось без командующего. Крымские всадники разошлись по сторонам, опустошая окрестности и собирая добычу.

3 июня 1571 г. Девлет Герай разбил ставку в селе Коломенском, его сыновья – на Воробьевых горах, откуда открывался хороший обзор на Москву. Не имея артиллерии и осадных орудий, брать город приступом татары не могли, но им и не было это нужно. За последние 50 лет после знаменитого похода Мехмеда Герая Москва разрослась, расползлась далеко за пределы своих укреплений, и ее посады были лакомой добычей татар, налетевших на нее, словно рой насекомых на расплескавшееся сладкое варенье. Крымскому хану было хорошо видно, как тысячи татарских конников, словно муравьи, заструились и тонкими цепочками, и более крупными отрядами вокруг городища – окрестные слободки и хутора подвергались нещадному разграблению.

Вскоре над крышами деревянных зданий то тут то там начали появляться клубы дыма, вырываться высокие столбы огня. И если поначалу с утра стояла тихая и ясная погода, то вскоре налетел ветер, понесший языки пламени по всему городу. Ветер пригнал тучи, однако спасительный ливень все не начинался – раздавался сухой треск распарывавших черные клубящиеся тучи молний, доносились глухие раскаты грома, однако дождь так и не пошел. Картина пылавшего под мрачной сухой грозой города была поистине апокалиптической. Казалось, Москва расплачивается за учиненный в 1552 г. разгром Казани, да и за ужасы учиненной Иваном Грозным опричнины.

Громовой рокот поначалу дополняли зазвонившие по всем звонницам колокола, но вскоре колокольный звон умолк – беспощадный огонь добрался и до колоколен. Некоторое время спустя начали взрываться пороховые погреба, дополняя мрачную картину разрушения и гибели. В двух местах были разрушены даже крепостные стены Кремля и Китай-города.

В огне гибли не только москвичи, но и многочисленные жители пригородов, сбежавшиеся под защиту великокняжеского войска и московских стен с появлением татар, да и сами захватчики, углубившиеся в незнакомые им лабиринты улиц и не успевавшие выбраться из пламени. Бросившиеся к северным воротам города создали на выходе такой затор, что давили друг друга насмерть – «в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, которые были под ними». Усиливавшийся ветер создавал хорошую тягу, и вскоре столб пламени, пепла и жара заставил несчастных искать спасения в реке, и даже находившийся на отдалении хан вынужден был немного сместить в сторону свой наблюдательный пункт, с которого открывался великолепный обзор величественного в своем смертном ужасе зрелища. Находившимся же в эпицентре пожара было некуда бежать, и они давили друг друга в крепостных рвах и Москве-реке, которая была забита трупами так, что «мертвых не пронесла». Спасения не было даже в Кремле – раненый и перенесенный туда воевода Бельский «умер от ран и пожарного зною» в подвале своего дома.

За несколько часов Москва выгорела дотла. Как писал летописец, «Москва вся сгорела в три часа. Людей в ней сгорело великое множество». Последующая расчистка пожарища длилась более двух месяцев, город надолго опустел, и властям приходилось специально переселять посадских людей из разных городов в столицу. По сообщениям крымских историков, разграбление Подмосковья и окрестных земель продолжалось сорок дней, а самого хана стали прозывать «взявшим столицу» (Тахт-Алган – «Взявший Престол»). Было разорено 36 русских городов, а Девлет Герай впоследствии бахвалился, что во время похода было истреблено более 60 тысяч гяуров и еще столько же захвачено в плен.

Ввергнутый в ужас сожжением столицы, бежавший царь Иван IV Грозный вынужден был согласиться на выплату крымскому хану ежегодной дани. Надменный хан, уверенный в своих силах и будучи в своем праве, прислал ему в качестве поминок знаменитый татарский нож, говоря тем самым, что он может покончить с собой, и обратился со следующими словами: «Жгу и опустошаю все из-за Казани и Хаджи-Тархана, а богатства всего мира считаю за пыль, надеясь на Божье величие. Я пришел на тебя, сжег твой город, хотел твоего венца и головы, но ты не пришел и не встал против нас, а еще хвалишься, что «Я, дескать, московский государь»! Если б были в тебе стыд и мощь – то ты бы пришел и стоял против нас. Захочешь быть с нами в дружбе – отдай наш юрт, Казань и Хаджи-Тархан. А захочешь казной и деньгами дать нам богатства всего мира – этого нам не надо, желание наше – Казань и Хаджи-Тархан; а дороги в твоей стране я видел и изучил». Издевался над Иваном-царем и политический русский эмигрант той эпохи Андрей Курбский, именуя спрятавшегося царя следующим образом: «Бегун пред врагом и храняка (спрятавшийся беглец) царь великий християнский пред басурманским волком».

Иван IV вынужден был согласиться на уплату крымскому хану денежной и вещевой дани, которая, по словам Сейид-Мухаммеда-Ризы, получила у татар особое название «тыш». «Эти бессчастные русские обязаны были платить в определенный срок дань в пользу крымского вельможества, известную под именем тыш, как эквивалент поголовной подати. Она состояла из соболевых, горностаевых и тому подобных шуб и из других подарков. Когда наступал срок присылки этой дани, из Москвы приезжал писец и составлял список лиц, имевших участие в этой дани, по которому уже потом и выдавалась каждому его доля. Один раз случилось при составлении такого реестра, что человек, которому было поручено сообщить русскому писцу имена дольщиков дани, сказал по-своему в смысле “только”, “кончено”, а русский принял это выражение за имя или прозвище какого-нибудь известного лица и внес его также в реестр, вследствие чего стала выплачиваться, сверх реестровой дани, еще доля и на этого небывалого “только”».

Соглашался царь и отдать Хаджи-Тархан, и смиренно употреблял в посланиях крымскому хану выражение «бить челом», свидетельствующее о его подчиненном положении по отношению к показавшему свою мощь Великому Улусу – Крымскому Юрту. Девлет Герай же напоминал, что требует вернуть не только Астрахань, но и Казань, и не соглашался на откупное за Казанское ханство. Иван IV явно пытался затянуть в переговорах время, однако и крымский хан был не так прост. Прекрасно понимая тактическую уловку московского правителя, крымский властелин начал готовить новый поход на Москву, который должен был окончательно закрепить победу Крыма. Однако на этот раз удача не был столь благосклонна к Девлету Гераю, как в 1571 г.

Великий московский князь столь же активно готовился к обороне, как крымский хан – к вторжению. Девлет Герай не собирался больше договариваться с правителем, которого считал равным по положению правителю удельного улуса и планировал вернуть Московское княжество в полностью зависимое от Великого Улуса состояние. Иван IV понимал, что в случае его бездействия либо поражения планы крымского хана будут реализованы. Ставки были высоки для обоих правителей, однако в случае Крыма поражение грозило лишь утратой иллюзий возможности возобновления единого государства, и так уже давно существовавшего лишь в эфемерных представлениях крымского хана. Реальному же выживанию самого Крымского Юрта возможная неудача ханского похода практически ничем не грозила. Совершенно иной была ситуация с точки зрения московского князя – для него речь, по сути дела, шла о жизни и смерти Московии как самостоятельного государства. Поэтому Иван IV готовился к битве как к решающему сражению всей своей жизни.

Московский правитель в ожидании вторжения крымского хана собрал многочисленное войско из 12 000 дворян, 2035 стрельцов и 3800 казаков. Вместе с ополчениями северных городов войско достигало чуть более 20 000, а с боевыми холопами – 30 000. Девлет Герай, со своей стороны, поднял в поход все Крымское ханство, привлек обе ногайских орды и отряды турецких янычар. Численно его войско насчитывало по разным оценкам от 120 до 150 тысяч воинов, вчетверо или даже впятеро превышая, таким образом, войско Ивана IV.

Планы крымского хана были далекоидущими – одновременно с наступлением на Москву должны были вспыхнуть восстания против московского владычества в Казани и в Хаджи-Тархане, после чего объединение улуса должно было завершиться. По сути, запланированное Девлетом Гераем можно сравнить с тем, что планировал и реализовывал Иван IV и его предшественники на великокняжеском престоле. Однако если в случае московского правителя речь шла о собирании русских земель вокруг Москвы, то для крымского хана – татарских или, точнее, земель Улуса Джучи вокруг Крымского ханства. Самого Ивана IV Девлет Герай планировал взять в плен и отвезти в Крым, где ничто не помешало бы крымскому хану реализовать давнюю угрозу предыдущего хана Сахиба Герая – запрячь бывшего правителя в плуг и пахать на нем землю.

23 июля 1572 г. татарское войско вышло к украинам Московского государства и направилось к Туле, а 26 июля уже попыталось переправиться через Оку выше Серпухова, но было отбито здесь прикрывавшим «перелаз» сторожевым полком. 28 июля ногайской коннице удалось захватить переправу и уйти дальше на север чуть ли не к самой Москве. Вслед за ногайцами в начале августа в пробитую ими брешь в обороне берега Оки втянулось и все крымское войско. Казалось, важнейший русский оборонный рубеж пройден и путь к сердцевинным землям Московского государства открыт – хан беспрепятственно шел прямо на Москву.

Иван IV поспешно отступал в сторону Новгорода, и Девлет Герай принял решение во что бы то ни стало настичь московского правителя и захватить его. Тем временем охранявшие Оку русские полки, увидев, что оборона по реке прорвана, устремились в погоню за ханским войском. И вот именно в это время в столь успешно осуществлявшейся для крымского хана военной кампании была допущена роковая ошибка – Мехмед Герай и Адиль Герай попытались дать бой преследовавшим их московским полкам и были разбиты воеводой Дмитрием Хворостининым. Разгоряченный погоней за бежавшим Иваном Грозным, Девлет Герай необдуманно бросил на русское войско 12 тысяч ногайских всадников, которые практически полностью были расстреляны русской артиллерией. Хан вынужден был прекратить погоню и развернуться для боя у села Молоди, в 45 верстах от Москвы. Сражение было навязано татарам московитами, и это стало прологом поражения крымцев.

Крымский хан, имея артиллерию и громадное количество кавалерии, не опасался за исход сражения – и совершенно напрасно. Русские воеводы во главе с главным воеводой Михаилом Воротынским применили против татар новую, неожиданную для них тактику – так называемый «гуляй-город». Это был аналог хорошо известного табора гуситов, когда вооруженная ручницами, пищалями и полевой артиллерией пехота укрывалась от конницы за рядами телег и возов, прочно скрепленных между собой цепями и обшитых по периметру широкими и прочными деревянными щитами. Применить против такого подвижного «укрепрайона» традиционную атаку татарской летучей конницы, обсыпающей противника с безопасного расстояния градом стрел, невозможно – стрелы в подавляющем большинстве не достигнут цели, застряв в щитах и возах. Еще глупее пытаться взять такой ощетинившийся во все стороны ружейными дулами и орудийными жерлами табор прямой атакой, причем абсолютно неважно, с какой стороны – дружный залп и последующий беглый огонь по готовности не оставлял оказавшейся в пределах поражения атакующей кавалерии никаких шансов.

Однако именно последнее и сделал крымский хан. Увлекшись преследованием отряда Хворостинина, крымская конница попала под прямой пушечный огонь из «гуляй-города» и понесла колоссальные потери. Стрелявшие практически в упор московские пушкари буквально вырубали каждым выстрелом целые просеки в лесу атаковавших всадников. И хотя первый бой не принес решающего перевеса ни одной из сторон, в нем погибли важные татарские военачальники – три брата Хаджи-бея, командиры ширинского ополчения, и был захвачен в плен Деве-бей, глава ногайцев. Это также сыграло роковую роль в борьбе татарского войска с русским «гуляй-городом».

Вместо того чтобы окружить полевое укрепление, оставаясь при этом вне пределов досягаемости ружейных и пушечных выстрелов, и просто дожидаться, когда у окруженных закончатся съестные припасы и вода, ногайцы требовали немедленного штурма, чтобы освободить своего предводителя. Девлету Гераю пришлось на это согласиться, и 11 августа произошло решающее сражение. Успешно используя тактико-технические преимущества своего войска, русские воеводы расстреляли атаковавших татарских кавалеристов, нанеся им колоссальный урон. У одного лишь хана погибли в этот день сын и внук, не считая множества беев, десятков мурз и тысяч рядовых воинов, выкошенных плотным оружейным и артиллерийским огнем. Под прикрытием лощины часть русских стрельцов вышла в тыл атаковавшим татарам и также нанесла существенный урон своей меткой стрельбой.

В итоге, потерпев поражение при Молодях и ложно извещенный о подходе основных русских сил во главе с Иваном IV, Девлет Герай отступил от Москвы: «августа в 2 день в вечеру оставил крымской царь для отводу в болоте крымских тотар три тысечи резвых людей <…> а сам царь тое ночи побежал и Оку реку перелез тое же ночи. И воеводы на утрее узнали, что царь крымской побежал и на тех остальных тотар пришли всеми людьми и тех тотар пробили до Оки реки. Да на Оке же реке крымской царь оставил для обереганья тотар две тысячи человек. И тех тотар побили человек с тысечю, а иные многие тотаровя перетонули, а иныя ушли за Оку».

Новгородская летопись хранит такую запись: «Да того месяца августа 6 в среду, государю радость, привезли в Новгород Крымскаго лукы да дви сабли да саадачкы стрелами… а приехал царь Крымской к Москве, а с ним были его 100 тысяч и двадцать, да сын его царевич, да внук его, да дядя его, да воевода Дивий мурза – и пособи Бог нашим воеводам Московским над Крымскою силою царя, князю Михайлу Ивановичю Воротынскому и иным воеводам Московским государевым, и Крымской царь побежал от них невирно, не путми не дорогами, в мале дружине; а наши воеводы силы у Крымскаго царя убили 100 тысяч на Рожай на речкы, под Воскресеньем в Молодях, на Лопасте, в Хотинском уезде, было дело князю Михайлу Ивановичю Воротынскому, с Крымским царём и его воеводами… а было дело от Москвы за пятдесят верст».

Сражение при Молодях 1572 г. стало важнейшим событием в истории Центрально-Восточной Европы последней трети XVI в. – Московское централизованное государство устояло в схватке с Крымским ханством в самый опасный момент своей истории. Успех сожжения Москвы в 1571 г. не был, таким образом, закреплен и пропал впустую. Если после победы над крымским войском при Молодях Московское государство и не смогло окончательно вырваться из орбиты влияния Крымского ханства, продолжавшего требовать и получать от Ивана IV богатые поминки, то о восстановлении подобия Золотой Орды с центром в Бахчисарае уже не могло быть и речи.

Последнюю попытку восстановить крымское доминирование над Москвой предпринял двадцать лет спустя знаменитый своими походами и стихотворениями полководец и поэт крымский хан Гази II Герай (1588–1608 гг.). В 1591 г. крымский хан, раздраженный нараставшей экспансией Московии на Кавказе, а также желая отомстить за отравление в Астрахани своего племянника Мурада Герая, предпринял очередной поход на Москву, в которой в это время фактическим правителем был Борис Годунов. К лету 1591 г. Гази Гераем было собрано колоссальное 150-тысячное войско, которое стремительным маршем прошло украины русского государства (хан под страхом смертной казни запретил отвлекаться на грабежи и захват пленных) и переправилось через Оку, которую московские воеводы даже не пытались серьезно удерживать. К 13 июля крымцы по серпуховской дороге вышли к Москве и заняли Котлы. Ставка хана была обустроена на Поклонной горе, откуда открывался хороший обзор на театр боевых действий.

Москва была хорошо подготовлена к обороне, причем русские активно использовали освоенный и успешно примененный при Молодях «гуляй-город», расположенный в этот раз у Данилова монастыря. Прорваться при таких условиях к московским посадам и сжечь Москву крымцам не представлялось возможным. Крайне болезненно ощущалось татарами явное техническое превосходство русских – меньшие, чем татары, числом московиты обладали хорошей артиллерией и ружьями, в то время как крымцы могли им противопоставить лишь луки и стрелы.

Несколько раз попробовав приблизиться к русским позициям и получив решительный отпор, татары собрали ночью военный совет, принявший решение незамедлительно отступать. Поход со всей очевидностью продемонстрировал, что сохраняя старую тактику и вооружение даже с вдвое большим, трехсоттысячным войском Москву крымским татарам уже не взять. Для большого похода, преследовавшего политические цели, отныне требовалась мощная артиллерия в сочетании с пехотой и не только легкой, но и тяжеловооруженной конницей. Всего этого в Крыму в необходимом количестве не было, несмотря на все попытки учреждения и развития отрядов гвардейцев капы-кулу и пехотинцев-сейменов. Отныне татарам оставалось лишь грабить пограничные земли московской державы – так называемые украины, – что они с завидной регулярностью делали в течение первой трети XVII в., особенно активизировавшись в Смутное время в истории России с 1598-го по 1613 год.

Стремительное отступление крымцев из-под Москвы не обошлось без потерь – русские воеводы настигли и разгромили отставшие татарские отряды под Тулой, а под один из обстрелов попал даже сами Гази Герай, получивший ранение в левую руку. Так закончился последний в истории Крымского ханства целенаправленный поход на Москву – полным и безоговорочным поражением.

По возвращении домой Гази Герай начал мирные переговоры с московским царем, предложив следующие условия: Бахчисарай оставляет какие-либо претензии на Казань и Хаджи-Тархан, а Москва, со своей стороны, продолжает выплачивать Крыму традиционные поминки. Важно обратить внимание на то, что при оформлении дипломатических документов крымский хан впервые признал за московским правителем (официально в то время правил Федор І Иоаннович (1584–1598 гг.)) царский титул. При этом Гази Герай специально подчеркивал в разговоре с русским послом: «Скажи брату моему (Федору), что я не отказал ему в великой чести, чего при прежних ханах не бывало!»

Так закончилась борьба между Крымом и Москвой за наследство Золотой Орды, причем Москва по всем статьям вышла из этого противостояния победительницей. Она не только отстояла свою независимость и была признана равной Крымскому ханству, но и подчинила себе два независимых прежде улуса – Казанское и Астраханское ханства. Московское царство, таким образом, вобрало в себя и территориально, и символически большую часть золотоордынского наследия, нежели Крымский Юрт, и, главное, накопило со временем больше ресурсов, чтобы реально включить в свои пределы земли, которые принадлежали некогда Улусу Джучи – от северопричерноморских степей на западе до среднеазиатских владений на востоке. И пусть это произошло уже в XVIII–XIX вв., но и уничтожение Крымского ханства и инкорпорация его территории в состав Российской империи было важным моментом устранения уже абсолютно ослабленного и безопасного, но все еще символически значимого соперника на пути собирания ордынского наследия.

Итак, после поражения Гази II Герая под Москвой в 1591 г. и заключения мира летом 1594 г. ханская ставка переместилась в Кремль и Московия, Московское царство, стало Новой Большой Ордой вместо Крыма. Не прошло и ста лет после разгрома Большой Орды в 1502 г., когда Крымский улус стал самостоятельным государством Крымским Юртом (ханством) и одновременно Великим Улусом, как эту роль у него отобрала силой оружия Москва. Отныне Улуг Улусом была Москва, а Крымское ханство становилось провинцией, некогда от него отпавшей и продолжавшей лелеять собственный сепаратизм, обусловленный, как это было и во времена существования Улуса Джучи, Золотой и Большой Орды географическими особенностями его месторасположения и обособленческими устремлениями местной знати. На его присоединение Москве понадобилось еще два столетия, причем первые попытки относительно успешного наступления она смогла предпринять лишь век спустя. Ближайший же XVII в. был для Московского царства и Крымского ханства временем стратегического паритета и некоего подобия «холодной войны» между враждебными государствами. Ни одно из них еще не было способно уничтожить врага, но Крым еще, а Москва уже могли порой весьма успешно портить друг другу жизнь.

 

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.