logo
 

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

 

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Какое отношение к государству Дэшт-и Кыпчак имеет род Османов, чтобы я принимал от него назначение?!

Крымский хан Мехмед III Герай (1623–1628 гг.)

Инает Герай понес наказание за свое изменничество, и ты берегись: не моги ни на одну точку сдвинуться с компасного круга послушания.

Османский султан Мурад IV (1623–1640 гг.)

Когда волк завидит ягненка – достанет ли у него терпения? Когда Сокол завидит голубочка – разве хватит у него сдержанности?

Шахин Герай, брат крымского хана Мехмеда ІІІ Герая (1623–1628 гг.)

Стамбул отрекся от пророка;

В нем правду древнего Востока

Лукавый Запад омрачил —

Стамбул для сладостей порока

Мольбе и сабле изменил.

Стамбул отвык от поту битвы

И пьет вино в часы молитвы.

Но не таков Арзрум нагорный,

Многодорожный наш Арзрум:

Не спим мы в роскоши позорной,

Не черплем чашей непокорной

В вине разврат, огонь и шум.

Александр Пушкин. Путешествие в Арзрум (сатирическая поэма, сочиненная янычаром Амином-Оглу)

Османская империя, подчинив себе Крымское ханство, установила над ним систему жесткого политического контроля, уделяя особенное внимание внешней политике крымского государства в степях Северного Причерноморья и вооруженным силам крымцев. От ханов требовали лояльности и покорности – безусловного и безоговорочного подчинения повелениям турецкого султана. При этом и сами османские правители, и особенно крымские ханы никогда не забывали, что согласно строгой иерархии тюрко-монгольского мира ханы Крыма стояли выше падишахов Стамбула, ведь они происходили из венценосного рода Чингизидов, потомков Чингисхана, некогда покорившего половину Вселенной, тогда как султаны были представителями существенно менее знаменитой династии, потомками Османа, обычного бея, сына Эртогрула из племени кайи и его турецкой наложницы Халимы. Это проявлялось даже внешне, поскольку крымский хан имел право на девять бунчуков, а османский султан лишь на семь.

В связи с этим всем известным высоким статусом крымских ханов и в Крымском ханстве, и в Османской империи бытовало поверие, согласно которому Гераи должны были занять стамбульский престол в том случае, если бы династия Османов прервалась. Подкреплялись эти притязания и отношением крымцев к османам, которых хоть и уважали за военную силу и великодержавную мощь, но недолюбливали как кочевники оседлых жителей. Турок, особенно представителей знати, нередко считали ожиревшими и разленившимися от постоянного сидения в городах, порочными развратниками и пьяницами, утратившими былые воинские навыки своих славных непобедимых предков. Вынесенное в эпиграф стихотворение А. С. Пушкина из знаменитого «Путешествия в Арзрум» передает отношение воинственных и ревностных в вере блюстителей традиций ислама и воинской доблести к изнеженным цивилизацией стамбульцам, не зря в тексте лирический герой сравнивает противостояние Арзрума и османской столицы с соперничеством между Москвой и Казанью и приписывает поэму янычару: «Между Арзрумом и Константинополем существует соперничество, как между Казанью и Москвою. Вот начало сатирической поэмы, сочиненной янычаром Амином-Оглу».

Действительно, были в истории крымского государства моменты, когда казалось, что это представление не так уж несбыточно и что, не ровен час, правитель Крыма сможет утвердить свою власть над раскинувшей два величественных крыла над Европой и Азией Османской империей, заняв беспечно «уснувший перед бедой» стамбульский престол. Особенно часто такие идеи витали в воздухе в последней четверти XVI – первой половине XVII в., когда обе державы переживали период турбулентности и между ними даже возникали прямые военные конфликты, далеко не всегда оканчивавшиеся убедительной военной победой турок.

В целом борьба между Крымом и Турцией велась за утверждение правил наследования престола и признания прав курултая и Дивана принимать участие в возведении ханов на правление. Пики напряженности пришлись на время правления выдающихся ханов – Мехмеда ІІ Герая (1577–1584 гг.), Гази ІІ Боры Герая (1588–1608 гг.), Мехмеда ІІІ Герая (1623–1628 гг.), Инаета Герая (1635–1637 гг.) и Исляма ІІІ Герая (1644–1654 гг.). Осложнялись они и властными претензиями отдельных бейских родов, и отдельных недюжинных татарских аристократов – как из династии Гераев, так и из кланов Ширин, Мангыт и других. В любом случае далеко не всегда гордые крымские правители придерживались границ стеснительного и порой оскорбительного для их высокого достоинства «компасного круга послушания», предначертанного для них османскими султанами.

Первый из значительных крымско-турецких конфликтов приходится на 1583–1584 гг. Он начался с того, что крымский хан Мехмед II Герай Семиз («Тучный») самовольно оставил Закавказье, бывшее театром боевых действий османских войск с персами. «Что же, разве мы – османские беи, что ли?!», – возмущенно писал он султану Мураду ІІІ (1574–1595 гг.) в ответ на обвинения в том, что покинул фронт без разрешения, заявляя тем самым, что не является султанским подданным, обязанным беспрекословно выполнять все распоряжения падишаха и не имеющим права принимать самостоятельные, не согласованные со Стамбулом решения. Когда же султан продолжил настаивать на возвращении хана, не желавшего покидать Крым из-за внутренних неурядиц, на Закавказский фронт, то Мехмед Герай выдвинул условие – предоставить ему право на получение собираемых в Каффе налогов и перевести в его пользу дань, которую султан получал от Молдовы. Такое требование было воспринято султаном как неприемлемое и недопустимое посягательство на султанские владения и доходы и с возмущением отвергнуто, после чего и хан окончательно закусил удила. Мехмеда II Герая поддержали также беи, заявившие: «Падишах посылает тебя против твоей воли, а ведь ты такой же правитель, как и он сам: к тебе ежегодно присылают немалые поминки московский великий князь и король Литвы – чего тебе опасаться султана?»

В итоге крымский хан напрочь отказался явиться на войну, чем вызвал неописуемый гнев Мурада ІІІ. Оставлять такое откровенное неподчинение и даже непочтительно-пренебрежительное, чуть ли не хамское поведение хана по отношению к особе падишаха было никак нельзя. Тем более, что султан подозревал Мехмеда II Герая в тайных сношениях с персами, которые якобы заплатили крымскому правителю за саботирование похода. В итоге Мурад ІІІ приказал командовавшему турецкими войсками Осман-паше на обратном пути с Закавказья арестовать хана и доставить его для скорых суда и расправы в Стамбул. Мехмед Герай не препятствовал приходу турецких войск на полуостров зимой 1583/84 г., поскольку султан всячески успокаивал его милостивыми письмами, а Осман-паша тщательно скрывал поручение и смог без каких-либо препятствий со стороны хана войти в Каффу. Однако когда турецкий военачальник отказался явиться на встречу к хану в Эски-Кырым, Мехмед Герай окончательно уверился в роившихся у него в голове и до того подозрениях и решил действовать на опережение.

У Осман-паши было в распоряжении всего лишь три тысячи воинов да стандартный небольшой гарнизон Каффы, хану же удалось в короткие сроки собрать сорокатысячное войско и обложить город с суши. С моря, впрочем, путь в город был открыт. Осада длилась неделями и разнообразилась в военном отношении лишь малозначительными стычками, тогда как в политическом плане в татарском лагере кипели страсти и плелись интриги. Давний враг Мехмеда ІІ Герая, его младший брат и калга Алп Герай, давно стремившийся сместить брата и стать полновластным ханом, решил, что наконец-то настал его звездный час. Тайно пробравшись в Каффу, он встретился там с Осман-пашой и предложил ему свои услуги в обмен на провозглашение ханом. Турецкий военачальник согласился и объявил татарам, что отныне их полновластным правителем является Алп Герай, которому они должны подчиниться и сложить оружие.

Теперь уже настала очередь возмущаться непочтительно-пренебрежительным отношением к своей августейшей особе Мехмеду ІІ Гераю. Действительно, какое право имел какой-то турецкий военачальник смещать и назначать ханов из рода Чингизидов? «Я падишах, – горделиво заявил Мехмед Герай, – господин хутбэ и монеты – кто может смещать и назначать меня?!» Хана поддержали и его подданные во главе с беями, не столько заботившимися о личности своего теперешнего правителя, сколько возмущенные попыткой отобрать у них давнее право самостоятельно выбирать правителя, причем кем – самым обычным турецким военачальником! Они могли бы принять нового хана от османского султана Мурада ІІІ, но уж никак не от Осман-паши. Зимняя осада Каффы продолжалась, каждая сторона ждала весны – хан рассчитывал на решение суда кефинского муфтия в свою пользу, Осман-паша – прибытия подкреплений. В итоге муфтий, вопреки ожиданиям Мехмеда Герая, вынес решение не в его пользу, а турецкий полководец дождался прибывших в мае 1584 г. галер с отрядами янычар. Вместе с ними прибыло и решение конфликта – брат хана Ислям Герай, возведенный на ханство вместо низложенного Мехмеда Герая не каким-то турецким офицером, а самим султаном. Это легитимное в глазах татарских беев назначение было гораздо более мощным оружием, чем все прибывшие янычарские войска и пушки Каффы.

Узнав о новом возведенном на правление самим османским султаном законном хане, беи во главе с беем Али из рода Ширин перешли на сторону Исляма ІІ Герая. Исключением стали лишь Мансуры, оставшиеся верными низложенному Мехмеду ІІ Гераю и его сыну, нурэддину Сеадету Гераю. Поверженному хану с оставшимися сторонниками пришлось бежать в Ногайскую Орду в надежде собрать новые силы для продолжения борьбы. Бегство низложенного хана и его приближенных было стремительным, однако Мехмеда Герая погубила его тучность – он был настолько жирным, что не мог сидеть верхом и передвигался лишь в телеге, запряженной шестью, а то и восемью лошадями. Однако даже при этом он все же успел прорваться за Перекоп, где и был настигнут давним своим недругом Алпом Гераем. Тот не стал церемониться и брать беглеца в плен, чтобы доставить к султану, а приказал задушить вместе с сыном Сафой Гераем.

Похоронили Мехмеда ІІ Герая с почестями в Эски-Юрте, неподалеку от могилы его умершего ранее сына, воздвигнув над его прахом пышную гробницу. Так закончилась первая яркая попытка ханов продемонстрировать султану свою силу и независимость. Как видим, лишь внутренние противоречия и распри, вкупе с вошедшим уже в обычную практику правом султана назначать нового хана, помешали крымскому правителю начать полноценную открытую вооруженную борьбу с османским падишахом. Если бы это случилось, туркам пришлось бы сражаться с многочисленным татарским войском в степном Крыму и материковых степях Северного Причерноморья либо, скорее всего, действовать более тонкими методами – подкупом и интригами. С другой стороны, и татары вряд ли смогли бы взять какие-либо из турецких крепостей региона, прежде всего Каффу – все они были хорошо укреплены и вооружены, а также имели возможность получать продовольствие, подкрепления и боеприпасы по морю.

Следующий эпизод острого крымско-турецкого противостояния пришелся на время правления знаменитого хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.), вошедшего в историю под красноречивым прозванием Бора – свирепый северный ветер. Успешно воюя в Венгрии, этот крымский правитель рассчитывал усилить позиции Крымского ханства по отношению к Валахии и Молдове, некогда входивших в состав улуса эмира Ногая и подчинявшихся Золотой Орде. Они и до сих пор продолжали выплачивать дань в Бахчисарай, несмотря на турецкое завоевание, однако Гази Герай стремился к большему – посадить здесь в качестве правителя кого-нибудь из династии Гераев.

И тут представился весьма удобный случай – как раз накануне османо-австрийской войны валашский господарь Михай и молдавский господарь Аарон восстали против турецкого владычества, и, вторгнувшись на их территорию, крымский хан действовал одновременно и в интересах султана, восстанавливая его законное владычество над отпавшими землями, и в собственных, надеясь получить в благодарность от османского падишаха возможность самостоятельно назначить местного правителя либо предложить султану для утверждения выбранного ханом кандидата. Военная фортуна, казалось, благоволила к своему любимцу, и уже осенью 1595 г. хан рапортовал в Стамбул, что Молдова полностью покорена им, надеясь при этом, что султан проявит благосклонность и назначит местным правителем Адиля Герая, сына нурэддина Вахта.

Этого, однако, не случилось – весь политический расчет крымского хана сломала смена султана – еще в январе 1595 г. вместо благоволившего Гази ІІ Гераю почившего Мурада ІІІ (1574–1595 гг.) османский престол занял его сын, жестокий Мехмед ІІІ (1595–1603 гг.), приказавший при восхождении на престол убить 19 своих братьев, чтобы обезопасить себя от заговоров с их стороны. Новый султан уже не был столь благосклонен к крымскому хану, как его отец, и последовал совету визирей не отдавать Молдову в управление представителю династии Гераев.

Хана настолько расстроило присланное из Стамбула извещение о решении, что он даже отказался от борьбы за Молдову с польским королем Зигмундом III, пытавшимся утвердить здесь своего ставленника Иеремию Могилу. Гази Герай неожиданно для соперников признал последнего законным правителем при условии выплаты обычной дани Крымскому ханству и отправился домой. Султанский отказ явно показал крымскому правителю, что его непоколебимое прежде положение в Османской империи оказалось отныне под угрозой и следует готовиться к борьбе за власть над самим Крымским Юртом. К этому его подталкивали недобрые слухи об интригах, которые плели в Стамбуле его недруги, обвиняя хана в связи с врагами Турции. Главным недоброжелателем Гази Герая в османском правительстве стал Синан-паша, уже ранее пытавшийся приписать все заслуги в войне в Венгрии, принадлежавшие крымскому хану, лично себе и своему сыну.

Продолжая на словах подчиняться Мехмеду ІІІ и даже отправив в 1596 г. сражаться в Венгрию часть крымских войск во главе с калгой Фетхом Гераем, Гази Герай начал готовиться к борьбе за власть над Крымом. Синан-паша не замедлил склонить присланного калгу к принятию ханского достоинства, и хотя Фетх Герай пытался поначалу отказаться, но в итоге был возведен на ханство, а Гази Гераю была дана отставка. Произошедшее показало, что опасения «Боры» были не напрасны, и он принялся создавать настоящую антитурецкую коалицию, призванную не только сохранить за ним крымский юрт, но полностью изменить расклад сил в Центральной и Восточной Европе. При этом он показал себя не только гениальным полководцем, но и тонким расчетливым дипломатом. Крымский хан разослал всем соседним правителям – королю Польши, австрийскому императору, господарям Молдовы, Валахии и Трансильвании и даже запорожским казакам письма, в которых сообщал, что отныне разрывает какие бы то ни было отношения со Стамбулом и приглашал всех совместно выступить против Турции.

Некоторый зазор во времени в пользу Гази Герая возник благодаря внезапной отставке его недоброжелателей в османском правительстве и приходе к власти новых чиновников, убедивших Мехмеда ІІІ не смещать не единожды доказывавшего свою верность и полезность на поле боя крымского правителя. Выйти из затруднительной ситуации, когда султанские документы, подтверждавшие их права на крымский престол были одновременно и у Фетха Герая, и у Гази Герая помогло судебное решение кефинского муфтия, признавшего законным правителем Гази Герая.

Фетх Герай удалился, но не смирился и попытался было летом 1597 г. захватить Бахчисарай, воспользовавшись отсутствием на полуострове законного правителя. Однако отбывший к низовьям Днепра Гази Герай, узнав об этом, вскоре вернулся со всем войском, не оставив мятежнику никаких шансов. Когда тот попытался искать у брата милости, то был зарублен, а затем были казнены также его сторонники и сыновья. Вот как описывают эту казнь источники: «При отправлении Фетха Герая к Высокому Порогу некоторые недальновидные дураки настояли, чтобы он пошел к хану и простился с ним. Он так и сделал: в местечке Накш-Элван близ Каффы он явился к хану и, по обычаю, сняв со своей злополучной головы колпак, стал тереть свое лицо о ханскую полу. В это время отряженные к его умерщвлению убийцы из мансурских эмиров стали бить его без милосердия дубиною и сделали одежду жизни его рубиноцветной от крови». Историк Наима писал: «Фетха Герая вытащили из присутствия ханского несколько татарских мурз из свиты хана, собравшихся возле дверей. Один из них ударил несчастного дубиною по голове, а прочие саблями покрошили его на мелкие части».

Возвращение крымского престола и расправа над оппозицией укрепили положение Гази Герая, и планы вхождения Крымского ханства в антиосманскую коалицию были отложены – пошатнувшееся положение хана в империи существенно укрепилось, и он к тому же прекрасно понимал, что войну против единоверцев на стороне гяуров его подданные не поймут и не поддержат. Однако до восстановления былых теплых отношений, как это было при предыдущем султане Мураде ІІІ, было далеко – нынешний османский правитель жестоко расправлялся с отдельными чиновниками, проявлявшими благосклонность к крымскому хану, а по Стамбулу бродили слухи, что крымский правитель пытается продвинуть на ключевые позиции в турецком правительстве своих людей, чтобы затем устроить переворот и захватить престол. В итоге, так и не вылившись в серьезную открытую борьбу, вялотекущее противостояние Бахчисарая и Стамбула продолжалось вплоть до самой смерти Мехмеда ІІІ в 1603 г.

Было, впрочем, в этом размеренном существовании в пограничном состоянии «ни открытой войны, ни прочного мира» еще одно серьезное обострение, случившееся в 1603–1604 гг. В начале лета 1603 г., перед началом очередной летней военной кампании, крымский хан самовольно покинул Венгрию и направился домой в Крым. Причиной этого, по всей видимости, послужило известие о помиловании Гераев, замешанных в раскрытом ранее заговоре против Гази Герая. «Когда мятежники умиротворились, то приставшие к ним ханычи Селямет Герай, Мухаммед Герай и Шегин Герай обратились к царей-царскому престолу, и в июне 1603 г. им были прощены их прегрешения», – писали турецкие историки. Помилование заговорщиков против хана было серьезным признаком неблагорасположенности султана к Гази Гераю и могло свидетельствовать о новой попытке его сместить. Крымский властитель вновь начал готовиться к обороне от османов.

В этот раз основная ставка была сделана на Речь Посполитую. Гази Герай обратился к польскому королю Зигмунду III с просьбой прислать в Крым побольше огнестрельного оружия и оказать помощь в сооружении крепости. Послание даже содержало намеки на то, что хан готов поставить Крым в зависимость от Польши в том случае, если вдруг удастся избавиться от османского владычества. Поляки настолько поверили в столь воодушевляющие перспективы, что всерьез обсуждали предложения хана и горячо их поддерживали.

Впрочем, вся подготовка оказалась излишней, и тучи, сгустившиеся было над Крымом со стороны Стамбула, разогнало порывом свежего ветра – 22 декабря 1603 г. османский султан Мехмед III скончался от инфаркта. Новым правителем стал тринадцатилетний Ахмед I (1603–1617 гг.), значительно более спокойный и миролюбивый, чем его отец и предшественник. Турецкая угроза Крыму улетучилась, и Гази Герай дожил до своей естественной смерти в 1608 г. в относительном спокойствии в отношении этого. Как видим, многое в турецко-крымских отношениях определял случай – смерть одного османского султана и восхождение на трон другого, но и Гази ІІ Бора Герай был прозорливым и мудрым правителем, готовившимся отстаивать свою власть с оружием в руках и с опорой на широкую международную коалицию. Нет никаких сомнений, что этот расчетливый стратег-полководец, мужественный и смелый воин, тонкий дипломат смог бы оказать османам достойное сопротивление и, если бы судьбе было угодно, даже выйти победителем из противостояния со Стамбулом. Не зря османский историк Абдуллах Ризван-паша-заде писал о нем: «Это был хан, наиболее достойный трона среди всех своих предшественников… К его редким качествам прибавлялись приветливость и великодушие, покорявшие сердца… Он обладал всеми свойствами, что делают правителя великим».

Наследником Гази Герая должен был стать его 19-летний сын Тохтамыш, которого крымские беи возвели в ханский сан и запросили на это согласия у Высокой Порты. Султан, однако, рассудил иначе – руководствуясь политическими соображениями усиления турецкого контроля над Крымом и прикрываясь давней степной традицией наследования ханского титула старшим в роде Гераев, он возвел на престол единственного оставшегося в живых брата покойного Гази Герая Селямета І Герая (1608–1610 гг.). Это послужило началом нового витка противоречий и противостояния в крымско-османских отношениях. Вскоре, правда, попытавшийся было бороться за свои права на отцовский престол Тохтамыш был убит в сражении с поддержавшим назначение Селямета Герая Мехмедом Гераем, и могло показаться, что между Бахчисараем и Стамбулом наступил крепкий мир – ханский престол занял турецкий ставленник, во всем покорный Блистательной Порте.

Спокойствие, впрочем, было обманчивым. Помимо Селямета Герая важные посты в государстве заняли его внучатые племянники, сыновья Саадета II Герая Мехмед, ставший калгой, и Шахин, получивший сан нурэддина. Братья вынашивали далекоидущие планы возвращения себе крымского престола, который считали своим законным наследием. В последующие десятилетия именно планы и действия Мехмеда и Шахина Гераев во многом станут причиной турецко-крымских конфликтов. Противостояние крымского хана Селямета І Герая и его собственных калги и нурэддина, очевидное чуть ли не с первого дня их практически одновременного появления в Крыму, не могло не вылиться в открытый конфликт, и вскоре это произошло.

Узнав о готовящемся заговоре, Селямет І Герай приказал убить калгу Мехмеда Герая, однако тот вместе с братом бежал на Кавказ, где они принялись сколачивать из ногайцев и черкесов войско для вторжения на полуостров и смещения правящего хана. В ответ Селямет Герай запросил поддержки у благоволившей ему Турции. Опытному дипломату Ризван-паше, которого султан Ахмед I отправил в Крым для улаживания ситуации, удалось на время разрешить конфликт – было решено, что мятежные калга и нурэддин будут прощены ханом и вернутся к его двору на прежних условиях. Однако тут в дело вмешалось провидение – пока Мехмед и Шахин направлялись в Бахчисарай для покаяния перед ханом, Селямет Герай скончался и трон опустел. Братья разом превратились из раскаявшихся мятежников в прямых претендентов на власть: Мехмед провозгласил себя ханом, а Шахин стал при нем калгой.

Получив власть, Мехмед ІІІ Герай первым делом приказал захватить своего врага Джанибека Герая, который в свое время и донес Селямету І Гераю о готовящемся против него заговоре братьев. Тот вместе с братом Девлетом Гераем бежал под защиту турецкого гарнизона в Каффу, прибегнув к покровительству Ризван-паши. Самопровозглашенные и поддержанные знатью, но не утвержденные османским султаном хан и калга, собрав войско, вышли к стенам города, требуя выдать укрывшихся в нем беглецов. Ставший в одночасье ханом Мехмед Герай не желал просить турок выдать ему врагов, он приказывал: «Знайте, что я стал ханом и что вся власть в моих руках. Поэтому я приказываю выдать мне укрывшихся у вас Джанибека Герая и Девлета Герая, связанными по рукам и ногам… Если же вы воспротивитесь моему приказу – я выступлю на ваш город, разрушу его и обращу его в пепел».

Это был прямой вызов турецкой власти, и Ризван-паша, уверенный в неприступности Каффы, резонно заметил, что, при всех претензиях и правах Мехмеда Герая на ханский титул, он еще не утвержден в этой должности османским падишахом, и поскольку он не является еще вполне законным владыкой татарского государства, то уж турецкоподданному в пределах турецких же владений и вовсе не смеет приказывать. Такой ответ взбесил гордого Мехмеда Герая, неосмотрительно бросившего теперь открытый вызов не только турецкому чиновнику, но и самому султану. «Какое отношение к государству Дэшт-и Кыпчак имеет род Османов, чтобы я принимал от него назначение?!» – открыто возмутился он, превращаясь тем самым из возможного султанского ставленника, которому султан мог бы пойти навстречу, в опасного непокорного врага, которого турецкому падишаху следовало ни в коем случае не подпускать к ханству. «Неужели над моим мечом возвышается еще чей-то меч, чтобы я покорно просил у рода Османов об избрании на ханство, принадлежащее мне по праву наследства?!» – высказывал свои мысли Мехмед Герай, отрезая таким заявлением любые пути возможного примирения со Стамбулом.

В итоге турецкий султан Ахмед I утвердил в ханском звании отсиживавшегося под защитой каффинских стен врага Мехмеда Герая Джанибека Герая (1610–1623; 1628–1635 гг.) и отправил ему вместе с утвердительным фирманом восемь галер с янычарами и пушками на борту. Султанский указ и присланные подкрепления решили конфликт в пользу Джанибека Герая – во-первых, татарская знать засомневалась в законности ханства Мехмеда Герая и стала покидать ряды его сторонников, во-вторых, Ризван-паша открыто вышел в поле в сопровождении янычарских пушек и погнал мятежников против турецкой власти к Бахчисараю, вскоре прочно усадив на ханском престоле Джанибека Герая.

Мехмед и Шахин вынуждены были бежать в ногайские степи. Там они готовились к реваншу, надеясь, что турецкие войска вскоре уйдут и они смогут захватить власть, напав на сторонников Джанибека Герая. Однако Ризван-паша предвидел такой маневр и отвел в Каффу лишь незначительную часть своих войск. Обманутые этим шагом властолюбивые братья попытались было захватить Бахчисарай, но потерпели сокрушительное поражение, потеряв множество своих сторонников под плотным артиллерийским огнем турецких янычар. Мятежники против османского правления вновь вынуждены были бежать в степи Буджакской Орды, кочевавшей между Днестром и Дунаем. Турки вышли в этот раз победителями, утвердив на ханство своего ставленника Джанибека Герая, однако Мехмед и Шахин не смирились и продолжили борьбу за власть.

Вскоре у Мехмеда Герая появился при султанском дворе могущественный покровитель – новый визирь Насух-паша, решивший на всякий случай держать беспокойного татарина на коротком поводке и иметь весомый козырь в рукаве против нынешнего хана Джанибека Герая, чтобы тот не слишком своевольничал. Желая приблизить своего протеже к султану, Насух-паша пригласил Мехмеда в Адрианополь, куда султан отправился на охоту. Все складывалось как нельзя лучше, визирь явно смог бы провернуть свою хитрую комбинацию, как вдруг в дело вмешался его величество случай. Во время охоты Мехмед, не заметив отряда венценосного падишаха, случайно подстрелил косулю, в которую метил попасть сам султан. Это вызвало гнев Ахмеда І, которому быстро нашептали, что стрелявший и вовсе мог целить не в косулю, а в саму его, султана, августейшую особу. Турецкий историк Наима передает такие слова придворных, интриговавших против визиря: «И зачем это падишах, убежище мира, делает себе такого бездельника (имелся в виду Насух-паша) приближенным: а как если бы пущенная этим злокачественным супостатом стрела, не попавши в дичь, да угодила бы в благополучного нашего падишаха – что бы, помилуй Бог, тогда было?! Положим, что мы его потом искрошили бы в мелкие кусочки, да уж этим не помочь бы благородной особе калифа вселенной. Не лучше ли было этого бездельника удалить да, чтобы проучить, посадить его в продолжительное заключение!»

Таким образом, дознавшись, что за приглашением в его охотничьи угодья Мехмеда стоит Насух-паша, падишах покарал обоих, бросив их в темницу. Хитрый план визиря сработал против него самого, однако османы на некоторое время изолировали мятежного ханыча, обезопасив тем самым начало правления Джанибека. Однако до окончания истории борьбы непокорных Мехмеда и Шахина за власть и по совместительству против османского засилья в Крыму было еще далеко.

Хотя Мехмед коротал дни в османской темнице, на свободе оставался его брат Шахин, прочно обосновавшийся в Буджакской Орде, часто ходивший в чапулы на украинские земли и готовившийся однажды ворваться на полуостров и захватить власть. Джанибек Герай жаловался на активность Шахина в Стамбул, но там остались равнодушны к его просьбам покарать мятежника, и тогда хан принял решение самостоятельно решить проблему – весной 1614 г. выступил на Буджак, рассчитывая разгромить Шахина. Тот избежал генерального сражения и после нескольких стычек ушел на Кавказ, а затем и на службу к персидскому шаху Аббасу, продолжая представлять угрозу спокойному правлению Джанибека Герая.

Во время очередной Иранской кампании османов Шахин воевал на стороне персов против собственных соотечественников и, следует думать, внес немалый вклад в разгром турецких войск. В поражении османские военачальники обвинили хана Джанибека Герая, а тот, в свою очередь, оправдывался, что причиной всему коварный Шахин, который выдал кызылбашам все секреты военной тактики крымских татар. Видимо, именно так оно и было. При этом расчетливый Шахин добился у персидского шаха разрешения отпускать плененных соотечественников на свободу, чем зарабатывал авторитет среди простолюдинов. Со знатью молодой Сокол (именно так переводится его имя Шахин) был беспощаден.

Тем временем в конце 1617 г. в Турции умер султан Ахмед І, и Мехмед Герай, заточенный в стамбульской тюрьме, решил воспользоваться безвременьем междуцарствия и бежать. Сговорившись с неким Халиф-мирзой, который подготовил лошадей для побега, Мехмед в феврале 1618 г. попытался бежать из Стамбула, но был настигнут и схвачен в болгарском Правади. После этого новый султан Осман ІІ (1618–1622 гг.) повелел выслать беспокойного заключенного подальше из османской столицы, в традиционное место ссылки крымских ханов – на остров Родос. При этом тридцать или сорок его сообщников во главе с Халиф-мирзой были казнены. Мехмеду же была сохранена жизнь не только в связи с тем, что в его жилах текла ханская кровь, но и потому, что он мог еще пригодиться, будучи серьезным козырем в руках султана против Джанибека Герая, позволявшим более уверенно диктовать из Стамбула условия крымскому хану.

Действительно, турецкий султан мало считался с правами и гордостью крымского правителя, обвиняя его в трусости во время Хотинской битвы и напоминая о поражениях в Персии: «Ты достоин смерти, – запальчиво бросил ему в лицо Осман ІІ, – и я пощадил тебя лишь ради заслуг твоего брата Девлета Герая». Когда же во время переговоров с поляками те выдвинули условие – казнить хана, если он вдруг посмеет нарушить турецко-польский мир и вторгнуться в пределы Речи Посполитой, османский султан отказался и заявил, что у иноземных послов даже нет надобности заключать с крымским ханом отдельный мирный договор, достаточно соглашения с ним, стамбульским падишахом. «Хан – невольник султана. И государство его, и голова в воле и в милости падишахской», – заявил надменный турок. Можно лишь представить, насколько нестерпимо было слышать такие заявления гордому Джанибеку Гераю, однако что он мог поделать? Впрочем, вскоре за оскорбления, нанесенные крымскому хану, отомстила сама судьба – в мае 1622 г. в Стамбуле вспыхнул антисултанский бунт янычар, недовольных политикой Османа ІІ, и турецкий падишах был убит.

Смерть османского султана обернулась, однако, трагедией и для самого Джанибека Герая – новые придворные чиновники безумного падишаха Мустафы І решили перетасовать колоду крымских Гераев и посадить на престол находившегося в ссылке на Родосе Мехмеда Герая. Весной 1623 г. изгнанник был возведен в ханское достоинство и 19 мая 1623 г. в сопровождении нескольких отрядов янычар высадился в Каффе и направился в Бахчисарай. Татарская знать безропотно встретила назначение нового хана, тем более что Джанибек Герай и сам даже не думал сопротивляться – едва узнав о прибытии новоназначенного хана, он покинул Крым и отбыл в Стамбул, где вымолил разрешение удалиться и жить жизнью частного лица в отведенном ему поместье близ Адрианополя.

Новый хан оказался гораздо более жестким правителем, чем его предшественник. Годы скитаний и лишений, проведенные в походах, тюрьме и ссылке, не прошли даром, выковали у него жесткий деятельный характер уверенного в своих силах правителя. Поведя жесткий курс по отношению к знати, Мехмед ІІІ Герай (1623–1628 гг.) устанавливал режим единоличного правления, опираясь при этом на поддержку вызванного из Персии брата Шахина. Показателен зафиксированный в источниках случай, произошедший во время выдачи шертной грамоты московским послам. Когда русские дипломаты пожелали, чтобы шерть, согласно давнему обычаю, принесли вслед за ханом и представители наиболее знатных крымских родов, хан воспротивился этому, заявив: «Мои приближенные мне не товарищи, как было при Джанибеке Герае, а рабы!»

Мехмед Герай жестоко расправился со своими недругами, припомнив им все измены и горести, выпавшие на его долю. При этом он мало заботился об интересах османов, действуя лишь тогда, когда это было выгодно ему самому. Так, он уладил дела с беем Кан-Темиром, знаменитым предводителем Буджакской Орды, но напрочь игнорировал повеления Высокой Порты принять участие в строительстве крепостей на Днепре, с помощью которых турки планировали бороться против украинских казаков, перекрыв их чайкам выход в Черное море. Во все новых присылаемых из Стамбула повелениях проявлялось открытое раздражение поведением хана: «ни слуха, ни духа нет, и неизвестно, где он находится», – говорилось о нем в официальных документах. Было понятно, что поведение столь своевольного крымского правителя неприемлемо для Османской империи, и вопрос его смещения был делом ближайшего времени.

Попытка смещения Мехмеда Герая с ханского престола была предпринята вскоре после смены власти в Стамбуле, где вместо безумного Мустафы І воцарился Мурад IV (1623–1640 гг.), что, по давней османской традиции, было связано с полным перетряхиванием чиновников на всех уровнях вертикали турецкой власти. Новая метла мела по-новому, воцарение султана означало смену визиря, визирь назначал новых чиновников более низкого ранга, те, в свою очередь, расставляли своих людей на местах. На этой волне перемен османы попробовали вымести из Крыма и не устраивавшего их своей слишком независимой политикой и заносчивостью Мехмеда Герая, однако не тут то было – турецкая коса новой кадровой политики нашла на твердокаменный характер правившего хана.

В качестве подготовки к смещению крымского хана в Стамбуле были распущены слухи о том, что крымский хан вместе с братом планируют напасть на султанскую столицу и захватить власть над империей. Еще более весомо звучало обвинение хана в сговоре против османского падишаха с персидским шахом – ведь не случайно же тот так легко отпустил Шахина Герая в Крым. Отказ Мехмеда Герая выступить в очередной иранский поход турок лишь подтвердил эти обвинения. Втайне рассчитывали на смену хана и возвращение мягкого и податливого Джанибека Герая и представители татарской знати, настрадавшиеся от жесткого и неуступчивого Мехмеда Герая. На этом фоне весной 1624 г. султаном было принято давно ожидаемое решение низложить Мехмеда Герая и вновь возвести на престол Джанибека Герая.

В Стамбуле конечно же понимали, что низлагаемый хан будет сопротивляться, но также помнили они и подобные ситуации с другими ханами, когда все решала позиция крымской знати (а знать была массово настроена против Мехмеда Герая, о чем османы знали) и турецкие пушки. Расчет был верен, однако в них не было учтено главное – Мехмед Герай был не таким, как предыдущие ханы.

Бывший его правой рукой и калгой верный Шахин был надежной опорой брату и сразу после прибытия в Крым жестоко расправился с недовольными беями и мурзами. Многие из них поплатились жизнью за свои направленные в Стамбул послания против хана. При этом рядовые татары – «черные люди» – относились к калге хорошо, помня о том, что и во время своей службы персидскому шаху Шахин казнил попавших к нему в плен знатных татар, но всегда отпускал с миром простолюдинов. «Знатные люди его не любят, потому что он жесток, – утверждали крымцы, – хочет многих казнить, и прислужиться к нему никто не может», зато при этом простых татар калга «не давал их в обиду».

Такая политика должна была обеспечить братьям мощную социальную поддержку со стороны народа, который они могли противопоставить знати. Благодаря этому хан и калга смогли переломить один из пунктов расчета османов: даже если знать согласится с волей османского султана и примет нового хана, то остается еще масса рядовых татарских воинов, которые скорее пойдут за пользовавшимися популярностью в народе братьями, чем за беями и мурзами.

Отдельного упоминания заслуживает факт, что нурэддином при Мехмеде Герае был назначен Мустафа, побочный и долгое время не признававшийся сын Фетха Герая, который жил ранее как простолюдин и был простым пастухом – «чобаном». Приняв после возведения в сан второго наследника имя Девлет Герай, он, как и калга Шахин Герай, был беззаветно верен своему благодетелю хану и так же пользовался поддержкой простого народа, которому нравилось видеть среди своих правителей возвысившегося волею судеб выходца из социальных низов, практически такого же, как и они сами. Это, несомненно, создавало и для них иллюзию возможности когда-либо подняться до самых вершин татарского общества.

Помимо всенародной любви к хану, калге и нурэддину благодаря разумной подготовке к обороне удалось заполучить еще несколько козырей. Прежде всего Шахин Герай собрал на полуострове всех своих многочисленных друзей из обеих ногайских орд, беев черкесских и кумыкских – уж они-то, приведя многочисленную конницу, не собирались предавать хана, подобно крымской знати.

Была найдена управа на знатных татарских беев Крыма. Шахин Герай, применяя свой приобретенный в Иране опыт государственного управления, собрал их войско с одним не практиковавшимся ранее условием – оно отныне было разделено на две части между ханом и калгой. При этом в ханском войске должны были находиться старшие беи, главы родов, карачи, а в калгинском – их сыновья со своими людьми. Такое разделение сделало возможной круговую поруку путем откровенного использования заложников. Было объявлено, что в том случае, если кто-либо из беев изменит хану, то будут казнены их сыновья, измена же сыновей приведет к казни отцов. Беи, собравшиеся в ханское войско с былой мыслью перейти потом на сторону прибывшего из Стамбула османского ставленника, поняли, что их традиционный расчет разрушен – нововведенная порука гарантировала неминуемое наказание ближайших родственников, что делало измену невозможной.

Оставалась еще одна проблема – собранная многочисленная конница была внушительным, но малоэффективным войском против турецкой артиллерии. Благосклонная судьба позволила крымскому хану решить и эту задачу. Не так давно на крымский берег сильным весенним штормом была выброшена флотилия казацких чаек, и несколько сотен казаков, захваченных на берегу, ожидали продажи в рабство на галеры. Их-то и решил использовать находчивый Шахин Герай. Он пообещал запорожцам свободу, если те согласятся принять участие в сражении против османских войск, и казаки, которым тоже явно улыбнулась удача, согласились. Благодаря этому в распоряжении крымского хана появился мощный отряд хорошо обученных ружейных стрелков и, главное, пушкарей, не уступавших по своим умениям турецким янычарам.

Козыри турецкой стороны конфликта, как видим, были биты еще до начала сражения – крымский хан хорошо подготовился к встрече неприятеля. 3 июня 1624 г. флотилия из 12 галер бросила якорь в бухте Каффы и османский ставленник Джанибек Герай сошел на берег. Татарам было объявлено о низложении Мехмеда ІІІ Герая в расчете на то, что беи сразу же перейдут на сторону Джанибека и оставшиеся без поддержки братья будут вынуждены либо бежать, либо сдаться на милость падишаха и нового крымского хана, либо, в крайнем случае, попытаются с малочисленными сторонниками и при нейтралитете большинства татарского войска дать бой османским войскам и будут легко разбиты. Однако этого не случилось: две линии крымских войск, одна под стенами Каффы во главе с калгой Шахином Гераем, другая у Карасубазара под командованием хана Мехмеда ІІІ Герая стояли нерушимо. Связанные порукой через фактических заложников беи и их сыновья демонстрировали поддержку собственного хана.

Блокировав Джанибека в Каффе, Мехмед ІІІ Герай одновременно отправил посольство к султану с демонстрацией дружественных намерений, уверяя Мурада IV, что не враждует с ним и потому не понимает причины собственного смещения с ханства. В Стамбул отправился единственный сын Мехмеда Герая с богатым подарком из трехсот лучших невольников. Падишах отказался пойти хану навстречу и, узнав, что Джанибек блокирован ханскими войсками в Каффе, отправил ему в поддержку капудан-пашу Реджеба с крупным янычарским войском. Количество галер в порту города достигло сорока.

Одновременно султанское правительство попыталось действовать по религиозным каналам. Татарский муфтий шейх Абу-Бекр получил из Стамбула послание следующего содержания: «Джанибек Герай хан прибыл, снабженный высочайшею грамотою; но Шагин Герай готовит сопротивление, и татарские войска верят бессмысленным словам упомянутых мятежников. Необходимо, чтобы вы употребили все наши старания уговорить татарский народ к покорности и повиновению. Для возведения на престол означенного хана послан с флотом капудан Реджеп-паша. Всем татарам предписывается подчиняться настоящему высочайшему указу».

Прибыв в Каффу, Реджеп-паша убедился в серьезности намерений Мехмеда ІІІ Герая сражаться и в том, что татарские беи также не собираются переходить на сторону новоназначенного из Стамбула Джанибека. Это серьезно осложняло ситуацию, в Каффе был собран совет прибывших и местных османских чиновников, в который вошли Реджеб-паша, Хасан-паша, Ибрагим-паша и бейлербей Мухеммед-паша. В итоге было решено отправить Мехмеду Гераю и Шахину Гераю послание следующего содержания: «Вам предоставляется, распустив татарские войска, избрать себе местом жительства, по вашему желанию, один из санджаков Герцеговины или Мореи, куда вы и отправляйтесь, если не считаете приличным ехать в Стамбул».

Братьям, таким образом, предлагалось отступиться за предоставление им земельных владений в турецких провинциях. Для потомков славного рода Чингизидов, правивших своей родиной, такое предложение было унизительным, и Мехмед ІІІ Герай даже не удостоил его личным ответом. Вместо него ответил калга Шахин Герай: «Письмо Ваше получено и прочтено. Некогда придя в наши наследственные владения и не подождав пяти, десяти дней, по наговорам злонамеренных людей, вы отдали ханское звание Джанибеку Гераю и со времени прихода вашего затоптали под ногами лошадей несколько тысяч несчастных. Чем мы провинились, чтобы заслужить подобное унижение? В этот промежуток времени четверо или пятеро непризнающих нас мурз с двумя или тремя тысячами войска, братья Кан-Темир из Ак-Кермана с пятью тысячами войска, да мурзы Юсы-оглу, которые прежде еще со своим войском сделались русскими, услыхав о нашем прибытии в Крым, сделав ночное нападение на неверных, более тысячи их перебили, а остальные из них бежали. Теперь они идут к нам со своими семействами; Али-мурза, все ногайские мурзы и дети султанов, всего около десяти тысяч человек, переправившись сегодня через Таманский пролив, вступают в Крым. Здесь заготовлены орудия и ружья. Подумайте о последствиях этого дела. Народ целой области запряг свои повозки и готов уйти. Наши предки силою меча отняли эту землю у неверных и подчинили своей власти; справедливо ли же нам, предав огню наши дома и села, уйти в прежние наши кочевья? Если все мы покинем отечество и крымские земли попадут в руки неверных, то останется ли за вами ваша Кафа и другие ваши крепости? Смысл вышеизложенного ясен для всех. Теперь мы ожидаем от вас, что вы не сделаетесь причиной разорения здешних мечетей и медресе; что вы доложите султану о нашем положении и снова будете считать нас вашими преданными слугами».

Калга откровенно предупреждал Реджеб-пашу, что крымцы готовы сражаться и не сдадутся без боя, если им будут продолжать навязывать нового хана, а также информировал о том, что силы татар, и так уже весьма значительные, возрастают за счет прибывающих подкреплений. Не случайным было и упоминание о пушках и ружьях – османов предупреждали, что они не смогут воспользоваться своим традиционным преимуществом перед татарским войском. Вместе с тем крымцы все еще предлагали мирное разрешение конфликта, давая османам возможность отступить и избежать кровопролития. Однако Реджеп-паша отвечал, что вопрос уже окончательно решен и султанское слово переменно не бывает. Отступить в такой ситуации для османского падишаха означало бы потерять лицо – боевые действия были неизбежны.

При этом Реджеб-паша явно не рвался в бой против превосходящих сил противника и предпочитал ограничиваться незначительными по своим последствиям вылазками. Крымцы же продолжали держать Каффу в осаде. Противостояние затянулось и длилось уже третий месяц. К решительному наступлению Реджеб-пашу вынудили события в Стамбуле, предместья которого были разграблены и сожжены огромной казацкой флотилией из сотен чаек. Нападавшие явно знали о том, что османская столица осталась практически беззащитной, поскольку основные силы турецкого флота ушли в Крым бороться с непокорным ханом. И действительно, когда туркам удалось захватить в плен нескольких казаков, они подтвердили, что напали, чтобы помочь крымскому хану. Пожалуй, это был первый масштабный пример союзных действий крымских татар и казаков на равных взаимовыгодных условиях – ведь за крымских татар сражались не только захваченные в плен на полуострове запорожцы, но и свободные в своем выборе и действиях казаки, вышедшие с Днепра на Стамбул.

После того как нападение казаков было с большим трудом отбито, в Крым Реджеб-паше направили прямой приказ незамедлительно утвердить во власти Джанибека Герая и вернуть флот для защиты Стамбула от новых возможных нападений. Хотел того турецкий капудан или нет, ослушаться султанского повеления и бесконечно откладывать наступление и дальше он уже не мог. Сняв пушки с кораблей и стен Каффы, десятитысячное турецкое войско установило их на телеги и 11 августа 1624 г. выдвинулось из Каффы по направлению к Бахчисараю. Первоначально никакого сопротивления османам оказано не было. Это подтверждало мнение знакомого с поведением крымцев в подобных случаях Джанибека Герая в том, что вскоре явятся переговорщики от татарской знати, согласные принять его в качестве своего хана. «Не сегодня-завтра, – заявлял он, – татары явятся ко мне с изъявлениями покорности, пусть только пройдено будет один или два перехода».

Действительно, татары появились перед османским войском на третий день, когда турки уже подходили к Карасубазару, однако вышли крымцы отнюдь не для того, чтобы покориться или договариваться. Первым османов встретил метким ружейным огнем отряд из восьмисот запорожских казаков, укрывшихся в импровизированном укреплении из заполненных землей и камнями бочек и крупным частоколом. Не ожидавшие, что у татар действительно есть крупные отряды стрельцов и артиллеристов (османы не поверили прямолинейному письму Шахина Герая), турки оказались совершенно не готовы защищаться – они даже не взяли с собой из Каффы необходимый для сооружения окопов шанцевый инструмент!

Лагерь казаков прикрывали еще около тысячи местных крымских пехотинцев, и под их совместным метким и дружным огнем ряды османов быстро редели. Именно в этот момент по ним с двух сторон ударила огромная, насчитывавшая около ста тысяч конница татар, ногайцев, черкесов и кумыков. У османов не было никаких шансов на победу – крымский хан переиграл их по всем статьям.

Ночью, когда перестрелка прекратилась, турки собрали военный совет, на котором следовало срочно решить, как же выходить из этой катастрофической ситуации. «Вы говорили, что татары придут; но они не приходят и не уходят, – обратились они к Джанибеку Гераю, – что прикажете? Сегодня сколько уже убито людей! Их сто тысяч, а у нас нет и десятой части этого – что же мы будем делать завтра?» Вопрос был скорее риторическим, ответить неудачливому османскому ставленнику было нечего. Тогда один из турецких офицеров в ранге командира орта (роты) предложил следующее: «Я предлагаю, чтобы от имени сердаря капудан-паши было написано письмо Мухаммеду Гераю в таком роде: “Я, мол, по повелению султана, прибыл в Кафу с намерением сделать ханом Джанибека Герая; но мы убедились, что пословица “Татарин служит хану, пока тот не умрет” не имеет никакого основания. Татарский народ желает вас иметь ханом, следовательно, вам и подобает ханствовать, да благославит же вас Бог! Вам посылается указ и халат, присланные от падишаха”. Пошлите такое письмо, и завтра вы вернетесь дружественным образом в Кафу целы и невредимы, иначе утро близко, и наша пехота вся будет смята под ногами татар».

Предложение было единодушно поддержано, против в такой ситуации был только Джанибек Герай, который заявил: «Как только это письмо и указ будут отправлены, у вас сейчас же потребуют моей выдачи. Я знаю, что меня ожидает; кончено дело: я уезжаю, прощайте!» Сказав это, Джанибек вместе со своими немногочисленными сторонниками покинул османский лагерь и направился в Каффу. Вслед за ним пустилась убегать и турецкая конница, не знавшая о решении военного совета и не желавшая погибнуть в завтрашней битве. А за ними побежали около тысячи закованных в кандалы невольников, которые тащили в османском войске пушки.

Топот многочисленной конницы и лязг цепей не могли не услышать татарские дозорные. Когда отряды крымцев бросились вслед за отступавшими турками и в первой же стычке погиб всеобщий народный любимец нурэддин Девлет Чобан Герай, это настолько разозлило татар, что у деморализованных и уступавших им числом турок не осталось никаких шансов спастись. Османское войско обратилось в беспорядочное бегство, а крымцы настигали их на пути к Каффе и безжалостно уничтожали: «Солдаты побежали, один обгоняя другого; пушки с повозками были брошены. Татары, прискакав, захватили повозки, наполненные имуществом и припасами; забрали орудия, перетоптали лошадьми пехотных янычар, латников и гарнизонцев; догнали повозку с казной капудан-паши и захватили все это».

Разгром турок был окончательным – не спасся почти никто. Немногочисленные вырвавшиеся живыми османы вместе с Джанибеком Гераем и свитой поспешно вышли в море. На плечах отступавших победоносные татары ворвались в Каффу, гарнизон которой, лишенный отправленных в поход пушек, не смог оказать должного сопротивления. Город грабили и опустошали, случались пожары, но даже это не помешало местному населению благосклонно оценить произошедшее. Проживавший в Каффе армянский священник писал: «Благодарим всемогущего Бога, Царя царей, за то, что Он смилостивился и укрепил силы благословенных Шахина Герай-султана и Мехмеда Герай-хана, чье правление в Стране Солхатской и в Кефе принесло достаток, мир, любовь и покой». Да и пострадали от захвата города татарами в основном не местные христиане, преимущественно греки и армяне, а турки.

Вышедший в море капудан Реджеб-паша, который не мог отплыть в Стамбул после такого разгрома, зная, что там его ждет неминуемая казнь, отправил к Мехмеду Гераю в качестве парламентера Мухаммеда-субаши, который сказал следующее: «Мы пришли, чтобы посадить Джанибека Герая ханом, основываясь на поговорке, что “Татарин слуга того хана, который не умер”. Мы надеялись, что, как только мы явимся в Кафу, народ обратится к нам, и ожидали этого; но поговорка не подтвердилась. Тогда мы сказали: “Подвинемся еще вперед на один-два перехода: наша цель не война”, и попробовали. Вы же поспешили, и вот какое бедствие произошло от этого; а вы хотете еще завладеть кефской крепостью».

Возмущенный хан Мехмед ІІІ Герай прервал эту речь гневными словами: «Слушай, чорбаджи, ты препираться, что ли, с нами пришел? Так теперь не время спорить. Тебе неизвестны те насилия, которым я подвергался от дома Османского!» После этого хан кратко изложил историю своих бедствий. Возразить на его правдивые и исполненные горечи слова было нечего, и посланник сказал следующее: «Слова ваши, мой государь, совершенная правда, но как вам теперь угодно решить? Если вы не оставите Кефе, это станет причиной большой войны. Пусть будет, как было: ханство по-прежнему останется за вами, а за Шахином Гераем звание калги, только будьте добры с домом Османским, возвратите захваченных в плен людей и орудия и выведите из Кефе татар».

После совета с калгой, а также татарскими и ногайскими беями предложение Реджеб-паши было принято и хан вывел свое войско из захваченного города. Несколько недель спустя прибыл султанский указ о подтверждении ханского титула Мехмеда ІІІ Герая. Спасая лицо, турецкий падишах утверждал, что назначение Джанибека и поход османских войск на крымцев не были его монаршей волей, всему виной самовольно действовавший визирь. Прекрасно понимавший смысл этой дипломатической игры, крымский хан поддержал Мурада IV, в очередной раз заявив, что никоим образом не стремится выступать против султана. Мехмед ІІІ Герай всячески выражал свою покорность и преданность турецкому властелину, однако было понятно, что отныне хан – единовластный правитель Крыма и лишь от его доброй воли зависит подчинение тем или иным повелениям из Стамбула.

25 сентября 1624 г. в Каффе было устроено пышное празднество в честь повторного подтверждения ханского титула Мехмеда ІІІ Герая. Практика турецко-крымских отношений ясно показала хану, что одна сторона начинает прислушиваться к требованиям другой, сколь бы законными они ни были, лишь после того, как убеждается в паритете сил. Сила права оказывается действенной лишь тогда, когда за ее спиной открыто либо завуалированно, но непременно стоит право силы. Эта нехитрая мысль была проверена Мехмедом Гераем на практике, и он отныне видел два возможных пути развития крымско-турецких отношений. Первый состоял в том, чтобы править максимально самостоятельно, не отрицая при этом верховенства османских султанов. Второй был гораздо более радикален и возвращал хана к давним планам Гази ІІ Боры Герая, готового, в случае необходимости, пойти на полный разрыв с османами. Первого варианта взаимоотношений стремился придерживаться более реалистичный хан Мехмед ІІІ Герай, за второй же ратовал запальчивый и воинственный калга Шахин Герай.

Realpolitik того времени подсказывала, что позиция хана более своевременна и обоснована – если разбить десятитысячный десант, вышедший из Каффы, крымцы были способны, то противостоять всем силам, которые могла бы выставить Османская империя и с моря, и с суши, Крымское ханство явно было не способно. Для открытого полномасштабного противостояния Турции следовало создать мощное войско и заручиться международной поддержкой. К этому и приступил Шахин Герай.

Прежде всего он обратился к польскому королю Зигмунду ІІІ (1587–1632 гг.), откровенно написав: «Наши предки жили с вашими в любви и дружбе, но турки посредством различных уловок разожгли вражду между нами. Они не имеют иных намерений, кроме как уничтожить и вас, и нас, и надеяться на мир с ними напрасно. Вспомните, как они недавно намеревались завладеть и вашим королевством, но Всевышний обратил их замысел против них самих. Изо дня в день они строят козни против нас, но им будет воздано злом за зло. Скорее пришлите к нам ваших казаков, дабы мы могли вместе воевать против турок – ибо, хотя наша армия и велика, нам нужны ружейные стрелки, чтобы сражаться с янычарами. Мы же со своей стороны обещаем Польше прочный мир: отныне и курица не пропадет в землях ваших!»

«Все орды, – продолжал калга, – что еще остаются в Буджаке, мы уведем за Днепр; тамошние османские крепости Ак-Керман, Бендер и Килия останутся пусты, и если вы пожелаете овладеть ими, они станут вашими. Когда же, по милости Всевышнего, будет покончено с османами, мы выступим против Московии и возвратим себе края и города, некогда подчиненные нашим предкам: Казань и Хаджи-Тархан, а саму Московскую провинцию с троном ее передадим в ваше распоряжение».

Планы Шахина Герая были поистине грандиозны и достойны великого правителя. В них он мыслил стратегически, планируя создать ирано-крымско-польский союз против турецкой империи, а затем и Московского царства. Важную роль при этом он отводил относительно молодой, но уже мощной военной силе – пограничным украинским запорожским казакам. Неизвестно, насколько далеко смог бы зайти в своих дерзких планах высоко взлетевший Сокол, если бы против него не вступил бей Буджакской Орды Кан-Темир, имевший на то собственные причины, к тому же активно подстрекаемый к этому Турцией.

Действительно, именно этот мощный своенравный гордый и беспощадный военачальник расстраивал польско-крымский и крымско-казацкий союзы, не подчиняясь приказам Шахина Герая и непрестанно нападая на украинские земли. Обвинения за набеги сыпались, естественно, на крымского хана, который, наоборот, пытался сдерживать своих подданных от нападений. Слабое звено в политике непокорного крымского хана нащупали и османы, и найти его оказалось не так уж сложно.

Мехмед Герай, как мы помним, активно выражал свои верноподданнические чувства по отношению к турецкому султану, и тому ничего не стоило попросить крымского хана выйти в поход против врагов Турции – Речи Посполитой и запорожских казаков, с которыми крымцы вели переговоры о возможном союзе. В такой ситуации хану нужно было либо решиться на открытое выступление против Османской империи, либо же отказаться от планов на мир с поляками и украинскими казаками, а значит – и от попыток выйти за пределы «компасного круга послушания» султану. За поход на украинские земли активно ратовала и крымская знать, и простые татары, изголодавшиеся по добыче, – крымцы уже начинали роптать против излишне миролюбивого к гяурам хана.

Османы нашли болевую точку ханской политики, и Мехмеду Гераю следовало на что-то решиться, пока же он отчаянно тянул время. Не отказывая султану напрямую, крымский хан потребовал, чтобы приглашение на войну было оформлено по все правилам. Турки не заставили себя долго ждать, и вскоре в Крым прибыл османский чауш с соответствующим указом падишаха, драгоценными саблей и халатом. Оттягивать поход становилось все сложнее, но хан все же добился на совете крымской знати, чтобы татары выступили в него как можно позже – не ранее, чем реки покроются льдом. И тут судьба вновь оказалась благосклонной к боевым братьям Мехмеду и Шахину, и помогли им все те же запорожцы, которые так удачно расстреляли османское войско под Карасубазаром. Осенью в Крым прибыло посольство от казаков, которые просили хана двинуть войско против Речи Посполитой. Так у Мехмеда Герая появлялась возможность не потерять хотя бы одного из крайне ценных союзников.

Предлагавшаяся казаками совместная акция была вызвана карательной экспедицией коронного польного гетмана Станислава Конецпольского, который по приказу короля осенью 1625 г. подошел с большим войском к Черкассам и потребовал от казаков прекратить морские походы на турецкие владения, бывшие причиной напряженных отношений между турецким султаном и польским королем, сжечь весь флот из чаек и вернуться на прежнее место жительства. Казаки во главе с Марком Жмайлом поначалу пытались противостоять 30-тысячному польскому войску, однако понесли серьезные потери в битве в урочище Медвежьи Лозы у Курукового озера (территория современного Крюкова напротив Кременчуга) и вынуждены были согласиться на подписание так называемого Куруковского договора. Согласно его условиям, казакам запрещалось вести какие-либо дипломатические сношения с другими государствами, ходить в морские походы, вмешиваться в решение религиозных вопросов. Казацкому гетману Михаилу Дорошенко разрешалось набрать лишь шесть тысяч казаков, записанных в специальный список-реестр, остальные чуть ли не 40 тысяч казаков не знали куда податься. Несколько тысяч из них, крайне обозленные на короля и поляков за произведенную ими карательную акцию, добрались до Крыма, предложив татарам вместе ударить по Речи Посполитой. Это и дало Мехмеду Гераю возможность выбраться из сложнейшей ситуации, в которую его пытались загнать турки, – и от похода не отказаться, и одного из союзников сохранить.

Впрочем, происходящее очень не понравилось калге Шахину Гераю, который до последнего старался сохранить возможность налаживания союзных отношений и с поляками, и с казаками. Он предупредил о готовящемся походе гетмана Конецпольского, а также переслал ему султанский указ об организации похода. Это оказалось и для поляков, и для татар крайне важным, поскольку официальный Стамбул заверял Варшаву, что правитель Бахчисарая выступил в поход по собственной воле, без турецкого вмешательства. В итоге в январе 1626 г. крымцы и буджакцы перешли Днестр и, разошедшись от Подолья до Галичины и Волыни, разграбили более двухсот селений. Совместно с татарами шли и несколько сотен казаков, видимо, тех самых, которые, не попав в реестр, явились осенью к хану. Пограбив и захватив богатый полон, татары успешно ушли от польского войска и лишь в самом конце потерпели досадную неудачу – на Днестре начался ледоход и многие воины погибли в студеных речных водах.

В целом, впрочем, поход можно было считать успешным, и окрыленный успехом султанский двор вновь приказал хану идти на королевские владения. Против этого резко выступил Шахин Герай, все еще рассчитывавший на установление союзных отношений с Речью Посполитой, и после ссор и препирательств между братьями поход отменили, благо, что Мехмед Герай мог сослаться перед султаном на потери во время переправы через реку и усталость войска. Не успокоился лишь обрадованный возможностью грабить и захватывать ясырь буджакский бей Кан-Темир, продолживший набеги. Поляки и реестровые казаки успешно отбивали нападения Буджакской Орды, и два крупных похода татар – на Подолье и на Киев – не удались, в них, особенно во втором, погибло много ногайских воинов.

А вскоре Кан-Темиру пришлось столкнуться с еще одной бедой – на него обрушился ханский гнев за осуществленное с его ведома убийство ханского тестя черкесского бея Гази. Это убийство, которое должно было поставить точку в давней кровной мести, на самом деле открыло собой новую череду бед и для Кан-Темира, и для Мехмеда и Шахина Гераев, и для Крымского Юрта. Шахин Герай попытался захватить буджакского бея, однако тот выскользнул из его рук и бежал в степь. Тогда калга взял в заложники родственников бея и сопровождавших его мурз и пригрозил убить их, если Кан-Темир не явится к нему подобру-поздорову. «Знайте, что если Кан-Темир не вернется, все заложники погибнут в страшных муках!» – заявил он. Кан-Темир то ли не поверил угрозе, то ли ценил свою жизнь выше жизни родичей, либо же, что наиболее вероятно, считал, что калга, явись бей к нему, все равно не отпустил бы заложников и казнил бы их вместе с ним. Как бы то ни было, Кан-Темир не явился, и родичи бея умерли в страшных муках. В былую распрю между черкесами и ногайцами теперь втянулись Буджакская Орда и Крымское ханство, чем не преминула воспользоваться Турция, получившая в лице Кан-Темира преданного союзника в борьбе с Мехмедом и Шахином Гераями. Бей сам просил султана повелеть ему напасть на Крым, и Мурад IV, конечно, рад был позволить Кан-Темиру сделать это. Так противостояние Османской империи и Крымского ханства было продолжено руками бея Буджакской Орды и его сторонников.

Над головами правивших Крымом братьев сгущались тучи, и они всячески пытались наладить отношения с султанским двором. Впрочем, это им мало удавалось – доверия к Мехмеду и Шахину Гераям, нанесшим войскам падишаха сокрушительное и позорное поражение под Карасубазаром, в Порте не было. Крымское ханство оказалось между двух огней – из степи весной на полуостров планировал ворваться Кан-Темир, собиравший под своими знаменами ногайцев Буджака и Добруджи, а также османские войска из Силистрии и прилегавших крепостей, а с моря весной 1628 г. должен был высадиться многотысячный турецкий десант. По Крыму поползли слухи о готовящейся смене хана, на место которого турки якобы прочили Джанибека Герая. При этом крымцы, ранее горой стоявшие за своих правителей, теперь уже устали от их крутого нрава и политических убийств, осуществлявшихся калгой: «Калга бесчинствует, многих убивает, а хан за них не заступается», – говорили они.

Единственным спасением для братьев было ударить по Кан-Темиру первыми, до того как он будет готов совместно с турками вторгнуться на Крым. К кампании планировали привлечь запорожцев, которые вначале согласились, но потом не смогли явиться из-за строжайшего приказа гетмана прекратить любые самовольные походы. В марте Шахин Герай вышел к Ак-Керману и двинулся на Кан-Темира, который длительное время уклонялся от решающего сражения. Поначалу успех сопутствовал калге, который успешно захватывал турецкие крепости на Днестре и Дунае. В османской столице даже разнесся слух, что окрыленный победами Сокол летит захватить сам Стамбул, однако вскоре удача отвернулась от Шахина Герая – у селения Бабадаг Кан-Темир заманил его войско в засаду и практически полностью истребил. Спастись удалось лишь самому Шахину Гераю и нескольким его товарищам, и калга понесся в Крым со страшной новостью о разгроме войска крымцев и предстоявшем вторжении Кан-Темира, который шел за ним по пятам.

Готовясь отразить вторжение, Шахин Герай вновь обратился за помощью к казакам, прося их прислать отряд из 4–5 тысяч воинов с пушками за щедрое вознаграждение, однако пока запорожцы решали, что им ответить, в начале мая 1628 г., лишь на несколько дней отстав от убегавшего калги, Кан-Темир ворвался на полуостров.

Крым был практически беззащитен – лучшие отряды полегли под Бабадагом, а часть знати перешла на сторону буджакского бея. Братья, в сопровождении нескольких сотен верных гвардейцев, укрылись в неприступной крепости Кырк-Ере. К 10 мая Кан-Темир приступил к осаде твердыни, взять которую штурмом было ему не под силу. Ставка была сделана на удушение осажденных голодом и жаждой, и Кан-Темир, спешить которому было некуда, приготовился терпеливо ждать.

К концу четвертой недели, когда силы защитников иссякли настолько, что падение Кырк-Ера было вопросом нескольких ближайших дней, на помощь Мехмеду и Шахину Гераям явился четырехтысячный отряд запорожских казаков во главе с самим гетманом Михаилом Дорошенко. Выстроившись в табор, казаки упорно продвигались в глубь Крыма на подмогу союзникам и в итоге за шесть дней дошли до реки Альмы в нескольких часах пути от Бахчисарая. 31 мая 1628 г. здесь завязалось кровавое сражение с ногайцами Кан-Темира и османскими стрелками-сейменами из Балаклавы, завершившееся убедительной победой украинских казаков. Потеряв в бою своего мужественного гетмана Михаила Дорошенко и несколько сотен боевых товарищей, они пробились к Бахчисараю. Разгромленное войско раненного в бою Кан-Темира сняло осаду Кырк-Ера, и осажденные вышли навстречу своим освободителям-казакам. В знак благодарности хан даже позволил поднять над Бахчисараем казацкое знамя с изображением креста, показывавшее, что ханская столица находится под надежной защитой союзников, щедро вознагражденных за помощь золотом и богатыми подарками.

Победа над Кан-Темиром была убедительной, но не окончательной – оставлять раненого обозленного хищника в живых означало накликать на себя новую беду, что прекрасно понимали Мехмед и Шахин Гераи, готовившиеся преследовать скрывшегося буджакского бея и добить его и собиравшие для этого в Бахчисарае остатки оставшихся верными им войск. Особая роль была отведена и казакам, которые успели избрать себе нового гетмана – Мойженицу вместо героически погибшего Дорошенко.

Интересны наблюдения, которыми делились казаки, впервые попавшие в Крым, о новой для них стране: «… теперво де мы Крым проведали, прежде сего мы не ведали, чаели, что Крым крепкое место и крымские люди бойцы ажно-де Крым хуже деревни и крымские люди худы битца не умеют, теперво де мы Крыму помолчим, что царю и калге правде дали и жалованье у них взяли, а вперед де Крым Божий да наш будет; в Крыме никаких крепостей нет и прити в Крым водою и сухим путем без вести мочно, а моря от Бакчисарай близко, из Бакчисарай видет на моря, на лета де мы придем половина морем, а другою половиною конми на Перекоп сухим путем и Крым де пришед возьмем; в Московском де государстве не такие мы городы имали крепкие и людные и московские перед крымскими бойцы».

Кан-Темир тем временем укрылся в Каффе, куда его пустил покорный султанскому приказу всячески содействовать буджакскому бею турецкий наместник города Мехмед-паша. Хана и калгу, несомненно, расстроило, что враг укрылся в самой мощной крепости полуострова под защитой турецкого гарнизона, однако они не так давно уже брали Каффу, да и украинские казаки, вооруженные двенадцатью большими польскими пушками, захваченными у Кан-Темира под Альмой, были серьезной, подготовленной и высокомотивированной военной силой – в случае взятия города Шахин Герай обещал им сто тысяч золотых, да и в самой Каффе, «маленьком Стамбуле», богатейшем городе Северного Причерноморья, было чем поживиться.

Кан-Темир попытался было дать крымцам сражение вне крепостных стен, но был слету разбит калгой и, потеряв в бою множество мурз и простых воинов, едва успел спастись за городскими стенами. Шахин Герай потребовал у Мехмед-паши выдать буджакского бея для расправы, и тот для виду соглашался, но на самом деле тянул время в расчете на то, что султан вскоре пришлет в Каффу нового хана для мятежного Крыма. А Кан-Темир настолько боялся внезапного штурма, что каждую ночь отплывал на галере в залив, а затем возвращался назад. Наконец длительное ожидание оправдалось – в османскую столицу Крыма из Стамбула прибыл вновь назначенный крымским ханом Джанибек Герай. И в этот раз успех был на его стороне – крымская знать покинула Мехмеда и Шахина, перейдя на сторону нового присланного султаном правителя. Этот раунд крымско-турецкой борьбы выиграл османский падишах, длительное время отступавший и проигрывавший.

30 июня 1628 г. на сторону Джанибека перешло фактически все крымское войско. Мехмед Герай бежал в горы, а Шахин Герай отступил вместе с отчаянно отстреливавшимися казаками до Арабатской стрелки и по ней – на материк. Прибыв вместе с казаками на Запорожье, низложенный калга не отчаялся и решил продолжить борьбу с османами. Понимая, что ему теперь нечего предложить королю Речи Посполитой, кроме личной преданности и сабли, он, тем не менее, старался представить дело так, что готов передать в вассальную зависимость от польского правителя все Крымское ханство: «Всякому доводится пережить и счастье, и несчастье. Преданный собственными подданными, я с грустью покинул отчизну в поисках помощи и в ожидании лучших времен. Я решил прийти к Днепру, чтобы вместе со своими соратниками склониться под Вашу корону и защиту. Отправляю к Вам посла Исая с товарищами; с ним передал я письмо о своем желании подчиниться польской короне в числе прочих членов Речпосполитой и предложить себя к услугам Вашей Королевской Милости, дабы вы отомстили моим врагам за их несправедливости… Прошу заметить, что я обратился именно к Вам, государю христианскому, помимо других государей, пусть и моих единоверцев, дабы враг наш не радовался бедствию моего отечества».

Поляки восприняли призыв Шахина Герая помочь отбить Крым с воодушевлением, немало тому способствовали побывавшие в Крыму и убедившиеся в его богатстве и доступности казаки. Бывший калга просил не так много – по его словам, достаточно было 12 тысяч казацкого войска, чтобы вернуть Крым, и тогда «татарской ноги не будет в Польше». Предложение было более чем заманчивым, и в Варшаве оживленно обсуждали радужные перспективы, открывавшиеся перед Речью Посполитой в случае его осуществления.

Было, правда, одно малоприятное и труднопреодолимое обстоятельство – помочь беглому калге и пойти на Крым фактически означало то же самое, что и объявить войну могущественной Османской империи, а этого втянутая в войну со шведами Польша позволить себе не могла. Единственным выходом из затруднительного положения было представить дело так, будто это казаки, без ведома королевского правительства, самовольно нападают на Крым. При этом в действительности Зигмунд ІІІ приказывал тайно во всем помогать Шахину Гераю. Так, проиграв османам бой, доблестный наследник великого рода Гераев не собирался считать проигранной битву, собирая вокруг себя бежавших из Крыма сторонников. Вскоре вместе с крымскими беженцами в лагерь Шахина прибыл и его старший брат, низложенный хан Мехмед Герай. Бывшие неразлучными братья – «которые всегда вместе: как две руки, как две двери в воротах» – вновь воссоединились.

Крым тем временем с трудом оправлялся от последствий жесточайшего погрома, во время которого обидчики успели не единожды поменяться местами с гонимыми. Вновь ставшему ханом Джанибеку Гераю (1628–1635 гг.) пришлось возглавить опустошенную страну с ожесточенными жителями, край, в котором сосед взаимно ненавидел соседа и уже нельзя было понять, кто же прав, кто виноват, и чья вина больше – у каждого была своя правда и своя боль. Вот как описывали происходившее в то время на полуострове современники, московские посланники Степан Тарбеев и Иван Басов: «…татаровя, государь, говорят, что таково разоренья и войны в Крыме не бывало, как и Крым стал; Кантемир из Крыму бегал к турскому, а царь и калга нагаи ево велели грабить, животы и лошади имать крымцов; а как Кантемир царя и калгу осилил, и нагайские люди весь Крым пограбили; а как Кантемиря Магмет Гирей царь и калга побили и крымские нагаев многих побили, и которые нагаи в Крыме жили, животы их пограбили; а как Джан-Бек Гирей царь пришел на Крым, а Магмет Гирей царь побежал и Кантемир и князь Петр Урусов с нагаи своими крымских татар побили многих и пограбили и жен их и дочерей на постелю имали и многие крымские татаровя от нагай из Крыму розбегались».

Тем временем стойко снесшие удар судьбы братья Мехмед и Шахин готовились взять реванш у османов и выступить походом на Крым. В начале ноября 1628 г. войско из 8 тысяч крымцев и 6 тысяч казаков было готово для наступления. Изгнанные с родины хан и калга на всеобщей казацкой раде в Запорожье принесли присягу верности королю польскому, пообещав, что в случае возвращения к власти откажутся от польских ежегодных поминок, искоренят любые попытки набегов крымцев на украинские и польские земли, освободят всех украинских и польских пленников, каких только найдут в Крыму. В случае же, если поход окажется неудачным, было обещано вернуться на Запорожье и продолжить борьбу.

Поход не задался с самого начала – не любившие зимние кампании и недовольные новым старшинским гетманом Григорием Савичем-Чёрным казаки выступали из Запорожья неохотно. Часть запорожцев – около двух тысяч – вскоре вернулся на Сечь. Выйдя к окрестностям Перекопа, казаки, вместо того чтобы сразу пойти на крепость Ор-Капы, оставшуюся в разворошенном нашествием и распрями Крыму без надежной защиты, встали на ночлег. Как ни убеждал Шахин Герай продолжить движение и взять укрепление сходу, его не послушались, время было потеряно, и Джанибек Герай успел закрыть ворота на полуостров надежным заслоном – к Перекопу были подведены татарские конники и турецкие сипахи.

Когда 15 ноября 1628 г. верные Шахину Гераю татары и союзные им украинские казаки вышли к перешейку, крепость Ор-Капы уже надежно затворила все ворота и грозно ощетинилась ружейными стволами и орудийными жерлами. Казаки к тому же прельстились легкой добычей, решив захватить выпасавшееся неподалеку большое стадо скота одного из ногайских улусов. В итоге пресловутая украинская рачительность, если не сказать жадность, решила судьбу похода. Отягощенные добычей, вынужденные заботиться о захваченном скоте казаки потеряли и воинственность, и мобильность. Они больше заботились о том, чтобы сберечь уже захваченное, чем добыть новое, ворвавшись в Крым. Остановившись у крепости, казаки подумывали о том, чтобы вернуться домой.

Шахин Герай пытался удержать их от отступления: «Паны молодцы! Не таков я, чтобы желать войску позора и вести на верную гибель, – напротив, я веду его к славе и заслугам! Разве пристойно воину отступать, не попытав счастья в бою с неприятелем и лишь придав ему смелости?! Дайте мне еще одну ночь – у меня там есть друзья, что сообщат мне о силах и замыслах врагов моих: стоит ли нам дальше бороться или нет, а тогда уже и отступайте». Однако все было бесполезно – казаки решили отступать, ведь они уже получили свое, захватив немалую добычу. Судьба Крымского ханства и его правителей волновала казаков меньше, чем добрая скотина, которая всегда пригодится в крестьянском хозяйстве или принесет хороший барыш при продаже. Поход на полуостров закончился, так, по сути, и не начавшись, хозяйственность запорожцев, которые совсем недавно героически спасли Мехмеда и Шахина, осажденных в Кырк-Ере, на этот раз превзошла их храбрость. Крымским же изгнанникам оставалось лишь рассчитывать на повторение похода ближайшей весной.

Тем временем Стамбул, прекрасно понимая, что за походом на Перекоп стоят поляки, но не решаясь за отсутствием убедительных доказательств прямо обвинить Варшаву, требовал от короля выдачи братьев-беглецов. Поляки притворно отвечали, что знать ничего не знают и никакого дела до событий в Крыму им нет. Польный коронный стражник Стефан Хмелецкий отвечал: «Шахин Герай враждует с Джанибеком Гераем, но какое мне дело до них? По мне, так пусть бы земля разверзлась и поглотила их обоих, ибо они со своими татарами постоянно нарушали мир Польши и Турции… Вы пишете, что он у казаков, – но лишь Богу ведомо, где он скрывается по полям и островам, среди рек, озер и болот». Все понимали, что дипломатическая игра шита белыми нитками, но доказать что-либо действительно было невозможно – Речь Посполитая собиралась вести, да уже и вела против Турции «гибридную войну», поддерживая казаков и крымских изгнанников деньгами, организацией и боеприпасами и в то же время официально открещиваясь от них. Впрочем, в этом не было ничего нового, подобным образом не единожды поступали также все их соседи – и то же Крымское ханство, и Османская империя, и Московское царство.

Новый поход на Крым планировался на весну 1629 г., и деятельные братья активно собирали армию вторжения, привлекая в нее всех желающих. Мехмед Герай, в частности, договорился о помощи с беем Малой Ногайской Орды Касимом, который должен был выступить с большими отрядами конницы. Казаки же рассчитывали в этот раз ударить и с суши, и с моря, выйдя на вертких чайках в Черное море раньше, чем неповоротливые турецкие галеры покинут свои зимние стоянки. Подготовку и сборы активно поддерживали поляки, получавшие двойную выгоду, отправляя потенциально опасных и всегда склонных к бунту казаков воевать в Крыму, а не жечь магнатские фольварки и истреблять польскую шляхту. Кто бы ни пустил друг другу кровь, кто бы ни вышел победителем, Речь Посполитая в любом случае оказывалась в выигрыше – она могла рассчитывать на спокойный год как без казацких бунтов, так и без татарских набегов.

Казаков в этот раз собралось великое множество – около 40 тысяч. Поход обещал быть гораздо мощнее и организованнее предыдущего. Впрочем, получивший зимнюю передышку Джанибек Герай также не терял времени даром, укрепляя закрывавшую Перекоп крепость Ор-Капы. Привыкнув к тому, что турецкий флот надежно прикрывает полуостров от вторжения с моря, хан все еще не подозревал, что турки уже потеряли право гордо именовать Черное море «турецким озером» – отныне на нем грозную силу представляли флотилии чаек запорожских казаков, годные как для успешного морского боя против грузных галер, так и для быстрой высадки многочисленного десанта в любом мало-мальски пригодном для этого месте побережья. Разбившие войско Кан-Темира казаки, обещавшие, по словам московских посланников Степана Тарбеева и Ивана Басова, прийти вскоре в Крым и сушей, и морем, хорошо знали, о чем говорили.

Надежно закупоренное горлышко Перекопа отныне не спасало Крым – нужно было охранять все протяженное побережье полуострова, организовывать сухопутное и морское патрулирование. Об этом Джанибек не подумал, да и не был в состоянии обеспечить, даже если бы и захотел. В итоге 5—7-тысячный казацкий десант, незаметно высадившись где-то в районе юго-западного побережья Крыма и пройдя лесами в глубь полуострова, рано утром вышел к крепости Мангуп-Кале. Считавшаяся неприступной, она практически не охранялась, хотя именно здесь хранились драгоценности ханского двора. Захваченная казаками добыча оказалась колоссальной. И, главное, ничто не мешало запорожцам высадиться в другом месте и вновь произвести нападение и снова уйти в море или даже пойти прямиком на ханскую столицу Бахчисарай.

Нападение на Мангуп было не только походом за богатой добычей, оно должно было отвлечь Джанибека от Перекопа. Хан, однако, не клюнул на приманку, прекрасно понимая, что вторжение сухопутных сил станет для него катастрофой, несравнимой ни с какими казацкими десантами.

Сухопутное войско вторжения тем временем также выдвинулось на исходные позиции к днепровской переправе. Здесь вновь дал о себе знать самый характерный элемент казацкой жизни, бывший большим достоинством в плане отстаивания личных прав и свобод каждого отдельного казака, и крайне болезненным недостатком в организации походов, построении государственности или не терпевшем многоначалия и длительных совещаний бою, когда требовалось быстрое и четкое выполнение приказа, без рассуждений и препирательств. Это была военная демократия, требовавшая предварительного обсуждения всех стратегически важных решений на общевойсковом сходе, сущность и одновременно главный недостаток которой хорошо отмечен в знаменитой украинской пословице: «Где три украинца, там два гетмана и один предатель». Подобное было невозможно ни в турецкой армии с ее жесткой дисциплиной, ни в московском войске, ни даже в татарском общенародном ополчении. Отчасти нечто схожее существовало лишь у поляков, свято чтивших шляхетский кодекс чести, но и у них это ограничивалось лишь слоем шляхты да магнатов. Украинские казаки же были уникальны – здесь равные права признавались за всеми, старшина (командиры) были выборными, а самый распоследний бедный, голый и босый «сиромаха» (от «сирый» в значении бедный, убогий, несчастный) считал себя равным гетману.

Традиции украинской казацкой вольницы дали о себе знать и в этот раз – на днепровской переправе отряд разделился на две части, каждая из которых выбрала собственного вожака. На подступах к Перекопу их поджидало войско крымцев и ногайцев, завязавшее 29 мая 1629 г. бой, в котором запорожцы потеряли около тысячи человек, но победили противника и заставили его отступить под защиту крепостных стен Ор-Капы. На следующий день был намечен решительный приступ.

Джанибек и Кан-Темир провели военный совет, на котором признали, что казаки – страшный противник, против которого крымцам не устоять. «Эти проклятые – чистый огонь; с ними по частям нельзя сражаться: этак они всех нас перестреляют!» – говорили они. Однако было у казацкого войска одно крайне уязвимое место – отсутствие у Перекопа источников пресной воды, которую везли издалека бочками. Кан-Темир предложил перерезать эту тонкую нить живительной влаги, заставив казаков страдать от жажды, а затем ударить по ним с четырех сторон и биться насмерть, не считаясь с потерями. Свой совет провели также татарские и украинские союзники. Мехмед и Шахин Гераи рассчитывали в завтрашнем бою на помощь своих сторонников на полуострове, которые должны были ударить по Перекопу с тыла. Ногайцы, впрочем, надежно предотвратили такую возможность, перерезав подходы к крепости из Крыма крупными заградительными отрядами.

Развернувшаяся с утра 30 мая битва были жестокой и кровопролитной, долгое время не принося решающего перевеса ни одной из сторон. Однако к вечеру казацкое войско, все еще крепкое людьми и оружием, начало изнемогать от жажды и стремительно терять силы. О штурме Ор-Капы в таких условиях уже не могло быть и речи, и запорожцы заговорили об отступлении. Поэтому Мехмед Герай решил пойти на тайные переговоры с Джанибеком и сложить оружие в том случае, если ему гарантируют жизнь. Казаков он предполагал бросить на произвол судьбы – пусть выбираются из передряги сами, как знают. Получив согласие, он вернулся в укрепленный табор, чтобы забрать с собой своих сторонников, однако казаки заподозрили неладное, потребовав у срочно седлавших лошадей татар спешиться и вернуться в общий строй.

Тем временем обрадованный успехом Кан-Темир решил атаковать табор силами большого ногайского отряда, который Мехмед, пытавшийся побыстрее покинуть казаков, объявил долгожданным подкреплением, наконец-то пришедшим к нему на помощь. Когда казаки разомкнули ряды скрепленных цепями возов, чтобы впустить всадников внутрь, Мехмед со своими сторонниками хотел было вырваться наружу, однако был смят бурунной приливной волной стремительно ворвавшихся внутрь воинов Кан-Темира. Завязалась жестокая сеча, в которой увидевшие измену казаки истребляли всех татар, а крымцы, буджакцы и ногайцы беспощадно разили украинцев. Довершил побоище мощный артиллерийский обстрел, который открыли по лагерю турецкие янычары.

Невероятным напряжением сил запорожцам, потерявшим четверть воинов, удалось сшить бреши в разорванной линии таборных укреплений и отбить неприятеля. Раненый Шахин Герай чудом смог вырваться из страшной мясорубки, однако отныне у Сокола было всего одно крыло – он навсегда потерял своего брата. В казацком лагере осталось лишь несколько десятков татарских всадников, и пришедшие в себя после страшной сечи украинцы приняли решение их отпустить, покаявшись, что убили Мехмеда Герая случайно, и обещая блюсти союз и продолжить борьбу, если Шахин Герай того пожелает.

Колоссальными были потери и у Джанибека – в длившихся всего лишь несколько дней боях было убито более шести тысяч его воинов. Скорбные процессии с мертвецами потянулись из Перекопа в Крым, знаменуя окончание братоубийственной войны. Его символом стало тело Мехмеда Герая, которое было обнаружено на поле битвы. Джанибек приказал похоронить бывшего хана со всеми полагавшимися почестями, подчеркивая уважение к поверженному противнику и желая примирения с его сторонниками. В противоположную сторону от Перекопского перешейка, на материк, медленно, словно израненная многоножка, отползал казацкий табор, также обескровленный и удрученный ужасающими потерями.

Безудержное ликование царило лишь среди турок – их давний враг был повержен силами своих же соплеменников, потери османов в сражении был крайне незначительны. В Каффе был устроен праздничный салют в честь великой победы над врагом рода Османов, которая ознаменовала подавление длительного крымского мятежа против турецкого владычества над полуостровом. Мехмед Герай был убит, Шахин Герай подавлен, а правящий хан Джанибек Герай – во всем покорен Стамбулу. Род Османов прочно утвердил свою власть над родом Чингизидов. Никогда больше конфликты между Бахчисараем и Стамбулом не достигали такого страстного накала, хотя случались и позже, когда на крымском престоле утверждался сильный правитель, а власть османского падишаха, напротив, была ослаблена внутренними распрями его подданных.

Уцелевший и добравшийся до Ирана Шахин Герай попытался было вернуться в Крым, заручившись поддержкой персов и сзывая в свое войско всех, кто пожелал бы к нему примкнуть. Он надеялся, что шах предоставит ему основное ядро войска – 40 тысяч кызылбашей, которые, пройдя через Черкессию и обрастая по пути союзниками из черкесов, кумыков, кабардинцев, дагестанцев, ногайцев, терских казаков и астраханских воевод, подступят к Крыму. Одновременно Шахин усердно агитировал среди потенциальных сторонников, и зерна падали на благодатную почву.

Из очередных грандиозных, словно начертанных с высоты соколиного полета, планов ничего, впрочем, не получилось. Джанибек Герай жестоко расправился со сторонниками Шахина в Крыму, а причиной, по которой были испорчены отношения с иранцами, стал сам беглый низложенный крымский калга. Поссорившись по какой-то причине с одним из наместников персидского шаха, запальчивый Шахин Герай в порыве гнева убил его и вынужден был бежать на Кавказ. Во время безрадостных скитаний среди местных племен и владетелей, ни один из которых не желал иметь дела с опасным крымцем и стремился поскорее избавиться от него, экс-калга получил приглашение от самого османского султана Мурада IV прибыть в Стамбул. В надежде поправить свое положение Шахин решил пойти на риск и принял приглашение. Султан оказался милостивым к поверженному соколу и не только сохранил ему жизнь, но и оказал высокие почести и дружелюбно принял во дворце, в течение многих дней приглашая в свои покои для личных бесед. В итоге Шахин Герай был отправлен в почетную безбедную ссылку на Родос. Гордый татарин конечно же надеялся на большее, но выбирать уже не приходилось, везением было уже то, что ему сохранили жизнь. Наследник Османа оказался милостив к потомку Чингисхана, однако четко дал понять, кто ныне, в отличие от давно минувших дней, является настоящим владыкой вселенной.

Вскоре к Шахину в его родосской ссылке присоединился и низложенный Джанибек Герай, место которого занял назначенный уже без каких-либо осложнений новый крымский хан – Инает Герай (1635–1637 гг.). Пребывавшие же на Родосе Шахин и Джанибек, лелеявшие свою давнюю вражду даже в совместной ссылке, вновь получили возможность «побороться за владения», когда их слуги сходились в перебранках и стычках, возникавших во время чистки и просушивания схожих внешне и путавшихся между собой вещей двух бывших крымских властителей – бывшего (дважды!) хана и бывшего калги.

Новый крымский хан, впрочем, вскоре также выказал гордую непокорность султану. Это проявилось уже в утвердительных документах на владения, традиционно выдаваемых крымской знати при восхождении на престол каждого нового хана. Во многочисленных ярлыках Инает Герай ни разу не упоминает о каких-либо обязательствах по отношению к турецкому султану, а также не лебезит перед ним, употребляя традиционные для восточного славословия дифирамбы, какими переполнены были ярлыки его предшественников, например, документы Джанибека Герая.

Началось все с того, что только прибыв в Крым в марте 1635 г., Инает Герай не успел быстро выполнить султанский приказ и выступить в поход на Иран. Знакомство с местной знатью и попытки вникнуть в сложные и запутанные крымские дела затянулись, в заботах прошли несколько месяцев, и летний полевой сезон боевых действий 1635 г. был пропущен. Поход был отложен до весны 1636 г., Мурад IV негодовал из-за медлительности крымского правительства.

Видимо, гневом османского падишаха был вызван наглый тон посыльного чауша Асан-аги, прибывшего из Стамбула в Бахчисарай весной 1636 г. сразу после того, как утихли осенние шторма. Султан требовал от хана незамедлительно отправить в Иран 60 тысяч татарских воинов, прямо угрожая в случае неповиновения казнить и самого Инаета Герая, и всех его братьев. Обращение к потомку рода Чингизидов в приказном порядке, да еще под угрозой смерти было неслыханным оскорблением. Очевидно, что после победы над Мехмедом и Шахином османский правитель настолько уверовал в собственные силы, что не находил нужным считаться с тонкостями дипломатического этикета в отношении пребывавших в полной от него зависимости крымских Гераев.

Поначалу Инает Герай проглотил обиду и даже созвал совет беев, чтобы приступить к организации похода. Однако крымская знать во главе с карачами наотрез отказалась выступать в дальний поход, тем более, что требовалось вывести из Крыма практически все боеспособное войско. Действительно, у Перекопа кочевал недружественно настроенный Кан-Темир, и покинуть полуостров в таких условиях означало практически открыто сдать его на разграбление тому, чьи убийства и грабежи 1628 г. были еще свежи в памяти крымцев. Кроме того, беи обратили внимание хана на то, что он сам предпочел сначала не заметить – султан обращался к независимому крымскому властителю, владыке хутбэ и монеты, в совершенно недопустимой манере, приказным тоном, словно к собственному слуге, и даже угрожал убийством! При этом не были присланы традиционные в случае приглашения в поход подарки – драгоценные сабля и халат для хана, одежды и кисеты с деньгами для его военачальников – так называемые походные выплаты «тиркеш бага». Османская империя переживала времена финансовой дезорганизации, и султан решил отправить хана на войну без приличествовавших его сану подарков. И даже более того – бейлербей Каффы Ибрагим-паша отказал Инаету Гераю в праве получения традиционной доли доходов от каффинской таможни, полагавшейся крымскому хану в качестве сальяне.

Было очевидно, что султан перешел все границы и хану следует достойно ответить на столь оскорбительный тон и потребовать возобновления безосновательно прекращенных выплат. Последней каплей стало заявление султанского чауша о том, что если крымцы немедленно не выступят в поход, то султан низведет Крымское ханство до статуса обычной османской провинции и обложит ее жителей хараджем – налогом, который взимался лишь с неверных, а в том случае, если они откажутся платить, прикажет поголовно истребить всех татар. После этого какие-либо переговоры с султаном были уже абсолютно невозможны – собравшись на всенародный курултай, крымцы единодушно присягнули на оружии не подчиняться более османскому султану и не повиноваться его указам в том случае, если вместо Инаета Герая будет прислан из Стамбула новый хан, не соглашаться на замену, а если же турки пойдут на Крым войной, сражаться с ними, не щадя живота своего. Если будет необходимо, то воины обещали сжечь свои дома, уйти в степь и разить противника оттуда – лишь бы не покориться ненавистному врагу.

Инает Герай приступил к подготовке обороны. Для этого нужно было решить две стратегически важных задачи. Во-первых, следовало захватить Каффу, бывшую твердыней турецкого владычества на полуострове и главным местом высадки турецкого десанта в случае открытой войны с османами. Во-вторых, накрепко закрыть Перекоп от вторжения орд Кан-Темира.

Атака на Каффу увенчалась полным успехом – неожиданным стремительным рывком ханское войско ворвалось в город и заняло его без боя. Турецкий наместник-бейлербей Ибрагим-паша и подчинявшиеся ему османские чиновники были казнены, население города приведено к присяге на верность Инаету Гераю, а управлять городом и провинцией поставлен ханский наместник. Султан был настолько обескуражен стремительным захватом Каффы, что попытался пойти на попятную, прислав все положенные дары и призывая хана отправиться в поход уже не против Ирана, а против Речи Посполитой. Однако веры уловкам османов у татар уже не было, хан понимал, что будет смещен, как только его войско удалится в поход, и не заглотил турецкую наживку.

Следующим шагом Инаета Герая стала попытка уладить отношения с Буджакской Ордой, однако надменный Кан-Темир не пожелал договариваться и ответил следующим образом: «Я раб не хану, а своему повелителю падишаху, и ему я не изменю. Вас же за вашу измену мы будем сечь в самом Крыму, а детей и жен ваших брать в плен!» Тон Кан-Темира был грозен, но его войско насчитывало не более 12 тысяч сабель, и хан, имевший вдесятеро большее количество воинов, мог бы выступить в степь и без труда разгромить воинственного бея, тем более что значительная часть воинства Кан-Темира и вовсе предпочла бы сдаться без боя на милость хана.

Впрочем, перевес в силах над Буджакской Ордой не решал стратегической проблемы противостояния с Турцией, и Инает Герай обратился с посольством за помощью к королю Речи Посполитой Владиславу IV (1632–1648 гг.). Хан открыто объявлял о своем переходе под протекторат польской короны и просил прислать военную подмогу для борьбы с османским султаном. Опасаясь прямого конфликта, польский король решил действовать подобно своему предшественнику – вести против османов «гибридную войну», не объявляя о своей позиции открыто, но втайне помогая хану, направляя к нему казаков, якобы действующих самовольно без королевского ведома и на то разрешения. Обращаясь к великому коронному гетману Речи Посполитой Станиславу Конецпольскому, Владислав IV прямо сослался на опыт своего отца во взаимоотношениях с Мехмедом и Шахином Гераями: «Как вы помните, нечто подобное было и при отце нашем, когда прежний хан с Шахином Гераем просили о том же. Полагаем, что тем же образом следует поступить и теперь: не отнимая у хана надежды, наблюдать за дальнейшим развитием событий».

Реальная помощь Речи Посполитой в итоге оказалась существенно меньшей, чем рассчитывал Инает Герай. Если поначалу к нему должны были выступить пять тысяч запорожцев, то в итоге осталось лишь шесть сотен казаков во главе с атаманом Павлом Бутом. Не дождавшись серьезных сил пехотинцев и пушкарей в подкрепление, крымский хан решился действовать собственными силами, и были они немалыми – в январе 1637 г. через Перекоп на Буджак проследовала 150-тысячная армада крымцев и ногайцев. Устрашенный несметным воинством, Кан-Темир бросил свои отряды на произвол судьбы, а сам помчался искать спасения под покровом полы османского падишаха в Стамбуле. Источники сохранили его слова к боевым побратимам: «Спасайтесь, как можете, а мне лучше погибнуть от сабли султанской, чем от ханской». Буджакцы же предпочли массово перейти на сторону победителя.

Уверенный в своих силах Инает Герай написал в Стамбул, требуя выдать ему Кан-Темира: «Вам известно, что при смене без всякой причины Джанибека Герая, сколько было вооруженных столкновений, стоивших жизни двум визирям и нанесших ущерб чести правительства! Кан-Темир, принявший сторону Джанибека Герая, был причиною погибели Мухаммеда Герая; да и Шахин Герай, пошедши по его стопам, подвергся заключению и терпит бедствие. Хотя падишах и дал нам Крымское ханство; но увольнение мое по наветам некоторых злонамеренных людей несомненно. Сколько лет я терпел несчастия и лишения ради нескольких дней покоя и безопасности! Поэтому нельзя было далее выносить злых умыслов Кан-Темира: показав свойственную нашей природе энергию и мужество, мы разгромили области и селения упомянутого Кан-Темира, затоптав их под ногами татарского войска и захватив в плен его жену и сына, чем он тоже получил заслуженное наказание. Нам известно, что он, бежав, ушел в Стамбул и нашел себе убежище в Порте. Кан-Темир один из наших подданных; я желаю, чтобы нам благополучный падишах прислал его сюда. Братья Кан-Темира, Урак-мурза и Сельман-шах с семью, восемью тысячами ногайцев, выпросив от меня помилование, перешли в мою службу; если его величество падишах не выдаст мне Кан-Темира, то я, перейдя Дунай, сам лично явлюсь близ Стамбула и вытребую этого бесстыдного лицемера, называемого Кан-Темиром. Если мне скажут, что с дарованием Кан-Темиру области Очакова и Силистры он, мол, сделался нашим беем, то эти слова будут причиною возмущения. Если вы полагаете, что успокоите нас, говоря “Вам дан халат и указ; вы по-прежнему хан”; что мы, обманувшись вашими лживыми словами, заснем заячьим сном и, когда вы будете смеяться нам в лицо, мы вернемся, уйдем и распустим собранные у нас татарские войска, а вы между тем через несколько дней пришлете нового хана, так вы очень ошибаетесь. Мы войск не распустим, а чтобы распустить их, мы потребуем серьезного залога: мы не хотим никого ни из янычар, ни из других очагов; нам надо прислать кого-нибудь из корпорации улема; а то для нас ничего не стоит пойти туда, чтобы потребовать выдачи Кан-Темира. После не говорите, что мы не предуведомляли вас. Вы человек, умеющий распутывать трудности, так поступайте же сообразно с тем, что разумно. Прощайте!»

Вызывающий тон письма хана и даже угрозы пойти на Стамбул свидетельствовали о его уверенности в своих силах в случае военного столкновения с султанскими войсками. Эта уверенность не была безосновательна – она уже была подтверждена во время захвата Каффы, когда турецкий бейлербей и кади города были выданы по его требованию и казнены им. Теперь же, требуя выдачи Кан-Темира и угрожая вырвать его силой, Инает Герай, по сути, угрожал самому османскому султану – ведь если удастся насильно захватить беглого буджакского бея, пребывающего под султанской защитой в самом сердце османского государства – Стамбуле, то что тогда помешает крымскому хану взять и самого Мурада IV?

Эти намерения хана засвидетельствовало и его общение с польским посланцем Криштофом Дзержеком, привезшим письма от коронного гетмана Станислава Конецпольского и короля Владислава IV. Инает Герай открыто заявлял, что в случае, если бы король вовремя прислал подкрепления, то наступление на османов могло бы развернуться до самого Дуная и даже за ним. Его просьба о переходе под протекторат Польши оставалась в силе, и он, готовясь к борьбе, просил подкреплений – как можно скорее и сколько возможно значительных.

Тем временем из Стамбула прибыл ответ султана, который несколько укорил хана за крупный самовольный поход, однако, поскольку границу османских владений тот не перешел и, по сути, выполнил султанский приказ о переселении буджакцев, то даже заслуживал, по словам Мурада IV, похвалы. Теперь же падишах просил Инаета Герая вернуться в Крым и даже обещал выдать новый указ, подтверждающий, что он остается ханом. Кан-Темиру же султан обещал воздать должное по справедливости самостоятельно.

Обещания султана не притупили проницательности крымского хана, мгновенно раскусившего в медовой сладости похвал горькую начинку истинных намерений османов. Впрочем, в Крым хану вернуться все же пришлось, поскольку его известили о подготовке султаном к высадке на полуострове крупных сил десанта. Весенние штормы уже отшумели, шел май, и медлить, дожидаясь пока турки соберут корабельную армаду вторжения, было недопустимо.

По пути домой случилась большая беда – буджакские мурзы коварно убили братьев Инаета Герая, калгу Хусама Герая и нурэддина Саадета Герая. Хан впал в отчаяние – погибли его ближайшие соратники, король не отваживался на открытую борьбу с султаном, казаки не только не приходили на помощь, но даже успели пограбить владения хана под Перекопом, для борьбы с османским десантом у хана не было достаточного количества пушек, ядер и запасов пороха. В таких условиях Инает Герай принял решение лично явиться к султану и попытаться доказать, что отнюдь не крымские татары и их правитель виновны в сложившейся ситуации.

13 июня 1637 г. Инает Герай был низложен и на его место был назначен сын Селямета Герая, Бахадыр І Герай (1637–1642 гг.). Прибыв в Крым, он беспрепятственно занял ханский престол. Его брат, Ислям Герай-султан, был назначен на должность калги, а Сафа Герай-султан стал нурэддином. Инает Герай же отправился в Стамбул припасть к стопам падишаха, рассчитывая, видимо, на благоразумие султана и собственные преимущества как представителя рода Гераев перед ногайцем Кан-Темиром.

2 июля 1637 г. низложенный хан оказался на приеме у султана одновременно с Кан-Темиром, с которым схлестнулся в словестной перепалке. Стороны обвиняли другу друга во всех прегрешениях, пока султан Мурад IV гневно не оборвал бывшего хана, заявив ему: «Слушай, Инает Герай, мы ни в чем тебя не обидели, дав тебе и венец, и престол, и власть, а ты взамен этого ответил неповиновением и неблагодарностью: ты осаждал принадлежащие к моим богохранимым владениям город Кафу и крепость Килию и разорил их; ты несправедливо предал смерти бейлербея, кади и многих мусульман. Разве за милости и внимание платят сопротивлением и злом? Если ты не боялся моей сабли, то как же ты не побоялся гнева и возмездия Божия? Смертная казнь такого неблагодарного злодея может принести только огромную пользу религии и государству!» После этого по знаку султана Инаета Герая вывели прочь с глаз правителя и удушили петлей.

Однако и Кан-Темир пережил Инаета Герая лишь на несколько дней – его также удушили по приказанию султана, стремившегося таким образом показать, что оба соперника были нарушителями воли падишаха и потому оба заслуживали смерти. Видимо, были и более прозаичные причины – султан опасался, что возвращение Кан-Темира в орду чревато новыми конфликтами с крымским ханом. Наказание же виновника многих бед крымцев наоборот будет воспринято благожелательно и смягчит тягостное впечатление от убийства Инаета Герая. Действительно, когда сообщение о казни Кан-Темира дошло до Крыма, то Бахадыр Герай и его приближенные были весьма обрадованы, тогда как ногайцы – крайне опечалены.

Незадолго до описанных событий, отсылая новоназначенного хана Бахадыра Герая в Крым, султан Мурад IV напутствовал его такими словами: «Вот Инает Герей понес наказание за свое изменничество, и ты берегись: не моги ни на одну точку сдвинуться с компасного круга послушания». Напутствия, впрочем, были излишни – Бахадыр Герай был более поэтом и эпиграммистом, чем военачальником и политиком.

Как видим, туркам и в этот раз силой и дипломатией удалось подавить сопротивление крымцев, однако лишь участие в этой борьбе на их стороне ногайцев во многом обеспечило османам победу. Крымским татарам же, несмотря ни на что, удалось сохранить формальный статус независимого суверенного государства в традиционном его состоянии: полувоенном союзе – полувассальной зависимости от Османской империи. Конфликты и трения между Стамбулом и Бахчисараем случались и позже, в особенности во время правления хана Исляма ІІІ Герая (1644–1654 гг.), однако никогда они не достигали такого накала противостояния и открытых боевых действий, как во времена выдающихся правителей и полководцев Мехмеда ІІІ Герая (1623–1628 гг.) и его брата, калги Шахина Герая, а также Инаета Герая (1635–1637 гг.). Обе державы испробовали свои силы в борьбе друг против друга и убедились в стратегическом паритете своих сил и возможностей: Крымское ханство не могло вырваться из поля притяжения Османской империи, однако и турки были не в состоянии низвести независимое крымское государство до статуса рядовой провинции. Так во взаимоотношениях Чингизидов и Османов было достигнуто наиболее приемлемое положение вещей, устраивавшее, в конечном итоге, обе стороны.

 

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.