logo
 

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

 

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Две бараньи головы в один котел не лезут.

Пословица крымских татар

Если бы я не удерживал казаков, так ведь они весь мир бы разрушили!

Крымский хан Ислям III Герай (1644–1654 гг.)

А днепровские казаки государство особное, с тысечю лет были в подданстве у литовского короля, и отложася от него, не хотя быть в у нево в подданстве, сколько дел меж ими учинилось, то Вам самим ведомо, а они, казаки, ни у ково в подданстве быть не хотят. Хотят они, казаки, сами собою владеть. А никому собою владеть не дадут. Хотят своим юртом сами владеть.

Мохаббат-наме хана Исляма III Герая царю Алексею Михайловичу (не ранее 15 марта 1654 г. – не позднее 15 мая 1654 г.)

…запорожцы распространяют слухи, что татар нечего бояться, поскольку татары нам не враги…

генеральный судья М. Вуяхевич к левобережному гетману И. Мазепе в 1689 г.

…там просторы

От края до края…

Как та воля, что минула,

Днепр широкий – море,

Степь и степь, ревут пороги,

И курганы – горы.

Там родилась, красовалась

Казацкая воля;

Там татарами и шляхтой

Засевала поле.

Тарас Шевченко. «Думы мои, думы мои…»(перевод А. Суркова)

Бескрайние просторы Евразийской степи, протянувшиеся от Восточной Европы чуть ли не до Тихого океана, породили кочевую цивилизацию с присущими ей мобильностью, воинственностью, особым социально-политическим устройством и хозяйственным бытом. В свою очередь, политогенез кочевничьего общества привел к появлению государств, живших во многом не только за счет скотоводства, контроля над обширными территориями и эксплуатации трансконтинентальных торговых путей, но также (и даже преимущественно!) за счет «производства добычи». Оно могло осуществляться в двух основных вариантах: либо путем регулярных военных набегов с целью грабежа на оседлые народы, соседствовавшие на свою беду со степью, либо путем установления даннических отношений зависимости соседних государств от политических сообществ кочевников.

Формы зависимости и практики получения дани также могли быть различными. Наиболее явным было установление прямого контроля над зависимым населением, когда налоги с него собирали специально выделенные для этого представители кочевничьего государства. Нередко эти «чиновники-налоговики» сохраняли тяглому податному населению «элементы самоуправления» в виде местных правителей на подчиненном положении. Кочевников совершенно не интересовала жизнь населения, с которого они собирали налоги, они абсолютно индифферентно относились к религиозным и культурным отличиям и совершенно не стремились распространить, навязать и внедрить собственные религиозные верования и культурные практики. Единственным, что их действительно заботило, было своевременное получение выплат в полном объеме.

Так было с институтом баскаков в зависимых от Золотой Орды княжествах Северо-Восточной Руси в XIII–XIV вв., где получившие ярлык князья формально правили собственными княжествами, но реально важнейшую сферу компетенции государства – налогообложение – во многом замыкали на себя монгольские ставленники. Это лишало князей возможности полноценно формировать казну – то, что мы сейчас назвали бы государственным бюджетом. Внешний контроль также не позволял князьям распределять и расходовать собранные средства по собственному усмотрению, прежде всего на развитие армии и организацию строительства крепостей. Последнее было залогом господства завоевателей – отсутствие опоры на собственное сильное войско при наличии прямо на территории княжества либо неподалеку от него в окрестных степях крупных военных отрядов делало князя послушным орудием в руках оккупантов.

Облегченным вариантом такого рода зависимости было взимание дани с покоренного правителя без высылки на территорию его государства сборщиков налогов в сопровождении крупных военных отрядов. В таком случае сам князь организовывал и осуществлял налогообложение в пределах подконтрольной ему территории и затем выплачивал дань золотоордынскому хану. Это до некоторой степени развязывало князю руки и позволяло как самостоятельно наполнять бюджет, так и расходовать бюджетные средства без излишне навязчивого контроля со стороны баскаков. При таком варианте политико-экономической зависимости можно было и крепости строить, и войско реорганизовывать, и внешнюю политику вести, готовясь таким образом вырваться из орбиты зависимости от Орды. Так, например, мог поступать после монгольского нашествия князь Данила Галицкий до той поры, пока его поползновения к самостоятельности не были пресечены неотвратимым, как хроника объявленного возмездия, вторжением крупных военных сил монголов под предводительством способного и деятельного военачальника Бурундая.

Наконец, кочевники могли получать выплаты и с государства, сохранявшего все внешние элементы суверенитета. Дань при этом называлась «подарками» или «поминками», но сути это не меняло – в действительности это был откуп от военного набега, плата за то, чтобы грабитель-сосед воздержался от нападения или не требовал установления более ощутимых форм контроля, ограничивавших государственный суверенитет. Это, впрочем, не гарантировало полной безопасности и отсутствия грабительских набегов, ведь даже при официальном мирном положении, когда кочевники не предпринимали крупных походов-сеферов, нередко ими осуществлялись меньшие по масштабам, но весьма болезненно ощутимые для оседлого населения пограничья чамбулы и беш-баши. Именно такая ситуация сложилась в украинских землях Речи Посполитой во второй половине XVI–XVII вв., когда Крымское ханство, играя на противоречиях между польско-литовским государством и Московским царством, взимало «поминки» с них обоих. При этом крымцы, независимо от текущей политической ситуации, продолжали нападать на окраины соседних стран, а нередко и предпринимала крупные походы, доходя порой чуть ли не до их сердцевинных земель и столичных городов.

Сложившаяся ситуация перманентной окраинной полупартизанской войны породила феномен Дикого поля, когда между Крымским полуостровом и кочевьями северопричерноморских орд лежали обширные безлюдные степные пространства, еще недоступные для земледельческой колонизации с севера, однако уже и ненужные для кочевых сообществ юга. Не так давно, во времена контролировавшей колоссальные степные пространства Золотой Орды, в степи пролегали оживленные караванные тракты, на которых то тут то там на дальнем горизонте проглядывали очертания городков-муравейников, небольших (особенно по современным меркам) и не особо многочисленных, но наполненных копошившимся в своих бытовых заботах населением. Все изменилось с крахом Золотой Орды, после которого караванные пути уже не пролегали в рамках единого политического целого и опасности, связанные с перемещением людей и товаров, многократно возросли.

Распад единого государства привел к гибели единой степной мир-экономики. Если использовать это знаменитое понятие, введенное Фернаном Броделем, то можно считать, что произошла кластеризация этого глобального экономического пространства и становление сепаратных «мирков» меньшего размера, которые вынуждены были наладить собственную целокупную систему экономического самообеспечения. Кластер Крымского ханства оказался при этом втянут в качестве северной периферии в мир-экономику османского Черного моря и, шире, Османской империи и Восточного Средиземноморья в целом. Это включение в турецкую экономическую систему привело, наряду с сохранением традиционного кочевничьего хозяйственного уклада, к тем особенностям скотоводческо-добычнической экономики Крымского ханства, которую мы рассмотрели в одной из предыдущих глав. В геополитическом же плане крымский кластер османской политико-экономической мир-системы породил на степном пространстве Северного Причерноморья феномен Дикого поля.

С распадом Золотой Орды и возникновением Крымского ханства караванные пути и придорожные городки обезлюдели, а крымские татары, обеспечивая потребность Османской империи в рабах, необходимых прежде всего для состоявшего из галер крупного гребного флота и развлечений в гаремах, довершили и без того неизбежное исчезновение оседлого населения в степи. Нападая в походах за рабами на подданных Великого княжества Московского и Великого княжества Литовского (со временем Московского царства и Речи Посполитой), они провоцировали ответные акции возмездия. Все это не оставляло никаких шансов оседлому населению степи, на чьей бы стороне оно ни находилось и какую религию бы ни исповедовало. Ремесленники, торговцы, земледельцы и полуоседлые скотоводы степных населенных пунктов имели в сложившейся ситуации, по сути, только один выход – оседать по одну из сторон опасного степного пространства: либо в турецких и татарских городах Крымского полуострова, либо в землях Речи Посполитой.

Обширное пространство между двумя полюсами оседлости – Крымским полуостровом на юге и границей лесостепи на севере – в конце XV – начале XVI в., в короткий исторический промежуток в период дестабилизации Большой Орды и сразу после ее распада, потеряло практически все свое оседлое население и фактически полностью обезлюдело. В это время переходившие к оседлой жизни в этом регионе татары вынуждены были переселяться либо в Крым, города и деревни предгорий и южного берега полуострова, либо в Великое княжество Литовское, Польское королевство, Молдовское господарство или Московское царство. На новом месте жительства они продолжали заниматься земледелием, ремеслом, торговлей. Именно так возникла этническая группа так называемых липков – татар, переселившихся в Литву, Польшу, Московию, Молдову и осевших на землю, приняв подданство соответствующих государей. Источники предоставляют нам такое «изъяснение названия липка»: «Деревенские жители из татарских племен, издавна недовольные ханом и его мурзами, покидали свои места жительства и, забрав, вместе с большею частию имущества и скота, свои семьи и чад, вдруг садились на коня, ночью переходили в русские пределы и принимали подданство москова. Последний водворял этого рода беглецов на жительство в пустых разоренных землях своих; позволял им строить дома, мечети и соборы, с тем чтобы они платили по одному золотому в год (подати), и коли будут продавать что – масло ли топленое, скот ли, овощи ли, другое ли что, – продавали бы русским на ходячую в деревнях монету. В ту же деревню поселил он нескольких русских и построил там церковь, чтобы ребятишки татар-мусульман смешивались (с детьми русских); глаз бы их привыкал к русским обычаям, и они бы оставляли свои нравы. Этой хитростью в короткое время он изменил дух их, так что от мусульманства осталась у них одна только претензия на таковое: от родителей они наследовали мусульманство, а от сверстников и соседей своих еще в детстве перенимали русские обычаи; в русской среде они были как русские, в мусульманской – как мусульмане. Вот таких-то и называют – липка».

Оседали липки в уже существовавших населенных пунктах и основывали новые. Немало топонимов и гидронимов на территории современных Украины, Беларуси и России, происхождение которых традиционно связывают в народной этимологии с липами, липовыми рощами и липовыми аллеями, на самом деле обязаны своими названиями татарам-липкам. Вполне возможно, что река Липчик и возникшее на ней в середине XVII в. село Липцы современного Харьковского района Харьковской области также обязаны своими названиями этим так называемым «лубка татарлар» – литовским татарам-липкам.

После того как оседлые татары покинули свои населенные пункты в пределах северопричерноморских степей, здесь и возник новый историко-географический регион – Дикое поле. Именно он стал во второй половине XVI–XVII в. одним из ключевых факторов геополитической истории Центрально-Восточной Европы. Сокращаясь территориально вследствие наступления оседлой цивилизации с севера и постепенно утрачивая свое былое значение, регион Дикого поля просуществовал вплоть до конца XVIII в. Именно Дикое поле стало тем плавильным котлом, из бурного варева которого родился украинский народ, украинская ментальность и, в итоге, украинская государственность. По своему значению в истории Украины Дикое поле сравнимо с Диким Западом для Соединенных Штатов Америки, выковавшему особый тип человека фронтира – независимого, свободолюбивого, рассчитывающего лишь на собственные силы, способного к личной инициативе и самоорганизации.

Украинское пограничье степи и лесостепи было в XVI–XVII вв. самой настоящей зоной рискованного земледелия, но не из-за климатических условий, а вследствие непрестанных грабительских набегов крымцев. Традиционным стал образ хлебороба, выходившего на поле для пахоты, сева или сбора урожая с ружьем за спиной и саблей у пояса, чтобы быть всегда готовым отразить неожиданное нападение. Следующим шагом приграничного земледельца стал выход из полумглы закулисья на ярко освещенную сцену самого Дикого поля. Поначалу это были сравнительно немногочисленные и потому не особо заметные на бескрайних степных просторах ватаги промысловиков-уходников, занимавшихся охотой, рыбной ловлей, бортничеством, знавших как свои пять пальцев все броды и перелазы мелких речушек, островки и плавни Днепра, яруги, байраки и балки степи. Это были пионеры и следопыты, первопроходцы нового неосвоенного Дикого Юга, на котором начиналась настоящая история Украины и происходило становление украинского народа, подобно тому, как на Диком Западе рождалась Америка. И если одним из важнейших символом своей страны стал для американцев герой вестернов ковбой, то не менее, если не более значимым символом для украинцев является запорожский казак.

Была при этом в истории Украины и своя Британская империя в войне за независимость против которой происходило становление казацкого государства. Ею применимо к реалиям рассматриваемого исторического пространства того времени являлась Речь Посполитая. И если Крымское ханство с его набегами способствовало появлению Дикого поля и обеспечивало нескучную жизнь на лесостепном пограничье, то литовско-польское государство содействовало наполнению открывшегося исторического пространства людьми и их самоорганизации, причем делало это как своими действиями, так и бездействием. Из конфликта кочевой скотоводческой степи и оседлого земледельческого леса родилось украинское казачество, которое активно перенимало многочисленные элементы степной культуры и быта.

С одной стороны, литовцы и поляки не могли противопоставить украинскому населению пограничья никакой эффективной защиты от людоловских набегов крымцев. Пограничные крепостцы, в которых могло бы укрыться местное население на время татарского нападения, были немногочисленны и малоэффективны, поскольку не позволяли спасти разрушенное хозяйство, да и успеть во время неожиданного набега схорониться под защитой их стен было практически невозможно. Отряды «польной стражи» также не могли решить проблему защиты местного населения – карауля на татарских бродах и переправах, они далеко не всегда могли перекрыть все пути проникновения, и небольшие отряды крымцев с опытными проводниками легко, как вода через решето, просачивались сквозь редкие сторожи литовцев. Пограничные стражники не поспевали всюду, а в случае крупного похода крымцев, организованного ханом, калгой или нурэддином, и вовсе не могли противостоять значительному татарскому войску. Такая слабость Речи Посполитой в защите своих южных границ вынуждала местное украинское население защищаться самостоятельно, не только выходя в поле с ружьем за спиной, но и организовывая вооруженные отряды, отражавшие нападения татар.

С другой стороны, именно Речь Посполитая, усиливавшая культурное, религиозное и социально-экономическое угнетение православного украинского крестьянства, способствовала взрывообразному росту количества немногочисленных ранее «уходников», бежавших от ненавистной угнетавшей их «цивилизации» в «дикие» просторы за порогами Днепра. Сотни и тысячи уходников всего лишь за два-три десятилетия превратились в десятки и даже сотни тысяч украинских запорожских казаков, ставших грозной военной и политической силой в истории Центрально-Восточной Европы. Появление казачества стало, таким образом, одновременно и ответом земледельческой цивилизации на вызов Дикого поля, и ответом угнетенного украинского крестьянства на внутреннюю политику Речи Посполитой.

Пик активности и значимости казаков пришелся как раз на конец XVI–XVII в., период многотысячных казацких волнений и восстаний. Кульминацией их стала Национально-освободительная война во главе с Богданом Хмельницким (1648–1657 гг.), которую все чаще обоснованно называют Казацкой революцией. Продолжая предложенное ранее сравнение казаков с американскими пионерами и ковбоями, а Речи Посполитой с Британской империей, эту великую войну можно считать аналогом Американской войны за независимость (American War of Independence), которую также называют Американской революционной войной (American Revolutionary War).

Конечно, условность предложенных сравнений украинской и американской истории очевидна. Однако можно пойти еще дальше и сравнить гражданскую войну в Украине, запылавшую вскоре после смерти Богдана Хмельницкого, со знаменитой Гражданской войной в США (American Civil War), известной также под условным названием «война Севера и Юга». В украинском случае во второй половине XVII в. война велась между Западом и Востоком, точнее, между правым и левым берегами Днепра, и продлилась три долгие десятилетия (1657–1687 гг.), войдя в историю под красноречивым названием Руина (в переводе на русский язык – Разруха). И в этой практически нескончаемой войне воевали чуть ли не все против всех, поскольку она, в отличие от американской, была гораздо более многогранной – в ней можно увидеть и социальный, и религиозный, и культурно-мировоззренческий, и, далеко не в последнюю очередь, геополитический контексты. Разные стороны конфликта в разное время ориентировались либо на Речь Посполитую, либо на Московское царство, либо на Османскую империю, либо на Крымское ханство.

При этом именно Крымское ханство стало важнейшим партнером, во взаимодействии с которым происходило становление человека украинского фронтира и украинской государственности эпохи раннего нового времени. Крымские татары были для украинских казаков одновременно и главным неразлучным закадычным врагом и главным неизбывным заклятым другом. Крымцы с их набегами стали не только причиной появления Дикого поля, но и важнейшим Другим, отталкиваясь от которого украинцы пограничья осознавали, понимали, определяли и предъявляли себя миру. Так в густом, щедро приправленном восточными специями бурлящем вареве обширного Дикого поля столкнулись две бараньи головы, упрямые, непокорные, настолько же враждебные друг другу, насколько друг от друга и зависевшие, друг другу необходимые и друг друга уважающие.

Первые известные союзные контакты татар и казаков пришлись на 20-е гг. XVI в. В 1521 г. черкасский и каневский староста Евстафий Дашкович возглавлял казацкие отряды, которые совместно с крымцами предприняли успешный поход на Москву, завершившийся приведением великого московского князя Василия III в покорность крымскому хану Мехмеду І Гераю. Сигизмунд Герберштейн так описывал контакты этого казацкого предводителя с крымскими татарами и его отношение к московитам: «Живущие по Борисфену черкасы – русские и отличаются от тех, про которых я сказал выше, что они живут в горах у Понта. В наше время над ними начальствовал Евстахий Дашкович (который, как я говорил выше, выступал в Московию вместе с царем Махмет-Гиреем), муж весьма опытный в военном деле и отличавшийся выдающейся хитростью. Хотя он имел неоднократные сношения с татарами, однако еще чаще разбивал их; мало того, он часто подвергал сильным опасностям и самого государя московского, у которого был некогда пленником. В тот год, когда мы были в Москве, он разбил московитов посредством удивительной хитрости. Это обстоятельство, как мне кажется, достойно того, чтобы быть здесь записанным. Он провел в Московию нескольких татар, одетых в литовское платье, зная, что московиты бесстрашно устремятся на них, словно на литовцев. Сам он, устроив засаду в удобном месте, ждет мести московитов. Опустошив часть Северской области, татары устремляются в направлении к Литве. Когда московиты узнали, что они переменили путь и заняли Литву, то подумали, что это литовцы, и вскоре, горя жаждой мщения, со стремительным натиском вторгаются в Литву. Когда, опустошив ее, они возвращались обремененные добычей, то Евстахий окружил их из засады и перебил всех до одного. Узнав об этом, московский владыка отправил послов к польскому королю пожаловаться на причиненную ему обиду. Король ответил послам, что его подданные не причиняли обиды, а только мстили за обиду. Таким образом, московский владыка подвергся осмеянию с обеих сторон и вынужден был претерпеть и урон, и бесчестье».

Полвека спустя, в 1585 г., гетман Войска Запорожского в 1578–1594 гг. Ян Оришевский предлагал крымскому хану Исляму ІІ Гераю (1584–1588 гг.) платить казакам жалованье и организовывать совместные военные походы, направленные, прежде всего, против московитов. Впрочем, в том же году казаки ходили на Крым, причем во время второго похода нанесли ханству существенный урон, захватив более 40 тысяч лошадей. «Статейный список московского посланника в Крым Ивана Судакова в 1587–1588 году» сообщает: «…литовские казаки у царя Крымску юрт пусту зделали, на сей зиме трожды приходили и улусы поимали многие, а лошадей и животины болши 40 тысяч пояли».

А весной 1587 г. запорожские казаки занимались добычничеством или, попросту говоря, разбойничали и грабили в низовьях Днепра, разрушили Ак-Чакум и мешали посланцам османского султана попасть из Стамбула в Крым сухопутным путем. В уже упоминавшемся «Статейном списке…» по этому поводу сказано: «…литовские казаки взяли Очаков и выжгли и стены роскопали и провесть было царево и дани из Волох нелзя, а яз приехал морем в Козлев». Литвины, как называли запорожцев из-за их проживания на пограничье земель Великого княжества Литовского, планировали также напасть на Гёзлев, однако не решились на это, узнав, что в городе находится сам хан. Вместо этого они высадили десант с моря, разграбили семнадцать тарханкутских деревень, после чего безнаказанно и беспрепятственно возвратились на Запорожье.

Иван Судаков свидетельствовал: «…приходили литовские казаки морем в судех на крымские улусы в Тюиторохань, межу Козлева и Перекопи, взяли 17 сел и многих людей поимали, и иных побили, а приходить было им в Козлев на посад и казаки поимали языки, не доходя Козлева, и языки им сказали: в Козлеве царь, да Фети Гирей-царевич, а приходили их, сказывают, полторы тысечи, те же казаки приходили, которые Очаков взяли». А османский султан Мурад III, разгневанный дерзкими выходками казаков, раздраженно писал хану Исляму ІІ Гераю: «Из-за твоей беспечности литовские казаки захватывают у меня города и опустошили Крымский Юрт, прежние ханы такого не допускали, и если впредь это повторится, то ханом в Крымском Юрте тебе больше не быть!»

Из предыдущего раздела нам уже известно, что крымско-казацкий союз, который не удалось заключить в 1585 г., успешно состоялся в 1624 г. и продемонстрировал свою военно-политическую эффективность в 1628 г., а также в последующей борьбе Мехмеда и Шахина Гераев за независимость Крымского ханства от Османской империи и ее ставленников. Уже 24 декабря 1624 г. был заключен первый в истории татарско-казацкий трактат, написанный параллельно на татарском и польском языках. В нем калга Шахин Герай обещал казакам не причинять им никакого вреда и гарантировал помощь Крымского ханства в случае чьего-либо нападения на Сечь. Запорожцы, в свою очередь, гарантировали свою поддержку Мехмеду и Шахину Гераям в случае их борьбы с какой-либо третьей стороной. Выданная Шахином Гераем шертная грамота гласила: «Я, Шахин Герай, крымский царь, даем этот наш присяжный лист запорожским казакам, прежде господину гетману, осавулам, атаманам и всему Войску. Подтверждаем этим нашим письмом и клятвами, что от меня и всех наших людей не будет нанесено никакой обиды и не принесено вреда… И от них (казаков) требуем того, чтобы так делалось… и на то даем наш широкий присяжный лист Богу и Пророку…»

Реализацией казацко-татарских соглашений стала помощь, оказанная запорожцами Мехмеду и Шахину Гераям во время их борьбы со знаменитым предводителем Буджакской Орды беем Кан-Темиром, действовавшим по указке Оттоманской Порты. Казаки показали себя грозной боевой силой, и если в последующей борьбе с Джанибеком Гераем боровшиеся за власть братья не вышли победителями, то уж никак не по вине казаков.

Если позволить себе сравнить события борьбы Мехмеда и Шахина за власть в Крымском ханстве в 1624–1629 гг. при одновременном противостоянии Османской империи с Национально-освободительной войной украинского народа во главе с Богданом Хмельницким, то налицо будет виден целый ряд отличий. Прежде всего существенной разницей является то, что крымские татары уже имели собственное государство с устоявшимся аппаратом управления, администрацией, территорией и войском. Украинский народ создавал и осознавал собственную государственность путем длительных проб и стоивших большой крови ошибок, лишь постепенно вычленяя ее из Речи Посполитой и осознавая свою субъектность и самостоятельность.

Так, крымцы могли сразу противопоставить себя Турции, имели субъектность и, соответственно, возможность опереться на правовую систему взаимоотношений с османами, в которой позиции крымцев были весьма сильны. Действительно, как уже упоминалось, потомки Чингизидов стояли выше потомков Османов в традиционной тюрко-монгольской иерархии, Крымское ханство считалось независимым государством, а его правитель обладал высшими правами суверенного мусульманского правителя – был владыкой хутбэ и монеты.

В совершенно иной ситуации пребывали украинцы, у которых из элементов государственности было лишь анархо-демократическое устройство Запорожской Сечи да Речь Посполитая в качестве источника правовой культуры казацкой шляхты и условного образца для подражания. Не удивительно, что долгое время казацкая элита не могла вырваться за пределы поля притяжения Речи Посполитой, задумывая не обособление собственного государства, а переформатирование старого из державы двух народов – поляков и литовцев – в республику трех народов, в которой к первым двум должны были бы на равных правах добавиться православные казаки-украинцы. Этот проект был приемлем для православной шляхты и отчасти тянувшейся за ней, перенимая шляхетский этос, кодекс чести и, главное, экономические позиции, казацкой старшины. Однако он не был поддержан рядовыми казаками и крестьянами, желавшими не только политического, но и социально-экономического переформатирования модели их пребывания в составе польско-литовской державы. В итоге концепция Речи Посполитой Трех Наций потерпела крах, хотя и возникала периодически в политической повестке. Заменена она была идеей поиска протектората для Войска Запорожского, в которой в качестве возможных вариантов рассматривались Османская империя, Московское царство и все то же Крымское ханство. До осознания и отстаивания собственной субъектности было еще далеко.

Вторым важным отличием борьбы крымских ханов против Турции и украинской Казацкой революции середины XVII в. было различие социальной базы и интересов входивших в нее слоев населения. Как в случае Украины, так и в случае Крымского ханства можно увидеть моменты, когда идею национально-освободительной борьбы добровольно поддерживало подавляющее большинство народа. В случае Крыма следует вспомнить единодушную присягу татар с оружием в руках бороться за реальную независимость от османского султана после того, как турецкий правитель нарушил условия пребывания ханства в фактическом подчинении Турецкой империи и угрожал низвести его до уровня рядовой провинции. Нужно отметить практически полное отсутствие значимого социального внутреннего конфликта – беи, мурзы и рядовые «черные люди» выступали как единое целое, каких-либо существенных признаков борьбы между этими общественными слоями мы не отмечаем. Безусловно, интересы у представителей разных социальных групп крымско-татарского населения могли не совпадать, однако социально-экономический уклад ханства был таким, что острое противоборство между ними должно было в значительной степени нивелироваться. Крымские татары в итоге проиграли в борьбе с Турцией вследствие неудачно сложившихся обстоятельств и стремления крымско-татарской знати соблюдать традиции поддерживать хана, возведенного на правление османским султаном.

В украинской национально-освободительной войне также можно увидеть массовую активную поддержку борьбы с поляками со стороны всего православного руского (то есть собственно, украинского) населения. Под знамена Богдана Хмельницкого встали казаки – от реестровых до запорожцев, от голоты до старшины, православные крестьяне, мещане, ремесленники, купцы, духовенство, шляхта. Воодушевление и участие в революции были поистине всенародными, однако при этом, в отличие от Крымского ханства, более существенными были и различия в интересах сплотившихся первоначально для борьбы с внешним врагом социальных слоев. Главный водораздел проходил между православной шляхтой и крестьянами. К шляхтичам тяготела и частично примыкала казацкая старшина, отчасти реестровые казаки, тогда как крестьян поддерживали сами недавно бывшие крестьянами рядовые нереестровые казаки. Именно острые социальные противоречия при отсутствии осознания возможности создания собственного государства стали причиной продолжительной гражданской войны эпохи Руины.

Еще одним серьезным отличием было отсутствие у татар глубоких культурных, языковых, ментальных, религиозных и социально-экономических противоречий с турками. Наоборот, Бахчисарай тяготел к Стамбулу в культурно-религиозном отношении и был кровно заинтересован в сотрудничестве с ним в экономическом плане, прежде всего как в рынке сбыта невольников. Совершенно иной была ситуация украинцев в Речи Посполитой, где сошлись социально-экономический гнет крестьян в панских усадьбах-фольварках и подчиненное, угнетенное положение православной церкви. Ни религиозно, ни культурно, ни экономически значительная часть украинцев не была заинтересована в сохранении какой-либо связи с Польшей. Исключением была, пожалуй, лишь шляхта и отчасти казацкая старшина, а также купцы. Наложившиеся друг на друга культурно-религиозный и социально-экономический гнет вызвали у украинцев гораздо более сильную мотивацию к борьбе с метрополией, нежели это было у татар.

И, наконец, важнейшим очевидным отличием крымско-татарской борьбы за независимость от Турции от украинской борьбы за независимость от Польши стала вовлеченность в события внешних геополитических игроков. В случае крымских татар можно проследить контакты с Ираном, Московским царством и Речью Посполитой, однако при этом серьезное содействие реально смогла оказать только Польша, да и то действуя скрыто, используя запорожских казаков. В случае же украинской национально-освободительной войны и последовавшей за ней Руины вовлеченность внешних сил была гораздо более существенной. Помимо Варшавы, которую в данном случае можно отчасти считать изначально внутренней силой, подобной Стамбулу для крымских татар, в украинских событиях активно и наиболее последовательно были задействованы также Москва, Стамбул и Бахчисарай. И это не считая менее вовлеченных участников, роль которых на разных этапах также могла быть весьма существенной.

Как бы то ни было, изначально именно Крымское ханство стало важнейшим союзником украинского казачества в Национально-освободительной войне украинского народа 1648–1657 гг. Несомненно, что обращение Богдана Хмельницкого за помощью к татарам было во многом обусловлено предыдущим, в том числе и успешным, опытом взаимодействия запорожцев и крымцев. Кроме того, оно позволяло гетману решить две важнейшие стратегические задачи. Во-первых, одним действием получить союзника и лишить поляков этого союзника, а также обезопасить собственный тыл от нападений со стороны крымских татар, как предпринятых по собственной воле, так и инспирированных. Во-вторых, Хмельницкий получал от крымцев столь необходимую казакам практически отсутствовавшую у них конницу. Легкая татарская кавалерия, бывшая, по сути, общенародным ополчением, несомненно, уступала польскому коронному войску в выучке и вооружении, однако могла компенсировать свои недостатки числом, высокой мобильностью на переходах, хорошей слаженностью походных и боевых порядков, дисциплиной и маневренностью. В сочетании с казацкой пехотой и артиллерией татарские конники представляли грозную силу, способную решить исход сражения.

Главной же тактикой крымского хана во время казацко-шляхетских войн было, по мудрому замечанию современника, не допустить перевеса ни поляков, ни казаков. Крымцы должны были всякий раз поддерживать более слабую сторону перед более сильной, чтобы они терзали друг друга, а татары получали от этого выгоду в возможности как взимать подарки и поминки, так и безнаказанно грабить польские и украинские земли Речи Посполитой. Задача ханской политики состояла при этом в обогащении своего государства и народа за счет грабежа и получения поборов и поминок с соседних народов и государств, прежде всего Речи Посполитой, Московского царства и Молдовского господарства. Далеко не случайно именно Ислям Герай развернул активную дипломатическую деятельность, рассылая многочисленные ярлыки, в которых настоятельно повторялись требования неукоснительно выплачивать поминки, не допускать задержек и недоплаты, погашать образовавшиеся ранее задолженности. Крымские историки отмечали выгоду успешной политики хана Исляма Герая для крымских татар. По их словам, эти сирые оборванцы за каких-то два года разбогатели так, что щеголяли в цветистых кумачовых нарядах вместо прежних сермяжных дерюг.

Богдан Хмельницкий и его казаки воспринимались в контексте этой политики двояко – и как пособники в грабеже земель Речи Посполитой, обещавшие к тому же платить за военную помощь в войне с поляками, и как средство для шантажа польского короля, который должен был стать более сговорчивым в выплате дани крымскому хану в благодарность за то, что татарский правитель отошел бы от союза с казаками. Эта установка Исляма Герая во многом объясняет поведение крымских ханов и их ставленников во время событий и битв времен Казацкой революции. Силуян Мужиловский, один из приближенных Богдана Хмельницкого, емко и образно охарактеризовал позицию крымцев следующими словами: «…татарове, заслышав о той войне, со стороны смотрели, кому нога поскользнётся».

Крымским ханом к началу Казацкой революции был Ислям III Герай (1644–1654 гг.), до воцарения семь лет находившийся в польском плену и хорошо знакомый с культурой и государственным устройством Речи Посполитой. Трон же турецкого султана принадлежал достигшему к моменту интронизации семилетнего возраста мальчику Мехмеду IV (1648–1687 гг.), за спиной которого Османской империей правили временщики. Отсутствие в Турции сильного султана, естественно, мало способствовало активному самостоятельному участию Стамбула в событиях в Украине, зато развязывало руки для независимой политики крымского хана.

Близким помощником Исляма ІІІ Герая выступал славившийся своей мудростью Сефер Гази-ага, бывший, помимо прочего, также главным руководителем внешней политики Крымского ханства. Его должность, сравнимая по современным меркам с должностью главы правительства – премьер-министра – обозначается в документах того времени как «великий его (хана) ага, благороднейший министр, прехвальный советник, полномочный доверенный» и «его присутствия, Ислям Герай-хана великий визирь, благородный министр, прехвальный советник». Мудрость же Сефер Гази-аги была столь велика, что даже многие годы после его смерти государственные деятели Крымского ханства, размышляя над разрешением того или иного важного политического вопроса, в особенности касавшегося международных отношений, вспоминали о его давешних мудрых решениях, приговаривая: «Сефер Гази-аги так-то поступал». Ближайшим помощником Сефер Гази-аги был его сын Ислям-ага, титуловавшийся как «ага великого порога его присутствия, калги-султана».

Важнейшим моментом в военной истории Хмельнитчины стало обращение Богдана Хмельницкого вначале к крымскому хану Исляму Гераю, а затем и к османскому султану Мехмеду IV за помощью против поляков. Во второй половине января 1648 г. гетман отправил в Бахчисарай посольство во главе с полковником Яцком Клышей с просьбой помочь в войне против польских магнатов. Хан поначалу было отказался, но затем передумал, пообещав продолжить переговоры при условии, что Хмельницкий сможет воздействовать на донских казаков и удержать их от нападений на Крым.

Действительно, и тогда, и позже против договоренностей Хмельницкого с Ислямом Гераем действовал тот фактор, что кроме казаков-сечевиков днепровских, придерживавшихся условий договора с татарами, существовали ватаги иных казаков, гнездившихся, в частности, на Дону, которые договоренности Хмельницкого во внимание не принимали и продолжали предпринимать грабительские экспедиции во владения крымского хана. Так, в середине 1649 г. в Стамбуле было получено сообщение о том, что 12 казацких чаек, выйдя из устья Дона, разграбили татарское поселение неподалеку от Балаклавы, а на обратном пути домой захватили два корабля – один купеческий с разного рода товарами, а другой с вином. Хан в связи с этим отправил московскому царю гневное послание, угрожая возмездием и предупреждая в духе знаменитого «иду на вы»: «Что это за мерзость и безобразие?! Не угодно ли тебе быть готовым: решено идти на вас всем народом чингизидским».

Крайне недоволен произошедшим был и Богдан Хмельницкий, который в рапорте с царским посланником Григорием Нероновым заявлял следующее: «Царского величества подданные Донские казаки учинили мне беду и досаду великую: как началась у меня с ляхами война, то я к Донским казакам писал, чтобы они помощь мне дали и на море для добычи и на Крымские улусы войною не ходили; но Донские казаки моего письма не послушали, на Крымские улусы приходили: так я Крымскому царю хочу помочь, чтобы Донских казаков впредь не было: Донские казаки делают, забыв Бога и православную веру, помощи мне не дали и Крымского царя со мною ссорят; да и царское величество помощи мне не подал и за христианскую веру не вступился; а если царское величество меня не пожалеет, будет за Донских казаков стоять, то я вместе с Крымским царем буду наступать на московские украйны».

В состоявшейся вскоре беседе с другим русским посланником гетман был еще более категоричен: «Если и государь, не жалея православной христианской веры, королевской неправде помогать будет, то я отдамся в подданство Турскому царю и с турками и крымцами буду приходить войною на Московское государство». Впрочем, когда Протасьев стал совестить Богдана за его слова, тот шепнул, что на самом деле предан московскому царю и, «служа великому государю и проча себе его государственную милость вперед, Крымского царя уговорил и Московское государство уберег, а вместо его ходил с Крымским царем на молдаван».

Приведенные сведения крайне интересны для оценки реальных целей крымского хана, которых он стремился достичь заключением военного союза Крымского ханства и Войска Запорожского. Обычно в научной литературе принято сводить устремления Исляма III Герая к задачам взаимного ослабления казаков и поляков, получения дани и поминок и с тех, и с других, а также возможности беспрепятственно и безнаказанно грабить земли обеих сторон конфликта и угонять многочисленный ясырь. Едва ли можно с этим поспорить. Однако сведения из многих источников, да и сам геополитический контекст складывавшейся международной ситуации позволяют обоснованно полагать, что планы крымского хана были гораздо более амбициозны. Вполне возможно, что Ислям ІІІ Герай рассчитывал опереться на помощь Войска Запорожского для того, чтобы приступить к отвоеванию утраченного золотоордынского наследия у Москвы. Об этом косвенно свидетельствуют попытки хана утвердиться в Молдавии. Участие крымских татар в походах Богдана Хмельницкого на Молдавию, традиционно упоминаемые в украинской и российской исторической литературе, вполне можно рассматривать как участие казацких войск в предпринятых крымским ханом военных кампаниях.

В середине февраля 1648 г. гетман отправил в Крым новое посольство, которое 23–25 февраля смогло убедить хана заключить договор о союзе Войска Запорожского и Крымского ханства, предусматривавший предоставление взаимной военной помощи, запрет татарам опустошать украинские земли, а также оплату военной помощи татар деньгами, продовольствием, фуражом и частью военных трофеев. Наконец, в середине апреля 1648 г. гетман лично вместе со своим сыном и несколькими представителями казацкой старшины прибыли в Бахчисарай, чтобы просить у хана военной помощи в войне против поляков. Побывавший до того в турецкой неволе, знавший несколько языков, среди которых был и татарский, Хмельницкий был хорошо знаком с порядками, царившими в Диване и проявил себя тонким дипломатом. Выступая перед ханом и его приближенными сановниками на татарском языке, он обещал хану верный союз и дружбу казаков в обмен на оказание им помощи против общего врага – короля польского. После совещания в Диване Ислям Герай принял предложение, заставив Хмельницкого присягнуть на своей сабле и оставить в заложниках при ханском дворе своего сына Тимофея. Богдан произвел весьма благоприятное впечатление на хана. Один из ханских придворных так характеризовал Хмельницкого: «…истинный лев, командир запорожских казаков, человек разумный и богатырь бесстрашный».

Вскоре о переговорах и договоренностях Крымского ханства и Войска Запорожского был извещен и османский султан. Турецкий историк Наима писал: «В первых числах месяца ребиу-ль-ахыра 1058 (в конце апреля 1648 г.) от Крымского ханства прибыл в Порту человек и заявил, что, мол, община казаков, которые гнездились в местах, именуемых “Желтым камышом”, и, выходя чайками через Днепр в Черное море, грабили и опустошали прибрежные жилища и которые во время хотинской кампании, ворвавшись в лагерь, резались с войсками исламскими, до сего времени считались в подданстве короля ляхского. Но теперь, с год или два, король их, вследствие просьбы Венеции о помощи, послал их в Задру (в Далмации), а жалования и провианта не давал, а еще их же подвергал некоторым обременительным экстренным налогам и разным неприятностям. Упомянутая община отвернулась от ляха и, отказавшись от повиновения, прислала к Крымскому хану одного или двух знатных, главных своих бояр сказать: “Желая впредь вашего покровительства, мы будем душою и телом в союзе с вами служить успеху веры исламской в имеющих быть войнах; с ляхами же мы совершенно прекратили всякие связи. Мы просим Вас: возьмите у нас заложников и согласитесь заключить с нами вышеозначенный союз”. – Хан оказал всякие почести прибывшим боярам и согласился заключить союз на все тех же условиях и обязательствах, то есть обещал посылать им помощь в будущем походе против ляхов, сделав большой набег с татарским войском, и вообще обязался всегда оказывать им содействие. Даже прибывшим-то людям сказал, что вскоре будет поход на Польшу. Затем хан сделал набег на гяуров и вывел больше 40 000 ясыря, разрушив и выжегши крепости злополучных руссов. Но верховный визирь Ахмед-паша не велел одеть почетного халата этому человеку, явившемуся с такою победною вестью, а сказал: “Руссы заключили мир с нами – зачем же хан сделал набег на них?” А затем он написал хану укоризненное письмо с таким приказанием: “Ты тех захваченных ясырей пришли-ка сюда, а мы их, на основании мира, освободим”, и послал это письмо хану с ханским капы-кяхьею Джемшид-чаушем. – Когда капыджи-баши, явившись к хану, доложил, что было ему поручено, то Ислям Герай-хан, нисколько не изменившись, сказал: “Мы слуги падишаха, а гяуры-русские только для вида просят мира; только пока шапка жмет им голову, они делают представления о своих делах в султанат, но обманывают: как только найдут случай, сейчас выходят с чайками и опустошают анатолийские побережья. Вот сколько раз мы представляли и говорили, что есть две пустых крепости, в которые следовало бы посадить гарнизоны: содержание их покрывалось бы рыбными доходами этих берегов – не было обращено внимания. Теперь злополучные руссы завладели теми двумя крепостями, наполнив их воинственными казаками, и еще вооружили более двадцати укрепленных верков. Если еще этот год будет пропущен, то они наверное заберут Ак-Керман и овладеют Молдавиею. Наконец, когда сожгли три тысячи казацких чаек, казаки стали нам товарищами; во время нашего набега бесспорно нам поддалось сорок тысяч казаков. Сколько мы с их наибольшим атаманом полонили гяуров! Их договор был сущий обман. Если угодно будет Богу, у меня есть намерение сделать так, чтобы русского короля, подобно молдавскому воеводе, назначать со стороны султаната”. Капыджи-баши по глупости-то спрашивал хана: “Зачем же вы называете себя слугою падишаха, а не исполняете повеления его?” Тогда один из татарских мурз ответил ему вот что: “Падишах об этих делах не имеет сведений. Вы коварный обман их (русских) принимаете за мир: эти проклятники разрушили вселенную. А ведь вот есть больше ста тысяч татар, не имеющих ни земледелия, ни торговли: если им не делать набегов, то чем же они жить станут? Вот и теперь султан пошел с пятьюдесятью тысячами татар в набег – это и есть служба и дружба падишаху”. – С этим ответом оба посланные сели на корабль и вернулись».

Через некоторое время после переговоров к казакам присоединилось мощное двадцатитысячное войско крымских татар во главе с Тугай-беем, комендантом охранявшей Перекопский перешеек крепости Феррах-Керман. Хроника Мехмеда Сенаи «Тарих-и Ислам Герай хан» («Книга походов. История Исляма Герая Третьего») содержит красноречивое описание восприятия заключенного союза крымским ханом, и его отношения к запорожским казакам и лично к Богдану Хмельницкому, подробное, однако заслуживающее того, чтобы привести его полностью: «В это самое время поместные дворяне страны Лехистан, то есть собаки, которые сходят за достопочтенных людей, находились в состоянии вражды с пограничными (Крыму) неверными днепровскими (запорожскими – Озю казагы) казаками и были заняты подготовкой, чтобы прийти с войском и уничтожить всех запорожских казаков, и тогда истый лев, военачальник запорожских казаков, то есть племени людей, бьющих в колокола, гетман по имени Мельниска (Богдан Хмельницкий), взлелеял в душе желание удостоиться чести стать мусульманином, а так как он истый борец, способный хорошо послужить Аллаху вечному, то, возможно, что он и станет мусульманином. И тогда этот Мельниска, человек умный и богатырь бесстрашный, выбросивший из сердца прежнюю враждебность к (мусульманской) вере, не имея никакого выхода, кроме как обратиться с просьбой о помощи, прислал своих полномочных послов, и те, исполнив церемониал покорности, пожаловались на свою слабость и на притеснения со стороны ляхов, а так как, согласно обычаям Чингизовым, обратившимся за помощью прощается их прежняя вражда и провинность, то последовал приказ прикрыть все прошлые обиды подолом прощения. Так как поддержка людей в их стремлениях достичь желаемого также была в обычаях прежних царей, а для сего царского дома это свойство особо присуще, то к упомянутому гетману Мельниске было проявлено милосердие. Сказав, что “те, кто бьет челом о наш высокий порог и проявляет покорность, все же, если они даже и гяуры, не заслуживают того, чтоб быть поруганными и уничтоженными своими врагами”, в ответ на их просьбу отправили на помощь несколько эмиров татар – гонителей врагов, назначив над ними сераскером и сердаром упомянутого коменданта крепости Ферахкерман Тугай-бека, а потом царь трона Сулейманова, подобный Искандеру хазрет падишах, самолично проследили за сборами в поход и газу и в начале благословенной весны препоясались саблей джихада».

Уже в конце марта первые татарские отряды присоединились к основным силам повстанцев и выдвинулись наперерез передовому отряду польского войска под командованием Стефана Потоцкого. 19 апреля 1648 г. эти силы блокировали коронных жовнеров в лагере в урочище при Желтых Водах (ныне Жовти Воды – город и небольшая речушка, приток Ингульца в Днепропетровской области Украины). Именно Тугай-бей со своими татарами первым атаковал поляков на левом берегу Желтых Вод, заставил их отойти на правый берег и занять оборону. Казаки и татары окружили шеститысячный отряд С. Потоцкого и комиссара реестровых казаков Я. Шемберка и навязали полякам оборону в неблагоприятных для них условиях. Реестровые казаки, видя бесперспективность противостояния и сочувствуя повстанцам, перешли на сторону Хмельницкого, после чего польское войско уменьшилось до четырех-пяти тысяч, тогда как окружившие их повстанцы вместе с татарами насчитывали не менее 15 тысяч человек. Когда же существенно потерявшие в количественном отношении и растерявшие былой боевой задор поляки не дождались подкрепления (реестровцы, как отмечено выше, массово переходили на сторону восставших) и попытались вырваться из облоги, то 5 мая в урочище Княжьи Байраки в верховьях реки Каменки казаки и татары догнали их и в ночь на 6 мая полностью разгромили – «всю лють свою Орда и казаки излили».

Это была первая значимая и чрезвычайно резонансная победа объединенных казацко-татарских войск над поляками. Множество жовнеров погибли (около 3 тысяч), и 50 шляхтичей попали в плен. Мужественно сражавшийся Стефан Потоцкий был дважды ранен, захвачен в плен, где умер от ран. Успех в очередной раз продемонстрировал эффективность взаимодействия казацкой пехоты и татарской конницы. Именно кавалерия крымцев, активно маневрируя, оперативно блокировала противника со всех сторон, не давала ему оторваться от основных сил повстанцев и загоняла его в глухую оборону в лагере, превосходя пехоту в открытом полевом сражении. Кроме того, присутствие татар деморализовало поляков и подтачивало их волю к сопротивлению. Очевидно, что без успешного союза с крымцами исход как этой битвы, так и всей войны был бы совершенно иным. Так крымские татары помогали украинскому народу в его национально-освободительной войне с Польшей, продолжая выстраивать противоречивые отношения заклятой дружбы и закадычной вражды, существовавшие до этого и сохранившиеся в будущем.

Символом того, как две гордые и упрямые бараньи головы – украинских казаков и крымских татар – умудрялись уживаться и взаимодействовать в бурлящем котле истории Центрально-Восточной Европы середины – второй половины XVII в., можно считать взаимоотношения Тугай-бея и Богдана Хмельницкого. Между двумя недюжинными военачальниками и политиками в ходе совместных союзных боевых действий против поляков завязалась настоящая дружба, они побратались и сохраняли лучшие чувства друг к другу до самой смерти. Во время переговоров с польскими королевскими комиссарами в Переяславе в феврале 1649 г. Богдан Хмельницкий так пафосно и одновременно искренне говорил о Тугай-бее: «…Мой брат, моя душа, единственный сокол на свете, готовый сделать для меня все, что я захочу. Вечная с ним наша казацкая приязнь, которую весь мир не разорвет».

Сразу после победы в битве при Желтых Водах объединенное казацко-татарское войско, насчитывавшее около 17 тысяч казаков и 4 тысяч татар, закрепляя и развивая успех, нанесло удар по еще одному крупному отряду поляков. Это были основные польские силы, насчитывавшие около 20 тысяч человек, отошедшие от Черкас и укрепившихся на выгодных позициях у Корсуня. Не имея возможности удержать город, поляки сожгли его. Командовал ими великий коронный гетман Миколай Потоцкий, отец погибшего Стефана Потоцкого, и польный коронный гетман Марцин Калиновский. Вскоре поляки приняли решение выводить войско на Богуслав и Паволоч.

Поляки двинулись укрепленным лагерем, который был медленным, неповоротливым и громоздким, однако представлял собой грозную силу, взять которую штурмом было невозможно. Казаки и татары сопровождали поляков на расстоянии выстрела и, узнав о его предполагаемом маршруте, подготовили хорошо рассчитанную засаду. Проводник Самойло Зарудный сообщил о пути коронного войска Богдану Хмельницкому, и по приказу гетмана полковник Максим Кривонос обустроил засаду в урочище Горохова Диброва (Гороховая Дубрава). Ныне эта местность расположена неподалеку от села Выграева Корсунь-Шевченковского района Черкасской области Украины. Казаки перекопали дорогу глубокими рвами, повалили деревья, устроив засеки, запрудили канаву, вследствие чего по балке разлилась вода и образовалась непролазная грязь. Так, воевавшие, по словам современника, не столько ружьем и саблей, сколько лопатой и заступом казаки готовили себе тактические преимущества для решительного сражения. По сторонам от предполагавшейся остановки поляков были вырыты окопы и оборудованы огневые позиции для артиллерии и стрелков. Спереди дорогу полякам, помимо инженерных препятствий, должен был перекрыть шеститысячный отряд под командованием Максима Кривоноса.

Засада удалась казакам как нельзя лучше, и поляки попали в нее, как беспечные зайцы в силки опытного охотника. 16 мая 1648 г. коронное войско оказалось в окружении и было полностью разгромлено. Вначале казаки Кривоноса окружили и уничтожили передовые польские отряды и захватили в плен получившего сабельные ранения головы Миколая Потоцкого и также раненого Марцина Калиновского. Дольше сопротивлялись попавшие под перекрестный огонь основные силы польского табора, однако после полудня и они сдались.

В дневнике похода польского войска этот бой был описан так: «Лагерь (польский) вошел в эту рощу, как в ловушку (мотню); дальше идти он не мог, потому что пути были раскопаны и перегорожены. Позади на лагерь давили всем грузом татары; спереди и по сторонам казаки причиняли большой вред (пользуясь) приготовленными окопами. Наши мужественно сопротивлялись в каждом углу лагеря, но, попав в ловушку, не могли победить больших вражеских сил; они сопротивлялись четыре часа. За полчаса до полудня начался этот несчастливый бой, а в полдень, когда татары проникли по таборным улицам в лагерь, (они) били, секли и, разгромив остатки лагеря, бросились грабить, – тогда начали убегать все, кто только мог».

Львовская летопись сохранила слова, брошенные гордым и надменным польским коронным гетманом Богдану Хмельницкому: «Хлоп, чем же так зацному рыцерству орд татарских…заплатишь?» – «Тобой», – гласил лаконичный ответ. Действительно, оба польских гетмана (коронный М. Потоцкий и польный М. Калиновский) отправились в татарский плен. Народная песня была более беспощадной, высмеивая заносчивого и высокомерного поляка: «Разве велю тебя в руки крымского хана отдать, / Чтобы научили тебя крымские ногаи сырую кобылятину жевать!» Согласно татарско-казацким соглашениям, военные трофеи делились следующим образом: все пленные – татарам, кони – пополам, имущество, в особенности военное снаряжение, – казакам.

Вместе с полководцами татарами были пленены также 8520 польских воинов, 80 важных вельмож и 127 офицеров. Казаки, в свою очередь, получили знамена, ружья, боеприпасы и 41 пушку. Так прекратило свое существование 20-тысячное польское коронное войско. И если разгром передового отряда при Желтых Водах еще давал полякам возможность оправиться, то гибель всей армии произвела гнетущее, удручающее впечатление на польское общество. Как витиевато писала одна из тогдашних английских газет, «Польша в пыли и крови пала под ноги казаков». К тому же незадолго до окончившегося катастрофой сражения 10 мая умер польский король Владислав IV (1633–1648 гг.) и в стране наступило безвластие, особенно болезненное на фоне катастрофических поражений гражданской «домашней войны». Казна была пуста, и реально возглавивший государство канцлер Ежи Осолинский понимал, что ему нужно выиграть время, готовясь к новому витку противостояния. В этих условиях он пошел на переговоры с Богданом Хмельницким, поручив вести их лидеру православной шляхты Адаму Киселю. В передышке был заинтересован и казацкий гетман, выдвинувший достаточно скромные условия: увеличить реестр до 12 тысяч казаков, возобновить казацкое самоуправление и вернуть вольности, разрешить конфликты униатов и православных в спорах за храмы. Казацкая территория, по мнению гетмана, должна была доходить на западе до Белой Церкви, причем на этом же настаивал и крымский хан, требуя от поляков, «чтобы до Белой Церкви воевод и старост не было, и только вольное казацкое княжество…» Было понятно, что обе стороны тянут время, готовясь к новой решительной битве.

Впрочем, простой народ, почувствовав вкус победы, не особо беспокоил себя юридическим закреплением побед над поляками и был вполне удовлетворен открывшимися на практике возможностями. Уверовав в собственную силу, казаки, крестьяне и мещане начали реализовывать свои давние желания освободиться от зависимости и отомстить угнетателям, выплеснув на них накопившуюся за долгие десятилетия концентрированную ненависть в виде волны погромов и убийств, накрывшей Левобережную и Правобережную Украину. Очень быстро, в считаные недели, представители польской власти, шляхта, ксендзы, евреи были истреблены либо, если им повезло, успели бежать в Польшу. Шляхтич Иоахим Ерлич писал: «Только лишь шляхта, киевские обыватели узнали о разгроме гетманов и коронного войска, сразу, в тот же час, начали укладываться на возы с женами и детьми, оставляя хозяйство и все, кто что мог, едва ли не с душами своими, покинув свои оборонные замочки по городкам и селам и укрепленные дворы».

Хуже всего пришлось евреям, ненависть к которым была замешана на социально-экономической основе – они часто были непосредственными угнетателями украинского крестьянства, арендаторами и управляющими фольварков, а также шинкарями и корчмарями. Усиливалась нелюбовь как к евреям, так и к полякам религиозными, культурными и ментальными факторами. Так называемая «Летопись Самовидца» так описывает трагические события лета 1648 г., происходившие после Корсунской битвы: «Где колвек знайшлася шляхта, слуги замковіє, жиды и уряды міскіе – усе забияли, не щадячи ані жон і дітей их, маетности грабовали, костели палили, обваліовали, ксіондзов забияли, двори зась и замки шляхецкіе и двори жидовскіе пустошили, не зоставаючи жадного цілого. Рідкій в той кріві на тот час рук своих не умочил и того грабленія тих добр не чинил».

Поляки не оставались в накладе и не уступали повстанцам в жестокости, а то и превосходили их, щедро поливая кровью зерна ненависти, и так уже упавшие на благодатную удобренную многолетними страданиями народа почву. Принявший католичество и польскую культуру потомок русско-литовского рода Вишневецких, богатейший магнат края князь Иеремия (Ярема) Вишневецкий (1612–1651 гг.), которого Львовская летопись называет «из руского поколения лях», и его войско, отступая в польские земли, оставляло за собой выжженную землю и сожженные украинские села с непогребенными телами мужчин, женщин, стариков и детей. И если в Польше рукоплескали «подвигам» Вишневецкого, то украинцы после такой неимоверной жестокости лишь озлоблялись еще сильнее и клялись биться с католиками-ляхами (так называли поляков) безо всякой пощады насмерть.

После корсунской победы 18 мая 1648 г. Хмельницкий послал в Стамбул полковника Филона Джеджалия с предложением союза и просьбой запретить татарам набеги на Украину. Послы были поначалу приняты не очень гостеприимно, визирь заявил им: «Вы изменили своим панам и своей вере – измените и нам». Они же ответили: «Мы у ляхов терпели неволю более, нежели у вас пленники на галерах. Просим только дать нам татар, а мы будем давать вам пленников, сколько потребуете, а против каждого из ваших неприятелей посылать 10 тысяч войска; в залог же мы отдадим вам Каменец». Эти обещания склонили турок согласиться на предложение Хмельницкого, и они отправили ответное посольство с Осман-агой, которое привезло в Чигирин саблю, гетманскую булаву, знамя с изображением луны и грамоту, в которой Хмельницкий титуловался князем Украины. Посольство сообщало также, что Османская империя уже послала крымскому хану и паше Силистрии приказ помогать казакам деньгами и войском.

С точки зрения крымского хана, эти действия Хмельницкого по отношению к Высокой Порте были крайне выгодны, поскольку закрепляли его союз с казаками, ведь отныне они подчинялись одному сюзерену и получали от него соизволение совместно воевать с поляками. В то же время сближение казаков с Турцией было на руку крымскому хану и в том плане, что отдаляло Хмельницкого от Москвы. Это последнее обстоятельство позволяло Исляму Гераю по желанию безнаказанно грабить московские земли.

Поляки тем временем собирались с силами. К селу Чолганский Камень на Волыни с конца июня 1648 г. начало стягиваться новое войско. Командование им было поручено троим магнатам-«региментариям»: изнеженному ленивому сибариту Владиславу-Доминику Заславскому, склонному скорее к кабинетным ученым занятиям, чем к военному делу; образованному латинисту Миколаю Остророгу и молодому и неопытному девятнадцатилетнему Александру Конецпольскому. «Глупые ляхи, – шутили казаки по поводу польских полководцев, – послали перину, латыну (латинский язык) и дытыну (ребенка)». Тем не менее, несмотря на отсутствие в польском войске авторитетных военачальников, само оно представляло собой грозную силу. В него вошли 32 тысячи шляхтичей, 8 тысяч немецких наемников и несколько десятков тысяч вооруженных слуг. Общее число воинов польской армии превышало 60 тысяч человек. Войско было хорошо вооружено, имело 100 полевых орудий с опытными пушкарями и обслугой. Слабостью его, как мы уже знаем, было отсутствие опытного и авторитетного главнокомандующего – оба польских гетмана находились в татарском плену. В таких условиях командиры среднего и младшего звена погрязали в собственных амбициях, не выполняли приказы и разлагали дисциплину. Как отмечал князь Заславский, каждый рядовой воин хочет быть ротмистром, ротмистр – полковником, а полковник – гетманом. Эта дезорганизация и отсутствие профессионального командования еще сыграют впоследствии губительную роль.

Не терял времени и стоявший под Белой Церковью Богдан Хмельницкий, к которому отовсюду стекались подкрепления. Гетман преобразовывал эти разношерстные повстанческие добровольческие отряды в дисциплинированное войско под командованием опытных полковников. Была создана стотысячная армия, во главе которой стали такие выдающиеся полководцы, как Иван Богун, Филон Джеджалий, Маким Нестеренко, Матвий Гладкий, Мартин Пушкарь, Иван Гиря, Данило Нечай, Михаил Кричевский, Мартин Небаба, Василий Золотаренко и другие. Войско делилось на 16 полков, и его ударную силу составляли 40 тысяч регулярных казацких частей, а также отряд легкой кавалерии, которым командовал заклятый враг Яремы Вишневецкого Максим Кривонос.

В конце июля Богдан Хмельницкий, зная о планах поляков выступить на Поднепровье, повел казацкое войско на запад и в начале сентября остановился под Пилявцами, в 25 километрах от Староконстантинова (ныне село Пилява Старосинявского района Хмельницкой области). Здесь он поджидал армию противника, выступившую в поход словно на парад или бал – современники утверждали, что поляки «выбрались на войну, словно на свадьбу», щеголяли пышными нарядами и собирались воевать не железом, а серебром и золотом. Армия была перегружена громадным обозом, составлявшим более ста тысяч возов, на которых везли далеко не только необходимый провиант и боеприпасы, но и предметы роскоши – серебряную посуду, ванны, зеркала, чайники, вина, наливки и многое другое. Казацкая армия была значительно хуже вооружена, однако была существенно сильнее мотивирована, отличалась высокой дисциплиной и грамотным командованием. Вскоре к ней присоединился также мобильный отряд легкой татарской конницы – пять тысяч буджацких татар под командованием Аутимир-мурзы и Аджамент-мурзы.

Противники сошлись 8 сентября, а решающая битва на небольшой болотистой равнине у реки Иква (Пилявка), где заранее окопался табором Богдан Хмельницкий, началась 11 сентября. Поляки попытались пробиться к казацкому лагерю и даже захватили узкую плотину, по которой они, неся существенные потери, перешли на правый берег реки. Несколько раз плотина переходила из рук в руки, пока в итоге украинцы не были вынуждены оставить ее поляками и вернуться под прикрытие возов в свой заранее оборудованный лагерь. Не имевшие собственного лагеря поляки провели всю ночь в боевых порядках, ожидая атаки со стороны казаков, что существенно подточило силы солдат.

12 сентября битва продолжилась, причем казацкое войско успешно связывало боевые порядки противника, а татарская и украинская конница истребляла действовавшие беспорядочно и несогласованно отряды польской кавалерии. Исход сражения во многом решило прибытие к вечеру Белгородской татарской орды, вызвавшее сумятицу во вражеском стане. На созванном Домиником Заславским прямо на конях военном совете было принято решение отступать под прикрытием табора из возов.

Организованного отступления у поляков, впрочем, не получилось – очень быстро оно превратилось в беспорядочное паническое бегство. 13 сентября казаки вышли из лагеря и, выстроившись в боевые порядки, при поддержке татарской конницы двинулись в наступление. Мощным ударом наступавшие отбили плотину, и вскоре отступление ляхов стало повальным бегством. Масла в огонь всеобщей паники подлил молниеносно разнесшийся среди поляков слух о скором прибытии всей крымской орды во главе с самим ханом – даже ложное известие о прибытии татарских подкреплений вселяло ужас. Когда в разгар боя в казацкий лагерь действительно прибыл незначительный татарский отряд, ему показательно устроили такую громкую и пышную встречу, что у поляков не возникло ни малейших сомнений в том, что на помощь Хмельницкому прибыл сам Ислям Герай с минимум тридцатитысячным войском.

Первыми бежали главнокомандующие, а «войско, увидев, что нет вождей, бросило на землю оружие, панцири, копья, и все бросилось врассыпную». Александр Конецпольский бежал, переодевшись в простую крестьянскую одежду, Ярема Вишневецкий на крестьянской подводе, Миколай Остророг потерял во время панического бегства шапку и опанчу, а Доминик Заславский – даже гетманскую булаву. Некоторые шляхтичи бежали так быстро, что преодолели расстояние в 300 километров до Львова за два дня – даже летучие татары и те не смогли бы догнать их в столь стремительном бегстве.

Современник событий польский шляхтич С. Твардовский так писал о польских горе-вояках, бежавших из-под Пилявцев: «Не остановить движения скалы, которая оторвалась от горы, и не поднять Трою, когда она ввергнута в прах! Какой шум, какой хаос царил там, когда множество людей, не зная даже в чем дело, выскакивали из своих жилищ, бросали одни оружие, другие – копья на землю, иные, только ото сна вскочив, хватались за что ни попадя – кто за коня, кто за саблю, за уздечку, за седло. Раненых, больных – все бросали и вверяли свою жизнь ногам. Все добро и богатство, которое имели здесь поляки, все отдали на поживу своим хлопам. И этим на короткое время задержали врага, а сами смогли убежать дальше».

Казаки и крымцы захватили колоссальные трофеи – более 90 пушек, запасы пороха, оружия и прочего военного снаряжения, тысячи лошадей и волов, а также десятки тысяч возов с теми самыми предметами роскоши, которые столь недальновидно взяли с собой в военный поход польские шляхтичи и магнаты. Общую стоимость захваченного добра и снаряжения современники оценивали в колоссальную по тем временам сумму – от 7 до 10 миллионов золотых!

Разгром польского войска открыл для казаков возможность беспрепятственного движения на запад, чем они и воспользовались. В начале октября повстанцы уже разорили предместья Львова и три недели держали город в осаде, пока не получили контрибуцию – более 200 тысяч дукатов, то есть 1 миллион 200 тысяч злотых. После этого крымские татары под командованием калги Крыма Герая, удовлетворенные добычей и уставшие от похода, повернули домой. Хмельницкий же двинулся далее на стратегически значимое Замостье, которое было ключом от Варшавы. Из крымцев с гетманом остался лишь верный Тугай-бей, отряды которого нагоняли ужас и на окрестности, и на защитников Львова, и, впоследствии, на тех, кто оборонял Замостье. Осада Замостья длилась весь ноябрь, пока поляки выбирали нового короля. Им стал Ян ІІ Казимир (1648–1668 гг.), и казацкий гетман, полагая, что сможет добиться от нового короля нужных прав и уступок, повернул домой.

На принятие решения о возвращении повлияли, видимо, несколько факторов. Среди них и надежды на уступки со стороны ослабленных поляков, возглавленных новым королем, и общая усталость утомленного долгим походом войска, и отягощенность повстанцев трофеями, и нехватка пушек и боеприпасов, и разразившаяся эпидемия чумы, ударившая также и по казацкому войску, и факт выхода за пределы этнических украинских земель, на которых казацкое войско пользовалось безусловной и безграничной поддержкой местного православного населения. Уже в районе Львова, а тем более западнее превалировали униаты и католики, поляки, а не украинцы, и рассчитывать на поддержку приходилось все меньше. Впрочем, следует отметить, что после громких побед казаков над шляхтичами даже среди крестьян южной Польши приходилось слышать пожелания скорейшего прихода войска Хмельницкого: «Если бы только Бог смилостивился над нами и послал нам Хмельницкого, мы показали бы этим шляхтичам, как издеваться над людьми».

Наконец, не последнюю роль сыграл и отход основных сил союзных крымских войск, получивших богатую добычу и не видевших смысла в дальнейшем тяжелом походе. Можно уверенно утверждать, что помощь крымских татар в военных кампаниях казацкого повстанческого войска в 1648 г. была во многом решающей и без поддержки Крымского ханства столь убедительные победы казаков над ляхами вряд ли были бы возможны. В еще большей мере крымцы проявили себя в боевых действиях следующих 1649-го и 1651 года.

В таких условиях Богдан Хмельницкий повернул назад и на второй день нового 1649 г. вступил в Киев. Горожане устроили гетману пышную встречу у Золотых ворот, где казацкого вождя приветствовали иерусалимский патриарх Паисий, находившийся тогда в Киеве, и киевский митрополит Сильвестр Косов. Священнослужители усадили Хмельницкого рядом с собой на сани и так ввезли в город. Гетмана приветствовали как «нового Моисея, спасшего свой народ от польского плена», а некоторые моменты его благословения иерусалимским патриархом в Софийском соборе, в частности, отпущение не только совершенных, но и будущих грехов, позволяют видеть в происходившем символический подтекст коронационной процедуры. Украина ликовала.

Впрочем, до окончательной победы было еще далеко, обе стороны готовились к продолжению борьбы, и Крымскому ханству предстояло сыграть в ней существенную роль. Военные действия возобновились весной 1649 г., и на этот раз первыми в наступление перешли поляки. Богдан Хмельницкий выдвинулся на перехват польского войска и в итоге в начале июня окружил поляков во главе с Яремой Вишневецким под Збаражем (современный районный центр Тернопольской области). Осажденные были полностью отрезаны от внешнего мира, и немалую роль в этом сыграли крымские татары. Вначале это были немногочисленные разрозненные отряды крымцев, затем, в середине мая, подошел будущий зять крымского хана Ширин-бей с 20 тысячами воинов. Со временем во главе мощного сорокатысячного войска прибыл сам крымский хан Ислям Герай, доведя, таким образом, число татарских воинов до 60 тысяч. Позже к татарскому войску присоединились также отряды Буджакской и Белгородской орд.

Малопригодные для штурмов и обстрелов укреплений, равно как и строительства осадных сооружений, крымцы прекрасно справлялись с задачей изоляции осажденных – рассылая разъезды вокруг Збаража, они вылавливали гонцов и шпионов, опустошали округу, отрезали возможности поставок продовольствия, несли дозорную службу и ходили в разведку. Блокада была столь успешной, что, как замечали современники, и птица не могла пролететь незамеченной, и вскоре польские солдаты «вынуждены были падаль есть, но и той не было, потому что собак и кошек выели».

На выручку окруженному Збаражу из-под Люблина выдвинулся во главе 30-тысячного войска сам Ян ІІ Казимир. Узнав об этом от разведчиков, Богдан Хмельницкий оставил незначительную часть казаков во главе с генеральным обозным у истощенного Збаража, а сам стремительным маршем основных лучших казацких сил и татарского войска вышел к городу Зборову (современный районный центр Тернопольской области), заняв выгодные позиции в роще и глубоких ярах левого берега р. Стрипы. Численность казацкого войска даже без учета татар минимум вдвое превосходила число поляков.

Поляки растянулись длинной медленной колонной вдоль правого берега реки Стрипы, увязавшей в раскисшей от долгих дождей низине. Когда они попытались переправиться на другой берег, по их авангарду, а также с тыла и флангов ударили казацкие и татарские конные отряды. Битва была кровопролитной, превратившись вскоре после начала в настоящую резню. До вечера полегло до 7 тысяч польских жовнеров и драгун, в том числе и «цвет польской шляхты». Биограф хана Исляма ІІІ Герая Хаджи Мехмед Сенаи писал: «В тот день произошла такая жуткая битва, что проклятому, терпящему бедствие совсем и категорически не давали ни пощады, ни возможности опомниться, и с полудня до позднего вечера от блеска режущих сабель ослепло само небо, а от бешеного бега коней газиев потемнели его своды, у злонравного короля захватили тысячу повозок с казной, товарами и повергли в прах смерти семь тысяч отборных гяурских воинов, и благодаря Преславного и Всевышнего (Аллаха) из исламского войска стали шехидами всего пять или десять мусульман. Вечером барабаны ударили отбой и два войска разошлись и провели ночь лицом к лицу».

Лишь наступление ночи спасло поляков от полного окончательного разгрома. Поляки спешно стали лагерем и начали обносить его заграждениями из возов, рвами и валами. Сенаторы предлагали королю Яну Казимиру тайно бежать, однако тот отказался и, демонстрируя мужество и уверенность, ходил под обстрелом по лагерю и подбадривал воинов. Порой доходило до того, что монарх собственноручно выгонял палашом из-под возов прятавшихся там от боя шляхтичей. Учитывая количественный перевес казаков и крымских татар, а также их выгодную по отношению к коронному войску позицию, было решено сделать ставку на дипломатию и раскол союзников. Расчет оказался вполне верен, поскольку совпадал с интересами крымского хана, не желавшего чрезмерного усиления ни одной из сторон польско-украинского конфликта. Ислям Герай был скорее заинтересован в состоянии нестабильности и взаимном ослаблении поляков и казаков, позволявшем безнаказанно грабить тех и других и получать с них поминки. Поэтически эту мысль выразил биограф хана Хаджи Мехмед Сенаи: «С каждой стороны есть убитые – это в пользу ислама». Как видим, татарско-украинский военный альянс был, таким образом, ненадежным, поскольку усиливавшаяся казацкая Украина воспринималась Крымским ханством как опасный сосед, которого к тому же нельзя безнаказанно грабить.

В итоге между руководившим внешней политикой Крымского ханства визирем Сефером Гази-агой и польским канцлером Ежи Оссолинским были начаты сепаратные переговоры без участия украинской стороны. И хотя от требований крымцев у Оссолинского, по его словам, «отнялась речь и в голове помутилось», выбирать полякам не приходилось. В итоге они согласились выплачивать «двору Чингизидов» ежегодные поминки, предоставляли татарам право беспрепятственного выпаса скота в нейтральной полосе над реками Ингулом и Большой Высью, а также единоразово выплатить 200 тысяч золотых отступного за отвод татарской конницы в Крым без ясыра и еще 200 тысяч выкупа за армию, обложенную в Збараже. Поляки в итоге разрешили брать ясырь и грабить украинские земли по пути в Крым. Упомянул Сефер Гази-ага и о казацких интересах, выдвинув условие увеличить число реестровых казаков до 40 тысяч.

Хаджи Мехмед Сенаи так описывал обращение польского короля к крымскому хану и последовавшие переговоры: «В ту ночь злонравный король понял, в какую беду он попал, и мир для него оказался тесен. А утром… его парламентер принес письмо к его высокому сахибкирановому порогу со следующими словами: “Чего бы там ни было – Вы наш шах и падишах. Произошла такая битва! Да не даст Он нам сгинуть и исчезнуть! Теперь мы признали свою вину и поняли, чего мы стоим. Моя вина в том, что я выступил против сахибкирана времени. Этого достаточно. Пусть берут с меня все, чего хотят, только пусть пощадят нас и не дадут моему народу и стране пропасть и сгинуть. Пусть дадут мне возможность жить под сенью Их правления. Я Их низкий раб. Пусть берет с меня плату”.

Со своей стороны сахибкиран времени дал такой ответ: “Прощать кающихся злодеев и отвечать добром на зло – это один из старых обычаев моего рода. Ладно, его просьбу приемлю. С тем условием, чтоб были даны обет и клятва. Но нельзя заключать договор с первым попавшимся человеком. Пусть к деятелю моего царства и к представителю моего государства, к моему визирю и советнику Сефер Гази-ага придет представитель его государства, его министр, а он известен и знаменит под титулом канслер (канцлер), пусть его и пришлет, и тот, придя доложить их желание и просьбу, и получит ответ от моего мудрого как Аристотель визиря Сефер Гази аги”. Письмо такого содержания было отдано их старшему послу…

Той ночью посол пришел (к королю) и поставил его в известность о сказанном, а тот собрал своих министров и служащих, всех гетманов и военачальников – достойных ада собак – и обменялся с ними мнениями и посоветовался с ними, и говорил о том, что нужно спасать свои души и что скоро наступит утро и на их головы обрушится день Страшного суда – и печальные, и бессильные, засунув в рот палец изумления с нетерпением стали ждать утра и пробуждения».

Затем состоялись личные переговоры Сефера Гази-аги и канцлера Ежи Оссолинского, о которых Хаджи Мехмед Сенаи писал следующее: «… этот проклятый канцлер был известным и опытным и проницательным гяуром, мастером говорить и вести переговоры – и он, ударив челом, как полагается по законам и обычаям, задал вопрос: “Чего желает от нас Ваша честь?” – и стал ждать ответа… Сефер Гази-ага, немного подумав, ответил: “Вы спрашиваете о наших желаниях, прося мира. Первое наше условие – пусть все победоносное исламское войско – а их приблизительно дважды по сто тысяч героев – достигнут желаемого взятием из вашей страны ясыря и военной добычи. Второе – на карманные расходы сахибкирану времени доставите два раза по сто тысяч курушей с тем, чтобы все это было в звонкой монете или же в реалах. В третьих – о запорожских казаках, попросивших у нас помощи, – ныне все они подданные нашего сахибкирана – сорока тысяч казакам, согласно их желаний будете безупречно платить жалованье и отныне не будете даже косо смотреть на крепости и села и районы, принадлежащие запорожским казакам, да так, что если пожалуется хоть один из них – это будет означать нарушение вами договора и вы будете наказаны. А после того как примете эти три условия, будете без недостачи и без убавления ежегодно и своевременно доставлять джизье, которую вы с древних времен платили порогу государства гнезда Чингизова, и с сегодняшнего дня будете воздерживаться от действий, противоречащих договору и обету; а если же эти предложения не примете – не будет пощады вашим душам. Перед вами выбор: ваши души или ваши деньги и имущество. Насколько мне известно – условие откупиться деньгами и имуществом есть условие легкое: они ведь не дороже самой жизни. Отныне, если у вас на глазах быстроногие татары будут брать в плен ваших людей и ваших жен и детей, грабить и расхищать вашу страну, сжигая и разрушая все вокруг, а вы окажете сопротивление хоть одному татарину – это будет означать сопротивление всем и мир будет нарушен. До сих пор запорожские казаки были вашими подданными – но отныне боевой и властвующей силой будут они, а вы станете их подчиненными и подданными. Помимо того, что вы будете платить жалованье сорока тысячам реестровых казаков, много раз по сорок тысяч ваших людей должны служить родственникам и родичам этих сорока тысяч казаков – такой должна быть над вами их власть. Если ныне ваш король и ваши гетманы с удивительной спесью владеют целыми областями, пребывая в роли власть имущих, то отныне господами должны стать ваши подданные, а вы должны подчиниться им. Эти два условия не распространяются на честных и благородных людей. Сегодня ты свободен. Иди к своему господину королю и объясни ему положение дел, а завтра утром придешь с ответом сам”».

Как видим, распространенное в украинской популярной и учебной литературе упрощенное представление о предательстве под Зборовом крымскими татарами и их ханом Ислямом Гераем интересов украинских казаков и гетмана Богдана Хмельницкого не соответствует действительности. Сефер Гази-ага выдвинул условия, учитывавшее интересы казаков и существенно ущемлявшие поляков. И когда мы оцениваем заключенный в итоге достаточно выгодный для казаков Зборовский договор, следует учитывать вклад в создание условий для его заключения со стороны крымских татар как в военном, так и в дипломатическом плане. С другой стороны, оценивая польско-украинское соглашение, заключенное под Зборовом, и порой недоумевая, почему оно казалось полякам столь неприемлемо тяжким, не следует также забывать, что оно оценивалось польским обществом в связке с татарско-польским договором, как единое и во многом унизительное для гоноровых шляхтичей целое.

Когда Оссолинский, продолжает Хаджи Мехмед Сенаи, вернувшись в польский лагерь «к своему королю, рассказал ему без упущений все, что видел и слышал, и все главари безродных гяуров, собаки, которым уготовлено адское пламя, собрались вместе и услышав из уст канцлера о (выдвинутых) условиях воскликнули: “О горе! Какой позор!”, а все войско ахало и охало. А затем говоря друг другу: “Что ж – нам не повезло. Но жизнь одна. Наши желания и труды оказались тщетными, а страна уже давно погибла. Пусть хоть наш король не попадает в плен… Надо согласиться с их условиями. Сейчас не время упорствовать”, – на этом они пришли в тот вечер к общему мнению.

Утром, в среду, этот канцлер и министры, и другие государственные люди, отделившись от ляшского войска, попросили, чтоб пришел Сефер Гази-ага. Тогда с этой стороны вышли государственные люди и установили меж двух войск шатры и палатки и министры злонравного короля сдали наличными тридцать тысяч курушей из двухсот тысяч, а на доплату остального попросили срок – пока король вернется в свою столицу – и в качестве заложника оставили зятя этого канцлера – великого в своей надменности владетеля большой области…»

Что касалось условий, выдвинутых Сефер Гази-агой, то поляки ответили следующее: «Все эти условия мы принимаем. Пусть исламское войско грабит все наши области и берет ясырь; если даже уведут наших людей и наше добро и имущество, мы жаловаться не будем. Если увидим татар, то пройдем мимо, будто никого не видим, и сколько в стране ляхов и в стране русского племени имеется пленных татар – снимем со всех оковы и освободим во здравие счастливого и степенного и славного сахибкирана времени, славного хазрета хана. Теперь мы их свободные тарханы и покорные подданные, от всей души готовые принести покорность, а запорожские казаки пусть будут как бы их (то есть татар) подданными. Будем платить жалованье казакам без убавления и не вступим на земли, принадлежащие им».

Параллельно по итогам украинско-польских переговоров 8 августа 1649 г. был заключен известный Зборовский договор, согласно которому количество реестровых казаков было увеличено до 40 тысяч, а в качестве особой казацкой автономной территории с широкими правами местного самоуправления выделены Киевское, Черниговское и Брацлавское воеводства. Находиться на этой территории польскому коронному войску было строго запрещено. Вопросы по церковной унии и имущественным правам православной церкви должны были быть решены на ближайшем заседании сейма, и митрополит Киевский получал место в сенате. Наконец, все участники восстания амнистировались, однако при этом те, кто не попадал в сорокатысячный реестр, обязаны были вернуться в свое прежнее состояние. Магнаты и шляхта получили право вернуть свои прежние усадьбы. Но для почувствовавших вкус свободы и уверовавших в скорое освобождение крепостных крестьян возвращение в предыдущее состояние было крайне болезненным и неприемлемым, они не получали того, за что боролись.

Последние два из названных условий закладывали мину замедленного действия под внешне стройный договор, который не мог, таким образом, стать долговечным – каждая из сторон считала, что слишком многим пожертвовала и слишком мало получила в результате его заключения. Действительно, в итоге относительный мир продержался менее полутора лет – боевые действия возобновились в начале 1651 г., и в них опять приняли активное участие крымские татары. Последнее неудивительно, ведь, нарушив условия мира под Зборовом и вновь начав войну, поляки тем самым нарушали и условия соглашения, заключенные с крымским ханом. Полякам изначально не удалось предотвратить участие крымских татар в очередной военной кампании на стороне казаков.

В середине июня 1651 г. две враждующие армии сошлись у городка Берестечко (ныне районный центр Волынской области). Польское войско насчитывало 150 тысяч воинов, из них – 40 тысяч регулярных войск, 20 тысяч опытных дисциплинированных немецких наемников и 60–80 тысяч шляхтичей посполитого рушения (ополчения). С учетом вооруженной и способной к бою челяди это число можно увеличить до 200 тысяч человек. Богдан Хмельницкий мог противопоставить полякам 100-тысячное украинское войско, состоявшее из 60 тысяч казаков и 40 тысяч вооруженных крестьян, мещан и обозных слуг. К ним примкнули около 50–60 тысяч крымских татар во главе с самим крымским ханом Ислямом ІІІ Гераем. Приведенные цифры приблизительны, однако в любом случае ясно, что в битве сошлись колоссальные армии, сражение которых стало одной из наиболее масштабных и кровопролитных битв в истории Европы XVII в.

18 июня 1651 г. войска сошлись в низине у города, у реки Стыр, окруженной с одной стороны болотами, а с другой – лесом. Первый день не был ознаменован существенными событиями и завершился вничью; 19 июня удача была на стороне казацких полков и татар, которые, предприняв наступление, уничтожили около 7 тысяч вражеских солдат, однако существенные потери понесли и сами казаки. На третий день сражения, 20 июня, начался решающий бой. С утра поле боя было покрыто таким густым туманом, что возобновить боевые действия удалось лишь после полудня. В это время в атаку пошла конница Яремы Вишневецкого, к которой примкнули другие полки.

Наступавшим полякам и немецкой пехоте удалось потеснить казацкие ряды и прорваться к ставке крымского хана, находившейся на небольшом возвышении. Опытным польским артиллеристам удалось шквальным пушечным огнем накрыть татарскую конницу, подставившуюся под обстрел, и немало татар были убиты, в том числе и знать из ближайшего ханского окружения. Погиб брат Исляма Герая калга Крым Герай, был тяжело ранен Тугай-бей, да и сам хан также якобы был ранен в ногу. Весь предыдущий военный опыт и тактические навыки говорили татарам, что в данной ситуации может помочь лишь стремительное отступление, которое они и предприняли. Со стороны это выглядело как паническое бегство, которым, по сути, и было, однако при условии успешного отхода и перегруппировки оно могло перерасти в контратаку. На это, по всей видимости, рассчитывал и Богдан Хмельницкий, бросившийся вдогонку за ханом, чтобы убедить его перегруппироваться и напасть на поляков, ударив по наиболее слабым местам их боевых порядков. Возможно, казацкий военачальник рассчитывал даже подсказать, где, когда и как татарам лучше нанести удар по польскому войску.

Разговор только вышедшего из-под смертельного обстрела хана, потерявшего брата и близких родственников, с казацким гетманом был острым, однако Хмельницкому все же удалось убедить Исляма Герая вернуться и контратаковать. Этому, однако, воспротивились татарские беи и мурзы, заявив, что кони их вспотели, переутомились и оголодали, да и вовсе ныне байрам, когда воевать мусульманам запрещено. В итоге крымцы не только не вернулись, но, что стало гибельным для казацкого войска, силой удержали у себя Богдана Хмельницкого, оставив украинцев без главнокомандующего. Перед тем как броситься вдогонку за ханом, гетман отдал приказ отойти к болотистым берегам притоки Стыра реки Пляшевки и там закрепиться. Теперь же казаки остались без руководства, «как пчелы без матки». По рядам пронесся слух о смерти гетмана, его тяжелом ранении, захвате в плен и даже бегстве с поля боя. Какая бы из версий ни была верной, это не отменяло главного – лишившееся полководца войско было дезорганизовано и могло принимать только тактические решения. Боевой опыт и традиционные тактические преимущества в создавшихся условиях подсказывали как полковникам, так и рядовым казакам, что нужно срочно сооружать укрепленный табор, под защитой которого при удачном стечении обстоятельств можно было продержаться либо до подхода подкреплений, либо до переговоров с неприятелем, либо просто до отхода истощенного врага, неспособного более держать лагерь в осаде.

В считанные часы перед казацкими позициями, тылы которых упирались в болотистые берега Пляшевки, были вырыты окопы и насыпаны валы. Взять такой лагерь с тыла и флангов не позволяла болотистая местность и река, а в лоб он грозно ощетинился жерлами пушек и ружейными стволами. Началась долгая десятидневная (с 1-го по 10 июля) осада, во время которой все штурмы поляков были успешно отражены. Однако у лагеря был и стратегический недостаток – у него не было путей отхода: спереди стояла вражеская армия, сзади начиналось непроходимое болото. Истощенные осадой и штурмами, нехваткой боеприпасов, продовольствия и питьевой воды казаки и крестьяне начинали роптать. Между ними усиливались противоречия – как показали археологические раскопки лагеря, даже в условиях совместного боя в столь тяжелых условиях казацкие и крестьянские отряды не смешивались, а держались отдельно друг от друга. Нарастали и противоречия в среде старшины.

Попытки переговоров с поляками провалились – те требовали безоговорочной капитуляции, а артиллерийские обстрелы казацкого лагеря со стороны Пляшевки не прекращались. В этих условиях было решено выходить из окружения через болота. Возглавил операцию отхода опытный полковник Иван Богун. Под его руководством были наведены три переправы через Пляшевку и прилегавшие болота. Сооружали шаткие мостки из всего, что было под рукой – возов, палаток, седел, хомутов, кожухов, лозы, посуды, военного снаряжения. По ним вначале была выведена казацкая конница, которая должна была обеспечить прикрытие операции. Когда это увидели непосвященные в тактический замысел отступления крестьяне, они решили, что старшина и казаки бросают их на произвол судьбы. Панический слух превратил и без того уступавших казакам в дисциплине крестьян в обезумевшую толпу, сметавшую все на своем пути. Не помня себя от страха, они бросились к переправам, давя и топя друг друга в болотной жиже, а заодно и разрушая с таким трудом возведенные настилы. В этот момент дружно ударила польская артиллерия, пошли в атаку драгуны…

Поражение казацких войск был ужасным, потери колоссальными. Лишь за 10 июля погибло около 8 тысяч человек и «вода от их крови покраснела». Всего же в битве полегло более 50 тысяч повстанцев. Ивану Богуну удалось вывести лишь 20-тысячный отряд казацкой кавалерии и часть пушек (были утрачены 28 орудий из 115). Поляки захватили в лагере 18 пушек, 7 бочек пороха, 20 казацких хоругвей, документы канцелярии Богдана Хмельницкого, гетманскую булаву, печать и казну с 30 тысячами талеров. Существенные потери понесло и польское войско, оказавшееся к тому же на территории с враждебно настроенным ей населением. Один из участников похода писал, что «теперь мы окружены врагом отовсюду – спереди, по бокам и сзади. Крестьяне за нами мосты и переправы разрушают, угрожая нам: “Если вы и захотели бы бежать, то не убежите”».

В таких условиях, а также учитывая, что Богдану Хмельницкому удалось собрать войско и поставить хорошо укрепленный, практически неприступный лагерь у Белой Церкви, украинцы и поляки вошли в смертельный клинч, выбраться из которого военным путем был не в состоянии ни один из противников – стороны могли лишь взаимно уничтожить друг друга. Это прекрасно осознавали современники. Польский шляхтич Станислав Освенцим писал, что украинские повстанцы перекрывали все пути и морили польское войско нестерпимым голодом, а крестьяне по селам и городам издевались, выкрикивая: «Ляхи обложили наших со стороны Днепра, а наши ляхов со стороны Вислы…»

Крепко схватив друг друга за горло, поляки и украинцы все же пошли на переговоры, в результате которых 18 сентября 1651 г. был заключен Белоцерковский договор. Его условия были существенно менее выгодны для Украины по сравнению со Зборовским. Так, казацкий реестр сокращался до 20 тысяч, а все не попавшие в реестр должны были вернуться в свое прежнее социально-юридическое состояние. Шляхта и магнаты возвращались в свои имения, существенно ограничивалось казацкое самоуправление – реестровцам запрещалось селиться в пределах Брацлавского и Черниговского воеводств, а в Киевском они могли жить только в королевщинах, а из шляхетских владений должны были выселиться.

Договор, впрочем, не был ратифицирован сеймом, и война продолжилась. Воспользовавший краткой передышкой, стороны приготовились к очередному сражению. Произошло оно вновь при участии татарских войск у городка Ладыжина на Брацлавщине (ныне районный центр Винницкой области). Здесь встал лагерем польский польный гетман Марцин Калиновский, расположив свое 20-тысячное войско (12 тысяч гусарской конницы и 8 тысяч пехоты) на крайне невыгодных позициях – с тыла его лагеря располагалась гора Батиг, перед табором протекала река, а с флангов подступали леса и болота. Поляки ожидали подкрепления и не готовились к сражению – украпления вокруг лагеря были сооружены крайне небрежно. Появление казаков и татар стало для поляков полнейшей неожиданностью.

Усыпив бдительность польского командования сообщением о походе на Молдову, Богдан Хмельницкий во главе четырых казацких полков – Переяславского, Корсунского, Чигиринского и Черкасского – и при поддержке татарских войск во главе с нурэддином стремительным маршем вышел к польскому табору и окружил его. 22 мая начались стычки конницы и решительный штурм, в результате которого польское войско было к вечеру полностью разбито. В бою полег польный гетман М. Калиновский со своим штабом, более 8 тысяч коронных воинов и половина знаменитых шляхетских «крылатых» гусар. Еще больше поляков отправились в неволю к татарам – так Хмельницкий рассчитался за военную помощь. Часть же пленных казаки, мстя за кровавый разгром под Берестечком, казнили.

Битва под Багатогом в какой-то мере сравняла счеты в кровавом противостоянии, и лишь к концу 1652 г. поляки пришли в себя. Возобновить же боевые действия они оказались способны лишь начиная с марта 1653 г. Решительное же сражение произшло в этот раз под городком Жванцем на левом берегу Днестра напротив Хотина (ныне Каменец-Подольский район Хмельницкой области), где в начале октября расположилось лагерем польское коронное войско, насчитывавшее 40 тысяч человек. Во главе его стоял сам польский король.

Подошедшее войско казаков насчитывало приблизительно такое же воличество воинов и было к тому же существенно усилено крымскими татарами. Вначале к гетману в качестве посла был отправлен Сефер Гази-ага, целью которого было выяснить состояние дел. Когда же он доложил о том, что польский король собрал большое войско для вторжения в Украину, то Диван пришел к решению немедленно выступить в поддержку казаков. В качестве передовых отрядов были отправлены войска во главе с Осман-агой и Урак-мурзой, а вслед за ними во главе основного крымско-татарского войска 21 сентября 1653 г. выступил из Бахчисарая и сам хан Ислям Герай.

Силы союзников разгромили подкрепления, спешившие на выручку королю, и начали длительную осенне-зимнюю осаду лагеря. В польском войске вскоре начался голод, вспыхнула эпидемия, массовым стало дезертирство. Не меньшие лишения несли и казаки, также самовольно покидавшие свои отряды. Чтобы пресечь это, Богдан Хмельницкий даже разрешил крымским татарам захватывать дезертировавших казаков в ясырь. Сил для решительного разгрома врага не было ни у одной из сторон.

В сложившихся условиях своей золотой акцией в конфликте вновь воспользовался крымский хан Ислям ІІІ Герай. 5 декабря 1653 г. он заключил с польским королем Яном II Казимиром устное соглашение, не принимавшее во внимание интересы казаков. Поляки пошли на переговоры с татарами, желая отвратить их от союза с Хмельницким. Сефер Гази-ага соглашался на мир, однако с тем условием, чтобы татарам было разрешено осуществить грабеж в польских владениях: «Как же быть – татарское и ногайское войска подверглись стольким издержкам и трудностям – и вдруг вернуться им без добычи! Это невозможно. Коли вы согласны на то, чтобы они пошли и набрали добычи внутри паланок и сел, из каких они пожелают, так мир состоится, а коли нет, то более 100 000 татарского и ногайского войска, да около 80 000 войска казацкого войдут в вашу страну и опустошат и разорят ее вплоть до Варшавы!».

15 декабря 1653 г. в Жванце был заключен мир, однако татарская орда, не обращая внимания на договоренности, все равно принялась грабить и опустошать земли Речи Посполитой. Хан, хорошо знавший своих подданных, их обычаи и потребности, цинично заявил, что «если исламское войско дорогою захочет грабить, то удержать его невозможно; простой народ не понимает – ему трудно воротиться домой без добычи». При этом сами татарские военачальники, не в силах предотвратить чинимый их подданными беспредел, считали за благо его возглавить.

Таким образом, согласно условиям заключенного устно соглашения, поляки должны были возобновить действие Зборовского договора 1649 г. (а это уже не устраивало украинскую сторону), выплатить поминки в сумме 100 тысяч польских злотых и разрешить крымцам в течение 40 дней беспрепятственно захватывать ясырь на территории Речи Посполитой вплоть до Вислы. Переговоры и заключение соглашения происходили крайне странным образом – король и хан так и не встретились лично, заключенное устно соглашение так и не было закреплено письменным договором, а Богдан Хмельницкий и вовсе не принимал участия в переговорах, хотя и знал о них, отправляя следить за их ходом казацких полковников. Каждая из сторон имела в таком оформлении переговорного процесса и его результатов свой расчет: Ян Казимир получал возможность отрицать подтверждение и возобновление действия условий Зборовского договора, Богдан Хмельницкий мог утверждать, что переговоры велись без его ведома за его спиной, а Ислям Герай добивался своей стратегической цели – равновесия взаимно ослабленных Польши и Украины.

Расчет крымского хана был бы абсолютно верен, если бы речь шла о закрытой системе, ограниченной тремя участникам – Крымским ханством, Речью Посполитой и Войском Запорожским. Однако Богдан Хмельницкий, убедившийся в невозможности положиться на крымского хана и будучи не в силах самостоятельно победить в борьбе с поляками, давно уже искал государство, готовое поддержать его извне. В качестве двух наиболее вероятных кандидатур рассматривались османский султан и московский царь. Контакты с ними были завязаны уже с самых первых месяцев Казацкой революции.

Турецкий султан уже в 1650 г. не возражал против того, чтобы принять Войско Запорожское в состав своего обширного государства на тех же условиях, что и вассально зависимые Молдова, Валахия (Ментения), Семиградье (Трансильвания). В своей грамоте в декабре 1650 г. турецкий правитель писал Богдану Хмельницкому: «…пока вы будете твердо стоять на пути покорности и искренности… вы будете пребывать под защитой моей державной опеки».

Продолжились переговоры гетмана с Турцией и позже. Турецкий историк Наима-челеби, описывая события конца 1652 г., упоминает о том, что привезший письмо Хмельницкого к муфтию посланник поведал о тайном переходе гетмана в ислам, не известном остальным казакам, а в самом письме утверждалось желание Хмельницкого служить турецкому султану: «Ставши теперь владыкою около 300 000 казаков, я подвязал полы на службу падишаха исламского; пусть только от меня потребуют услуги, и я душою и телом буду стараться».

Позже, говоря о событиях марта 1653 г., Наима упоминает о просьбе четырех «голубоглазых и желтоцветных послов», которые привезли султану прошение казацкого гетмана. В нем говорилось о том, что Хмельницкий готов отправиться в поход на Польшу вместе с крымским ханом и просит пожаловать ему барабан и знамя, а также часть молдавских границ под именем эйялета. В итоге турки согласились предоставить гетману желаемое, с тем условием, что под именем эйялета им предоставлялись земли, уже заселенные украинцами ранее, без права вторгаться на молдавскую территорию.

Московский царь же был гораздо более сдержанным в своих обещаниях, чем турецкий султан. Наученный горьким и все еще хорошо памятным московитам опытом поражения в Ливонской войне и кровавых поражений Смутного времени, когда поляки грабили московские земли, он долгое время не решался открыто вмешаться в конфликт, хотя и оказывал Хмельницкому разного рода негласную поддержку. Наконец, когда к концу 1653 г. стало очевидно предельное ослабление Речи Посполитой, Московское царство решилось действовать. В октябре 1653 г. Земский собор постановил принять Войско Запорожское со всеми «городами и их землями» под «государеву высокую руку». Именно этого и дожидался Богдан Хмельницкий, получив теперь, опершись на «высокую» руку московского государя, возможность разорвать все отношения и соглашения как с поляками, так и с крымскими татарами.

Показательны слова, произнесенные казацким гетманом в январе 1654 г. на знаменитой Переяславской раде, на которой обсуждалось и принималось решение о выборе покровителя Войска Запорожского. В своей мощной по накалу экспрессии и яркой по образности речи гетман Богдан Хмельницкий предложил собравшимся на раду выбрать «государя из четырех, кого хотите: первый царь – турецкий, который много раз через послов своих призывал нас под свою власть, второй – хан крымский, третий – король польский, который, если захотим, и теперь нас еще в прежнюю ласку принять может; четвертый – есть Православный Великой России Государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Руси самодержец восточный, которого мы уже шесть лет беспрестанными моленьями себе просим. Тут которого хотите выбирайте! Царь турецкий – бусурман: всем вам известно, как братья наши, православные христиане, греки беду терпят и в каком живут от безбожных утеснении; крымский хан тоже бусурман, от которого мы, по нужде в дружбу принявши, какие нестерпимые беды испытали. Об утеснениях от польских панов нечего и говорить: сами знаете, что лучше жида и пса, нежели христианина, брата нашего, почитали. А православный христианин великий государь – царь восточного единого с нами благочестия, греческого закона, единого исповедания, едино мы тело Церковное с православием Великой России, главу имея Иисуса Христа».

Выбор был очевиден, и к нему подводила вся логика сложившейся ситуации, речь гетмана лишь окончательно закрепляла давно устоявшееся всеобщее мнение. Однако интересно обратить внимание на то, что среди причин разрыва с крымским ханом Богдан Хмельницкий не ограничивается утверждением, что он, подобно османскому султану, мусульманин-«бусурман». Гетман напоминает также о «нестерпимых бедах», которым подверглись украинцы, заключив союз с крымцами, а также о том, что сотрудничество с татарами не было добровольным – «по нужде в дружбу принявши». Эти малозначительные на первый взгляд ремарки в выступлении гетмана были крайне важны для многих собравшихся – не так давно они плечом к плечу сражались с союзными татарами против общего неприятеля и могли испытывать к крымцам вполне понятные теплые чувства. Правильная же расстановка акцентов для понимания отношений с Крымским ханством позволяла нейтрализовать эти дружеские отношения, показав их как вынужденный шаг («по нужде в дружбу принявши») – заключение соглашения о военной помощи с государем чуждой религиозной принадлежности («крымский хан тоже бусурман»), обернувшийся к тому же существенными проблемами («нестерпимые беды испытали»).

Таким образом, перейдя под «высокую руку» Московского царя, Войско Запорожское разорвало все предыдущие договоренности с Крымским ханством. Вскоре даже были предприняты некоторые враждебные действия запорожцев по отношению к самому Крыму. Так, после смерти Исляма Герая в конце июня 1654 г. в пятидесятелетнем возрасте от каких-то болезненных чирьей и нарывов, покрывших всю его спину, Высокая Порта назначила крымским ханом его младшего брата Мехмеда Герая, томившегося в ссылке на острове Родос. Назначение состоялось в Стамбуле 25 августа 1654 г., причем султан лично вручил новому крымскому властителю кинжал и сургуч, напутствуя его при этом такими словами: «При твоем брате те страны были свободны от смут, и мое августейшее сердце было спокойно; он с необыкновенно-прекрасною прямотою и искренностью правил службу; надо, чтобы ты еще превосходнее служил». Пообещав стараться, Мехмед IV Герай (1654–1666 гг.) собирался было отправиться на галере в Крым, однако тут было получено известие о волнениях, охвативших полуостров, и о некоей экспедиции казаков, которые якобы вышли на чайках в Черное море, чтобы захватить новоназначенного хана в плен. В связи с этим было решено отправиться в Крым по суше.

Впрочем, добрая память о союзнических отношениях также сохранилась. Показательны в этом отношении события осени 1655 г., когда казацкое войско сошлось 12 ноября 1655 г. под Озерной с крымской ордой, направлявшейся на помощь своему союзнику польскому королю в его войне против Швеции. После нескольких вялых и нерешительных стычек обе стороны посчитали лучшим выходом из сложившейся ситуации заключить договор о возобновлении прежней дружбы сторон. Крымцы обещали не нападать на украинские земли и не вмешиваться в ход войны Украины и Московии против Польши, а казаки, в свою очередь, обязывались не нападать на Крым и Турцию. Более того, соглашение предусматривало союзные действия против третьей враждебной кому-либо из сторон договора: «…кто был бы врагом Войску Запорожскому, тот и хану врагом будет, и хан никуда не отправится со своим войском, но туда пойдет, куда Войско Запорожское отправится».

В то же время договор с Крымским ханством заключил и московский царь Алексей Михайлович. Согласно его условиям, следовало «быти и Крымскому юрту в тишине и в покое и другу ево государеву другом, а недругу недругом и на его Царского Величества украинные городы и уезды, также и на Его Царского Величества подданных на Запорожских Черкасс войною самим не ходить и царевичей и детей своих и братью и племянников и князей и мурз и уланов и всяких воинских людей и черных и крымских и нагайских людей и азовских и никаких татар не посылать…»

К сожалению, Озерянское перемирие просуществовало недолго, и уже в середине 1656 г. мирные связи Войска Запорожского с Крымским ханством были разорваны, что привело к существенному ухудшения положения гетманского государства на международной арене. Когда в апреле-мае 1657 г. в Стамбул прибыло очередное посольство от гетмана с просьбой принять казаков в подданство к султану на одинаковых условиях с молдовалахами, им было отказано из-за их ненадежности в повиновении и покорности. При этом главной причиной отказа было обозначено то, что согласие принять казаков в подданство султану было бы неприятно крымскому хану. В связи с этим казакам советовали жить в дружбе с ханом.

После смерти Богдана Хмельницкого политика казацкой старшины, направленная на разрыв с Московским царством, продолжилась и активизировалась. При этом Крымское ханство, ставшее в то время союзником более слабой Польши, активно поддержало действия казаков. В грамоте от 1658 г. к Алексею Михайловичу крымский хан советует царю не стремиться к завоеванию Польши и присоединению ее к Московскому царству, а в грамоте от 1661 г. и вовсе резко обвиняет царя в вероломстве и нападении на поляков.

Причиной такой перемены было конечно же стремительное расширение пределов Московии за счет присоединения украинских земель после Переяславской рады, а также успехи московитов и казаков в войнах с поляками. При этом хана особенно расстраивало стремление царя подчинить и присоединить к себе украинских казаков. Хан Мехмед IV Герай (1654–1666 гг.) прямо обвиняет царя Алексея Михайловича в жадности: «Твои предки довольствовались одною московскою страною, – замечает он, – а ты домогаешься и ляхской. Днепровские казаки с главою своим пришли к нашему старшему брату (имеется в виду Ислям Герай, предыдущий хан крымский) и стали служить ему. Когда Всевышний Бог даровал нам трон наших предков, они, и к нам прийдя, стали рабами, и меж тем как они были в мире с ляхским королем, ты, домогаясь казацких владений, послал против него войско. Сколько раз мы ни писали тебе, ты наших слов не слушаешь, а посадил свои войска в Киеве, да, чтобы захватить все казацкие владения, ты столько послал войска! Когда от казаков неоднократно приходили жалобщики и падали нам в ноги, то мы задали об этом вопрос нашим ученым, и они сказали, что договор нарушили московцы и что притесняемую казацкую страну следует спасти из рук притеснителя».

Как видим, крымский хан явно выражает свое стремление поддержать казаков в наметившемся казацко-московском противостоянии. При этом не следует, конечно, считать, что Мехмед Герай собирался сделать так из каких-то особых симпатий к казакам – просто стремительно усиливавшееся в военном отношении и существенно расширившее свои территории Московское царство справедливо казалось ему грозным и неприятным противником на внешнеполитической арене. По этой же причине заметно потеплело также и отношение Крыма к Польше. Так, Мехмед Герай стремился продолжить политику Исляма Герая по уравновешиванию сил главных своих потенциальных врагов и реальных соперников на геополитической арене, однако если для предшественника речь шла в основном о выборе между казаками и поляками, то нынешнему крымскому хану приходилось выбирать между Речью Посполитой и Московским царством. Последнее усиливалось, и вполне логично, что Крыму следовало поддержать Польшу.

Внешней политикой Крымского ханства в это время продолжал ведать уже известный нам прославленный своей державной мудростью Сефер Гази-ага, не стеснявшийся в жестких выражениях в отношении московского царя, заявляя, что «ему не след вмешиваться в польские и казацкие владения». Одно из своих писем он заканчивает такими словами: «Мы знаем, что наши советы и увещания ничего вам не делают – вы и ухом не ведете… Послушайте же хорошенько наших слов!»

Следует также заметить, что к 1660-м годам произошло кардинальное изменение геополитической конфигурации в регионе. Раньше, в первой половине – середине XVII в., в Поднепровье, на Левобережной и Правобережной Украине взаимодействовали на государственном уровне Крымское ханство и Речь Посполитая при существенном усилении значения ватаг запорожских казаков и Запорожской Сечи. В существенно меньшей степени и опосредованно на ситуацию влияли также Османская империя и еще меньше – Московское царство.

Теперь же в регионе появился новый самостоятельный игрок – Гетманщина, раздираемая внутренними социально-экономическими противоречиями, а также сюда плотно вошло в плане последовательного мощного военно-политического присутствия Московское царство. Итак, в связи с изменением политической ситуации усилилось значение Запорожской Сечи, а также присутствие Османской империи. Крымское ханство должно было учитывать в своей внешней политике эти изменения и все больше действовало в русле турецкой политики, хотя были также моменты, когда ханы пытались вести самостоятельную политику, выступая по отношению к Гетманщине не столько в качестве ее военного союзника или вассала Османской империи, сколько в качестве патрона-покровителя.

Для Московского царства получение Украины означало также выход к границам Османской империи и включение, таким образом, в европейскую политическую систему, пусть и на правах дальней периферии. Усиливавшаяся мощь России, в том числе и за счет присоединенных украинских территорий и населения, а также начавшееся ослабление Турции и Речи Посполитой сделало как Украинское гетманское государство, так и Крымское ханство второстепенными подчиненными участниками большого геополитического противостояния между Московским царством/Российской империей и Оттоманской Портой, причем крымцы закономерно оказались на стороне османов, а украинцы – на стороне московитов. В финальную фазу московско-османское противостояние войдет начиная со времени правления царя Петра І Великого и завершится убедительным закреплением Российской империи на северном побережье Черного моря, также практически одновременной ликвидацией двух не вписавшихся в реалии современности полувассальных-полунезависимых государственных образований – Крымского ханства и Гетманщины.

Восстановление союзных отношений Войска Запорожского с Крымским ханством приходится уже на время гетманства Ивана Выговского в конце 1650-х гг. В 1658 г. гетман обратился к Крыму как традиционному союзнику в поиске опоры для борьбы с внутренней вооруженной оппозицией во главе с полтавским полковником Мартином Пушкарем и кошевым отаманом Запорожской Сечи Яковом Барабашем. 30–31 мая 1658 г. в битве с антигетманской оппозицией на стороне сил Выговского приняли участие 12–15 тысяч крымских татар во главе с перекопским мурзой Карач-беем. Гетману при помощи союзных крымцев удалось разбить войска Пушкаря и Барабаша и восстановить свою власть над югом Левобережной Украины.

Обращение к внешней поддержке было тем более оправданно, что лидеры антигетманской оппозиции также получали мощную поддержку из Москвы. Таким образом, возобновление украинско-крымского союза должно было стать действенным сдерживающим механизмом попыток московского правительства сузить автономию Гетманата.

Сближению Гетманщины с Крымским ханством способствовало также налаживание И. Выговским контактов с Речью Посполитой, которая была союзницей Крыма. Во многом именно налаживание контактов с крымским ханом открыло для Войска возможности для восстановления связей и примирения с Польшей, сближение с которой завершилось в итоге заключением 6 сентября 1658 г. знаменитого Гадяцкого договора. Его условия во многом напоминали Зборовский договор 1649 г. с рядом существенных отличий в пользу казацкого государства. Речь Посполитая Двух Наций, объединявшая ранее Польское королевство и Великое княжество Литовское, присоединяла также Великое княжество Руское, территория которого охватывала все те же три «казацких» воеводства – Киевское, Брацлавское и Черниговское. Новообразованный субъект федерации объединялся с Польшей и Литвой на равных правах, «как вольный к вольным, как равный к равным». По сути, возникала Речь Посполитая Трех Наций, и именно этот акт знаменовал собой окончание десятилетней Национально-освободительной войны украинского народа и победу Казацкой революции.

Одновременно заключение Гадяцкого трактата было геополитическим вызовом для Московии. Вследствие сближения Войска Запорожского с Речью Посполитой она не только теряла недавно присоединенные украинские земли и население. Условия договора создавали прецедент ухода из «русского мира» населения и земель, на которые Москва заявила свои права, причем ухода добровольного и на весьма выгодных политических условиях. Это создавало альтернативу московскому проекту собирания русских земель, гораздо более опасную, чем оказавшееся вполне эффективным в этом отношении Великое княжество Литовское. В последнем раскол между принявшими католичество литовцами и руским православным населением, ущемленным в своих религиозных и культурных правах, открывал для московитов возможности формирования из местного руского населения внутренней «пятой колонны», действовашей в интересах Москвы.

Теперь же, учитывая политическое, религиозное, культурное и прочее равноправие субъектов федерации Речи Посполитой, эти механизмы задействовать было невозможно, и Великое княжество Руское вскоре могло бы стать привлекательным проектом альтернативного «русского мира». Этот проект мог оказаться опасным конкурентом московскому и найти поддержку среди новгородцев или тверичей, подчиненных и угнетаемых московским самодержавием с его политическим бесправием всех без исключения подданных перед царем. Несомненно, что более привлекательной для русской аристократии Московского царства стала бы Речь Посполитая с ее знаменитой «шляхетской демократией» и широкими политическими правами не только представителей высшей знати, но и шляхтичей, и живших по Магдебургскому праву горожан, а в случае Великого княжества Руского также казацкой старшины и казаков.

В таких условиях Москвой была сделана беспроигрышная ставка на социальные низы – украинское крестьянство, неудовлетворенное экономической политикой Ивана Выговского, действовавшего в интересах шляхты и отчасти казацкой старшины. Возрождение «шляхетских порядков», воспринимавшееся позитивно представителями аристократии, для крестьян, напротив, было угрозой утраты завоеванных социально-экономических прав и свобод и возвращением в прежнее положение крепостной зависимости. Этим и решило воспользоваться московское правительство, поддерживая вооруженную оппозицию гетману Выговскому в лице уже упоминавшихся Мартина Пушкаря, Якова Барабаша и их сторонников. При этом о реальном социально-экономическом положении зависимого крестьянства в самом Московском царстве агитаторы и пропагандисты предпочитали умалчивать. Создавался миф доброго царя и великой Москвы, в которой поддержавших ее политику крестьян ждут вольности и свободы, тогда как в Речи Посполитой – гнет и бесправие. О том, насколько это не соответствовало действительности, знали только сами подданные московского царя, которые все без исключения – от жалких смердов далеких деревушек до родовитых столичных бояр – были бесправными холопами самодержца.

Когда сделанной московитами ставки на социальные низы и духовные скрепы в виде православия оказалось недостаточно, было предпринято прямое военное вторжение, для отражения которого Ивану Выговскому весьма пригодился возобновленный союз с Крымским ханством. После получения сообщения о заключении Гадяцкого договора царь Алексей Михайлович выдал грамоту к украинскому народу, в которой объявил гетмана предателем и призвал не подчиняться его преступным приказам. Если бы в то время существовало телевидение, а также знали ругательные слова «фашизм» и «хунта», они, несомненно, прочно закрепились бы в политическом лексиконе московского самодержавия в отношении казацкой старшины и Выговского.

Иван Выговский, в свою очередь, выдал собственный универсал, в котором писал, что царь «готовит нам ярмо», хочет ликвидировать казацкие вольности и потому «мы вынуждены поднять законную оборону» и «прислониться к польской державе», чтобы «нашу свободу, кровью добытую и освяченную, мы могли сберечь и после смерти передать потомкам». Последующие десятилетия показали, что гетман не ошибался в своих утверждениях о стремлении московского самодержавия ликвидировать казацкие вольности и свободы и низвести Гетманщину до уровня рядовой провинции царской России.

Завершив словесную перепалку, стороны перешли к локальным боевым действиям, причем гетман Иван Выговский готовился к обороне, поскольку не планировал нападать на Московию, а царь Алексей Михайлович – к вторжению. Под командованием князей Алексея Трубецкого, Григория Ромодановского и Семена Пожарского была собрана мощная, насчитывавшая боле 100 тысяч воинов армия, которая в апреле 1659 г. перешла украинскую границу и, опустошая земли на своем пути, двинулась на юг. Гетман не был в состоянии своими силами бороться со столь мощным войском, не приходилось рассчитывать и на помощь Речи Посполитой, втянутой в затяжную тяжелую войну со Швецией. В таких условиях единственной надеждой становилась помощь со стороны Крымского ханства.

И крымцы не подвели гетмана – уже в конце мая 1659 г. из Крыма в поход на помощь И. Выговскому выступил крымский хан Мехмед IV Герай в сопровождении нурэддина Адиля Герая и еще семерых ханычей. Учитывая выступление в поход самого хана, число татарского войска было значительным. Действительно, московский толмач Терентий Фролов, бывший на момент выступления в лагере хана, в рассказе в Посольском приказе 22 августа 1659 г. сообщил, что «по многим присылкам изменника Ивашка Выговского крымской царь с нурадыном царевичем и с ыными царевичи и со всеми своими ратными людьми из Крыму пошел в черкасские городы, а с собою взял в поход ево, Терентья, одного. А в Крыме оставил калгу царевича».

Поход хана был подробно описан турецкими историками на основании отчета Мехмеда Герая, присланного султану. Наима, в частности, пишет, что «крымский хан немедленно собрал безчисленное войско, и в месяце Рамадзане сего (1069) года (то есть в мае 1659 г. – А. Д.) двинулся против неприятеля. С другой стороны, царь московский, увидев, что казаки с недоверчивостию отклоняются от него и не перестают быть союзниками хана, отрядил войско для разорения нескольких пограничных крепостей и наказания (изменников)».

Количество крымцев толмач оценил в 60 тысяч воинов: «шол крымский царь в черкасские городы на Голтву, да з Голтвы под Конотоп. А с ним из Крыму пошло крымских татар, нагайцов и белогородцов, и азовцов, и темрюкских черкас с 60 000. А Турского де салтана воинских людей с ними не было; только де было енычар 240 человек, которые живут в Крыме. И с Выговским де сошлись до Конотопа за 2 дни по сю сторону Днепра. И тут хан с Выговским договор учинил. И Выговский де хану присягал на том, что ему со всеми черкасы быть у него в подданстве и в соединении вечно и на всякого недруга стоять заодно. И после договору и присяги хан на Выговского, да на 12 человек полковников положил кафтаны». С ханом выступили четыре наиболее значительные орды Северного Причерноморья – Крымская, Белгородская, Ногайская и Азовская. Возможно, впрочем, что цифра в 60 тысяч завышена и на самом деле хан вел в поход около 30–40 тысяч человек.

Число же казацкого войска, по словам Т. Фролова, составляло около 40 тысяч: «А с Выговским де черкас, и болгар, и венгер, и мутьянов было с 40 000. И соединяся с ханом, пошли под Конотоп». Кроме того, на стороне гетмана сражались также несколько тысяч наемников – поляков, сербов, немцев и румынов. Соединившись, казацкое и татарское войска подошли к Конотопу, на выручку полковнику Григорию Гуляницкому, пятитысячный отряд которого был обложен в городе превосходящими силами противника.

Утром 28 июня 1659 г. Иван Выговский во главе так называемого «затяжного войска» – преимущественно иностранных наемников – ударил по царской армии, оттянул часть сил московитов от Конотопа и заманил в заранее обустроенную засаду на переправе через речку Кукилка (приток Сейма, бассейн Днепра), что неподалеку от села Сосновки (ныне село Конотопского района Сумской области). Тем временем основные силы крымцев были оставлены в засаде в урочище Пуста Торговыця в 7 км от сосновской переправы, а часть казаков переправилась через Кукилку западнее Конотопа и расположилась за левым флангом противника.

Восприняв ложное отступление дисциплинированных наемников И. Выговского как бегство, московское командование, стремясь окончательно разгромить силы гетмана, бросило вдогонку свои лучшие подразделения – московских дворян и жильцов «Государева полка», рейтарские и драгунские полки. Уже на переправе московское войско потеряло мобильность и управлемость, растянулось – когда передовые отряды уже вышли на противоположный берег, задние только подступали к переправе. Заманив царскую тяжело вооруженную кавалерию в глубь болотистого урочища, гетман подставил ее под стремительный удар легкой татарской конницы, вышедшей в тыл наступавшему московскому войску. Удар крымцев был столь неожиданным, стремительным и мощным, что шансов для спасения у московитов практически не было. К тому же тяжелые и неповоротливые царские конники грузли в липкой грязи, превратившейся в «настоящие конотопы», тогда как татары не потеряли возможности быстро маневрировать и поливать противника дождем смертоносных стрел.

Первыми в этом бою полегли рейтары полка Уильяма Джонстона, вслед за ними – полка Иоганна Фанстробеля. Так были уничтожены наиболее подготовленные и боеспособные части российской армии того времени. В битве при Сосновке погиб князь Пожарский, а двое остальных воевод начали поспешно отступать к Конотопу, отбиваясь от наседавших на них татар и казаков. Как образно писал Самуил Величко, «мог бежать к своему обозу под Конотоп разве что тот, чьи кони были крылатыми». Когда к вечеру разгромленная московская армия начала отходить от города, ей во фланг ударил полк Григория Гуляницкого, который захватил обоз и часть артиллерии. Тем временем подоспел и Выговский с основными силами, вставшими табором под Конотопом.

После жестокого кровопролитного сражения московское войско не выдержало и начало отступать к Путивлю, причем казаки в течение всего следующего дня «висели» на его обескровленной туше, продолжая наносить урон неприятелю. Потери царского войска были колоссальными. Знаменитый российский историк Сергей Соловьев писал: «Цвет московской конницы, которая совершила счастливые походы 1654 и 1655 годов, погиб в один день. Никогда после того царь московский не был в состоянии вывести в поле такое сильное ополчение. В траурной одежде вышел царь Алексей Михайлович к народу, и ужас охватил Москву». Поговаривали, что московский монарх опасался совместного наступления татар и казаков на свою столицу и готовился покинуть ее, направляясь за Волгу, в Ярославль. Послам же было дано поручение в срочном порядке готовить предложения с максимально возможными уступками гетману Ивану Выговскому с целью скорейшего возобновления договора 1654 г.

Потери московского войска действительно могли повергнуть царя в ужас – они доходили до 40 тысяч воинов. Сколь ни пытались военачальники скрыть катастрофу, справедливо опасаясь царского гнева, в столице явно знали, что для адекватной оценки реальной ситуации следует увеличить предоставляемые ими в отчетах сведения вдесятеро: «Всего на конотопском на большом бою и на отводе: полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарыщи московского чину, городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгунов, солдатов и стрельцов побито и в полон поймано 4761 человек». Дополнительный существенный урон нанесла также татарская орда, которая сожгла в окрестностях Севска и Белгорода около 10 тысяч дворов и захватила около 27 тысяч невольников.

В таких условиях действительно открывались возможности совместного похода на Москву, и, видимо, у Мехмеда IV Герая появлялся соблазн реализовать тщетные планы своего предшественника Исляма ІІІ Герая по отвоеванию золотоордынского наследия у Москвы. И лишь крайне неблагоприятное внутриполитическое положение в Украине не позволило реализовать столь амбициозные замыслы совместного похода крымско-казацкого войска на российскую столицу.

Следует вспомнить к тому же объективно сыгравший на руку Москве набег на улусы Ногайской Орды запорожцев кошевого атамана Ивана Сирко. В последующее двадцатилетие крымское направление стало важнейшим в походах сичевиков под началом этого «русского черта» («урус-шайтана»), как называли его татары-современники. Этим бесстрашный атаман будет объективно играть на руку Московскому царству, подрывая доверие татар, для которых все неверные «гяуры» были на одно лицо, не только к запорожцам, но и к верным гетману казакам. Последовательно реализуемая ненависть Ивана Сирко и запорожцев к татарам, его опустошительные набеги на Крым, после которых на полуострове оставались, по словам современников, «только псы и коты», в итоге не единожды стоили гетманам разрыва либо невозможности заключения союза с крымскими ханами. Печальная «заслуга» запорожцев в дестабилизации и без того непростой внутренней и внешнеполитической ситуации, в которой находилась Гетманщина в 1660—1680-е гг., несомненна.

В целом, чтобы увидеть происходившее глазами крымских татар, стоит привести пространный, однако весьма содержательный и интересный отрывок из повествования турецкого историка Наимы, в котором рассказывается о Конотопской битве: «Легкий передовой отряд, состоящий из 15 000 неустрашимых татар, под предводительством храброго полководца Ферраш-Бека, выступил с поспешностию вперед. На другое утро, они подобно потоку устремились на неприятеля. Началось жаркое дело, продолжавшееся около трех часов. Наконец неприятели совершенно были разбиты, так что из 10 000 спаслась только одна тысяча; прочие погибли от меча их преследовавших татар. Из пяти тысяч казаков, преданных неприятелю и находившихся при осаде крепости, ни один не спасся. Татары овладели имуществом (разбитого) войска и, отправив к хану несколько взятых в плен чиновников с торжественным известием о победе, сами остались на том месте.

Эти пленные говорили хану: “Царь российский уже более трех лет приготовляется к войне, он намеревается сперва уничтожить могущество татар, а потом опустошить страны мусульманские. Теперь непокорность и измена казаков принудила его отправить одного знаменитого боярина с многочисленными войсками для взятия пограничных крепостей; в том числе и мы были отряжены для осады сей крепости, и вот чем окончилось обстоятельство”. Хан, удостоверившись в том, приказал предать пленников смерти.

После сего хан разослал несколько гонцов в разные стороны для наблюдения неприятеля. Они донесли ему, что более 50 000 россиян находятся около одной укрепленной крепости во владениях царя и что гетман (Выговский) остерегается действовать на них наступательно и с 60 000 казацкого войска ожидает приближения хана. Мухаммед-Гирей направил путь свой к той стороне и, проехав несколько станций, приближился к месту. Гетман, уведомленный о сем, поспешил присоединиться к хану со своими войсками и был удостоен его внимания. Около ста человек были определены для захвата языков из неприятельской армии, находящейся у сказанной крепости, а несколько человек оставались на месте для доставления о том сведений. Во время разъездов своих вокруг крепости поймали шесть человек неприятелей, кои показали пред ханом следующее: теперь, говорили они, войско, окопавшееся у осажденной крепости (Конотопа), состоит из 50 000 человек, и столько же храброй и легкой пехоты и кавалерии отряжено для охранения бродов сей большой реки (Десны или Сейма) против нападений казаков и татар. Вот все избранные войска назначенные для сего похода – присовокупили они – «и нигде нет другого кроме этих». Посему открылся (военный) совет, в котором было определено: сделать сперва нападение на неприятелей, занимающих берега (сказанной) реки. Казацкие войска двинулись вперед, и за ними следовали татарские силы. Проехав трудные и болотистые места, они приблизились к неприятелю: а сии, услышав о том, пришли в сильное волнение, «как черное море». Обе стороны, построившись в боевой порядок, открыли огонь. Казаки начали атаку, а за ними следовали храбрые татары: смертоносные стрелы брызгали как дождь на стан неприятельский. В это время хан с несколькими храбрыми воинами с возвышенного места обозревал театр действия и молился о победе, которою он скоро и насладился: едва час продолжался бой, как неприятели обратились в бегство. Храбрые воины гнались за побежденными, били их и брали в плен, так что из 50 000 человек ни одна душа не могла спастись, чтобы известить царя своего о постигшем их бедствии. Победители с торжеством воротились к хану и поздравили его с одержанною им победою. Несколько дней оставались они на том месте и приготовлялись к движению на главные укрепления неприятеля (у крепости Канотопа). Для того чтобы облегчить себя, они решились было уволить пленников за цены, ими предлагаемые; ибо беднейший из именитых (чиновников), на часть хана доставшихся, обещал заплатить за себя 100 000 алтын. Столь удовлетворительным образом все пленники приготовлялись на отпуск; но сие предложение не было одобрено дальновидными и опытными татарами: хотя, говорили они, казацкие войска по сю сторону поступают с нами по долгу союза, никаким поступком не нарушая своей клятвы, но за всем тем нельзя совершенно положиться на иноверцев; может быть, они помирятся с россиянами и в сем случае хотя и не восстанут против нас, но наверно и не станут помогать нам. Наше отечество осталось уже за нами и на расстоянии целого месяца; находясь во владении врагов немилосердых, мы не можем быть уверены в безопасности. Если судьба доведет нас до того, что вдруг неприятели окружат нас, то мы сами будем причиною бедствия, которого вправе ожидать от сих пленников, находящихся в руках наших и простирающихся до 30 000 человек. Посему мы теперь должны употребить все старания, чтобы укрепить вражду между россиянами и казаками, и совершенно преградить им путь к примирению; мы должны, не мечтая о богатстве (предлагаемом пленниками), решиться перерезать их всех. Подобные слова, произнесенные с твердостию, действительно должны были произвести единодушие между татарами: впоследовало повеление приступить к кровопролитию. Пред палатою ханскою отрубили головы всем значительным пленникам (вероятно, доставшимся хану и другим князьям): после чего и каждый воин порознь предал мечу доставшихся на его долю пленников.

По окончании сего дела, 18 Шеваля (27 июня), (татарско-казацкие войска) пошли на неприятеля, расположившегося у крепости (Конотопа). Казацкое войско укрепилось впереди; за оным стояли татары. Открылся огонь с обеих сторон, и трое суток без отдыха продолжалась битва. Беспрерывные нападения татар наконец совершенно утомили неприятелей; уже несколько тысяч их легло на месте, а остальные, будучи не в состоянии, по причине изнеможения, убежать (днем), надеялись спастить в глубокую полночь. С наступлением мрака они пустились бежать в ту сторону, откуда пришли. Храбрые (татары) услышав о сем движении, всю ночь гнались за ними; на другой день, в самый полдень, они настигли их на берегу одной большой реки (Сейма).

Неприятели от страха бросились в реку, где большая часть из них погибла. Мусульманские войска возвратились, собирая добычу. Они остановились на несколько дней для излечения своих ран и после этого двинулись к Ромну, одной из пограничных крепостей. Видя невозможность противоборствовать, жители сей крепости сдались гетману без сопротивления. Начальник ее, определенный царем московским, был представлен к хану с 500 человек, состоявших у него под командою: всех их предали смерти. После сего (хан) отправился для взятия других крепости, лежащих в окружности (тех мест); каждая из них «с Божиею помощию» была взята без затруднения. Начальники и хранители их были преданы смерти, и вместо их определены были новые со стороны гетмана.

После сего хан на несколько времени остановился в местечке, называемом Пужун; оттуда разослал в Россию толпы татарских наездников. Сии, не встречая нигде неприятельских укреплений, неустрашимо и без опасения рассыпались по всем сторонам (российских владений), грабили и разоряли селения, цветущие города и обширные области, лежавшие в окружности. 15 дней они грабили и жгли все попадавшееся им и наконец с бесчисленною добычею возвратились к хану.

В эту войну погибло более 112 000 неприятелей и около 50 000 христиан с необъятною добычею были взяты в плен (победителями). Отправили гонцов в Константинополь и в Крым с радостными известиями, и сам хан благополучно возвратился в свое отечество».

Московский царь пытался нейтрализовать крымского хана, отправив в Крым посольство И. Опухтина и Ф. Юайбакова. Мехмеду IV Гераю было предложено отказаться от поддержки казацкого гетмана Ивана Выговского и польского короля Яна ІІ Казимира в обмен на существенное увеличение поминок. Хан, явно окрыленный успехом в битве под Конотопом, все еще планировал использовать украинских казаков как союзников для организации похода на Москву. Среди исследователей распространено мнение, что в это время в ханстве вынашивалась идея об установлении протектората Крыма над Украинским гетманским государством. Хан отвечал московскому царю в том духе, что казаки являются самостоятельным независимым государством и никому не желают подчиняться, а хотят жить в собственном независимом юрте.

Этим планам не суждено было сбыться – ни крымские татары, ни украинские казаки не смогли во второй половине XVII в. вырваться за пределы поля притяжения своих сюзеренов – Османской империи и Московского царства либо Речи Посполитой соответственно – и обрести полноценную субъектность на международной арене. Тем не менее, они не прекращали этих попыток и в течение второй половины XVII в., и в начале XVIII в.

Отстранение от власти Ивана Выговского и переход принявшего гетманскую булаву младшего сына Богдана Хмельницкого на сторону Москвы сделали союз Крымского ханства и Гетманщины невозможным. Крым начинает собственную игру относительно казацкого государства, намереваясь взять его под свой протекторат. Поначалу крымский хан поддерживал Речь Посполитую, сыграв важную роль в блокировке московской армии воеводы Василия Борисовича Шереметьева под Чудновым (ныне Житомирская область) в сентябре 1660 г. и принуждении Юрия Хмельницкого к подписанию Чудновского соглашения, известного также как Слободищенский трактат, по названию села Слободищи, где происходили переговоры и были подписаны соответствующие документы. В общих чертах новый договор казаков с поляками очень напоминал условия Гадяцкого договора, за тем существенным отличием, что в его тексте нигде не упоминалось о третьем субъекте федеративной Речи Посполитой – Великом княжестве Русском. Украинское гетманское государство теряло свою субъектность, и вскоре соседи, прежде всего Московское царство и Речь Посполитая, начнут решать его судьбу без его участия, договариваясь о разделе казацких территорий за спиной казаков и избираемых ими гетманов. Впрочем, и само избрание все в большей степени начинает походить на назначение, напоминающее то, как османский султан назначал крымских ханов.

В октябре 1660 г. к польскому королю в Самбор прибыл из Крыма посланник, сообщивший о намерении крымского хана принять Украину под свое покровительство после того, как она окончательно избавится от московского присутствия. Наиболее последовательным проводником этой политики стал военный комендант Ор-Капы Карач-бей, один из преемников на этом важном посту знаменитого Тугай-бея. Именно Карач-бей настойчиво склонял Мехмеда IV Герая принять казаков под протекторат Крымского ханства. Среди казаков, которым были памятны совместные с татарами победы времен Хмельницкого над поляками и под Конотопом над московитами, также было немало сторонников украинско-крымского сближения. Казацкая старшина полуосознанно-полуинтуитивно улавливала реалии сложившейся ситуации и объективную взаимовыгоду союза двух относительно слабых государств в окружении сильных противников. Татарско-казацкий союз превращал двух второстепенных игроков в серьезную самостоятельную силу, лучшим доказательством чему были войны времен Хмельнитчины. И не удивительно, что уже зимой 1660 г. уманский полковник М. Ханенко в письме к волынскому каштеляну С. К. Беневскому отмечал, что «…немало казаков желает приязни татарской…»

Контуры казацко-татарского сближения, главным иницииатором которого выступал с крымской стороны Карач-бей, проступали в течение 1660 г. все более явственно. 14 января 1661 г. Юрий Хмельницкий в письме к Яну Казимиру писал, что Войско Запорожское установило с Крымским ханством «вечную приязнь», которую «никому не удастся разорвать». Одновременно происходило налаживание контактов гетмана с Оттоманской Портой. Важно отметить, что перспектива заключения нового крымско-украинского союза волновала поляков существенно сильнее, чем возможное сближение казацкой старшины с московитами. Современники отмечали, что татарско-казацкий союз гораздо опаснее московско-украинского, поскольку «имея войну казацко-татарскую, всегда ее дома вести вынуждены», а «потуга тех двоих неприятелей (Войска Запорожского и Крымского ханства) несоизмеримо большей будет, нежели московская. Прежде всего относительно татар следует учитывать, что у них не будет нехватки воинов. Никогда одними силами татары не воюют, но одних отпускают, других приводят».

Условием, препятствующим казацко-татарскому сближению, была, по мнению современников, война Речи Посполитой с Московским царством. Действительно, заключение мира поляков с московитами объективно подталкивало казаков и татар друг к другу. Поляки вели сложную дипломатическую игру, препятствовавшую заключению крымско-украинского союза, и добились в этом существенных успехов, последовательно дискредитируя казаков в глазах татарской знати как ненадежных союзников, всегда склонных к предательству. В итоге время было упущено и военный союз так и не был заключен.

Это было также и в интересах Московского царства, не желавшего взаимного усиления ни Крымского ханства, ни Войска Запорожского. Московиты вынашивали планы решения украинского казацкого вопроса, а отчасти и крымско-татарского без участия самих украинцев и крымских татар. Московский царь считал ниже своего достоинства договариваться со второстепенными, по его мнению, правителями, желая решать геополитические вопросы исключительно в круге «великих держав» региона того времени – Оттоманской Порты и Речи Посполитой. Приблизительно так, например, выглядит желание решать вопросы современных украинско-российских отношений переговорами не между Киевом и Москвой, а между Москвой, Вашингтоном и Брюсселем. Столица США в данном сравнении выглядит убедительным аналогом имперского Стамбула, а штаб-квартира Европейского Союза – Варшавы, погрязшей в хаосе шляхетской демократии избалованных правом вето магнатов.

Как бы то ни было, московская политика принесла свои плоды, и судьба Войска Запорожского была решена без участия гетмана заключением так называемого Андрусовского перемирия на 13,5 года между Московским царством и Речью Посполитой 30 января 1667 г. в селе Андрусово под Смоленском. Согласно его условиям, Украина была разделена по Днепру, Левобережная войшла в состав Московии, Правобережная осталась в составе Польши. Киев с прилегающими городками и селами на два года должен был оставаться в составе Московского царства, а затем перейти к Речи Посполитой, однако ряд существенных оговорок позволял не осуществить такую передачу никогда. Наконец, Запорожье должно было пребывать под властью обеих держав и помогать им в войнах. Фактически же запорожцы, конечно, в большей степени склонялись к поддержке единоверного православного московского царя и действовали в его интересах.

Попытки Крымского ханства сделать ставку на Степана Опару в 1664–1665 гг. и, позже, Петра Суховиенко (Суховия) в 1668–1669 гг. не принесли существенных успехов. Заключение Андрусовского перемирия совпало по времени с отстранением от власти Мехмеда IV Герая и возведением в ханское достоинство Адиля Герая (1666–1671 гг.), который был потомком побочной линии рода Гераев и потому не пользовался авторитетом среди крымской знати.

Внешняя политика это крымского хана, поглощенного решением внутренних проблем, в целом характеризовалась пассивностью, миролюбием и стремлением поддерживать мирные отношения с соседями. Уведомляя о восшествии на престол нового крымского хана, его визирь Ислям-ага писал в Москву, что «из-за пустяков много крови с обеих сторон пролито» и следует впредь воздержаться от необдуманных войн. В еще одном письме он пишет, что «сила, мощь, победа и удача в руках Всевышнего Бога; без Его попущения человек ничего не может; что, мол, коварство и обман во всех верах воспрещаются; что в царствование прежнего хана Мехмеда IV Герая из-за барабашей (имеются в виду украинские казаки) столько происходило смятений и сколько было пролито крови; и что, если угодно, мы, став между обоими государями, постараемся устранить между ними разладицу». Столь же миролюбиво вел себя Адиль Герай и по отношению к Польше.

Пожалуй, именно начиная с его правления, внешняя политика Крымского ханства по отношению к казацкой Украине окончательно теряет самостоятельность и входит в русло турецкой. Османы же, обеспокоенные московско-польским сближением после Андрусовского договора, решают перейти в наступление и овладеть Украиной. Это стратегическое решение совпало с поисками одним из казацких гетманов того времени, Петром Дорошенко, нового сюзника-протектора. В итоге переговоры завершились принятым 10–12 марта 1668 г. на казацкой раде в Корсуни решением «держать с турками дружбу». Так вырисовывались контуры нового варианта казацко-крымского союза, теперь уже опосредованного принятием турецкого покровительства. Крымцы должны были помогать Петру Дорошенко, как союзнику османского султана, бывшего сюзереном по отношению к Крымскому ханству.

Показательно, что именно самовольная политика в казацком вопросе, когда хан, не согласовав свои действия с Портой, поддержал Петра Суховиенко, бывшего соперником турецкого подопечного Петра Дорошенко, в итоге стоила Адилю Гераю ханства. Турецкий историк Рашид-эфенди писал: «Поелику бывшая когда-то в подданстве ляхского короля дружина под именем Сары-Камыш (то есть сары-камышские казаки), живя с соизволения и под сению падишаха, прибегла к покровительству его милостивого царственного престола, то стало необходимо, чтобы ей не было чинимо притеснения ни со стороны ляхов, ни татар. На просьбу состоявшего над нею князем гяура Дорошенко пожаловать ему литавры и значок под условием ходить на войну в румилийских пределах последовало высочайшее соизволение. Но спустя несколько времени крымский хан Аадиль Герай-хан, по каким-то своим злым соображениям, назначил другого князя над дружиною путкалы из их же рода по имени Ханенка, что породило среди них волнение. Ляхские гяуры тоже вмешались; бывшему под падишахским покровительством Дорошенку и подвластной ему казацкой дружине причинены были насилия и притеснения. Когда об этом донесено было блистательному Стремени, то бывший причиною этих смут Аадиль Герай-хан был отрешен и наказан, а польскому королю послана грамота, содержавшая в себе совет воздержаться от притеснения тех, кто находился под сению покровительства падишахова».

Вообще же крымские историки были крайне невысокого мнения о хане Адиле Герае. Например, Гюльбуни-ханан так заканчивал биографию этого крымского правителя: «Он был глупый, наивный, склонный к низостям и равнодушный к человеческим достоинствам, черный дурак. После него никто из его детей и внучат до наших дней не достиг никакого возвышения из ряда султанов крымских: довольствуясь одним лишь прозвищем Герай при именах своих, они иногда разве посредством брачных связей приобретали известность».

На фоне предыдущего правителя новый крымский хан Селим І Герай (1671–1678 гг.), напротив, дружно восхваляется и татарскими, и турецкими историками как проницательный правитель и хороший человек. Летом 1672 г., вскоре после назначения, Селим Герай предпринял в составе 300-тысячной турецкой армии и вместе с казаками Петра Дорошенко поход на Каменец-Подольский, принесший победу над поляками. По его итогам в заключенном 18 октября 1672 г. в Бучаче мирном договре возобновлялись обязательства польского короля по отношению к крымскому хану и татарам, которые были в силе при Исляме ІІІ Герае. Османской империи должна была быть выплачена значительная контрибуция в 80 тысяч талеров и ежегодно платиться дань в 22 тысячи злотых. Подолье при этом переходило к Турции, а Брацлавщина и Южная Киевщина признавались казацкими землями под управлением Петра Дорошенко.

Бучачский мирный договор, крайне тяжелый для Польши, был неоднозначно воспринят и украинцами, не желавшими жить под властью турок. Впрочем, в любом случае этот мир был недолговременным, и в 1674 г. военные действия с участием крымского хана продолжились. Их завершение относится к 1676 г., когда с поляками вновь был заключен Журавненский мир, в основных чертах подтверждавший Бучачский трактат.

Тем временем турецкая экспансия обеспокоила не только подвергнувшуюся непосредственному первичному удару Речь Посполитую, но и Московское царство. Границы двух держав, которые будут сходиться в войнах в течение следующих двух с половиной столетий, впервые напрямую соприкоснулись, и казацкие украинские земли стали первым театром боевых действий в последовавшей затем серии русско-турецких войн. Крымское ханство при этом верно выступало союзником Османской империи вплоть до своей гибели.

После отречения в 1676 г. от гетманской булавы Петра Дорошенко османское правительство провозгласило гетманом, «князем Сарматии и Украины, властителем Войска Запорожского» Юрия Хмельницкого (1677–1681 гг.). Надеясь воспользоваться громкой популярной фамилией его отца, в 1677 г. турки предприняли крупномасштабное наступление 120-тысячной армии на украинские земли. Планировалось захватить Чигирин и Киев, а затем покорить и всю Украину. Крымское ханство было втянуто в начавшуюся московско-турецкую войну на стороне османов, и крымские татары вновь несли все тяготы походной жизни, в особенности неприятной для них фактом сидения в окопах – турки с 3 августа по 4 сентября 1677 г. осаждали Чигирин, и татары, привыкшие в быстрым переходам и конным битвам, страдали от трехнедельного сидения на одном месте.

Турецкий историк Фундуклу, посвятивший этим событиям специальное сочинение, озаглавил его так: «Изложение того, как казацкий гетман Дорошенко, учинив мятеж против Двери Счастия и покорившись царю московскому, передал ему крепость Чигирин; как шайтан Ибрагим-паша, став главнокомандующим, отправился с крымским ханом Селимом Гераем, и воротились они, не завоевав той крепости, за что и были оба отставлены, вытребованы к Порогу, арестованы и сосланы, а приказ о назначении главнокомандующим был послан Абаз Кёр Хусейн-паше; как его величество падишах двинулся в поход против крепости Чигирина, а старший брат отставного хана, Мюрад Герай-султан, сделавшись ханом, был послан в Крым».

В ходе неудачной осады Чигирина, когда все приступы турецко-татарского войска успешно отражались, а осажденные совершали удачные вылазки, хан Селим Герай дал турецкому командующему такой совет: «Достоинство веры и державы, а также и честь правительства требуют вот чего. Войско исламское, находящееся в таборе и окопах, не может устоять против неверных неприятелей. Если еще два дня продлится осада города, то и победоносное воинство, и снаряды, и пушки – все погибнет, и мы, очевидно, оскандалимся. Самое благоразумное и самое лучшее будет, если мы выведем из окопов войско и вытащим пушки, да и пойдем себе прямо по спасительному пути отступления. Это будет самая благая мысль. А там, на расстоянии двух станций до крепости, коли в находящемся при нас войске исламском обнаружится рвение схватиться с гяурами, то и мы следом же за вами прибудем». Собравшиеся на совет турецкие и татарские военачальники признали совет хана справедливым и отступили. Явившийся после этого к султану Ибрагим-паша подвергся нападкам со стороны падишаха, накричавшего на пожилого полководца: «Пошел вон, старый пес! Не мог ты взять такой ничтожной крепостенки, как Чигирин, возвратился прогнанный; столько истратил на ветер казны! Что, у тебя войска что ли мало было? Или у тебя не было пушек и снарядов? Что было этому причиною?».

Ставший ханом Мюрад І Герай (1678–1683 гг.) продолжил войну и осаду Чигирина в составе теперь уже 200-тысячного турецко-татарского войска под командованием визиря Кара-Мустафы, однако взять эту «ничтожную крепостенку» было не так уж просто. Турки и татары выбились из сил, и в итоге Мюрад Герай и его сераскер Каплан Мустафа-паша вынуждены были донести османскому визирю о полном поражении и невозможности продолжать военные действия. Верховный турецкий чиновник, паче чаяния, не корил их, заявив: «Что ж, воля Божия, коли так вышло: брать и давать принадлежит Богу; я это знаю. С вашей стороны нет оплошности. Будем уповать еще на некоторую милость и благосердие Божие. Вы не падайте духом». А на собранном по этому поводу совете полководцев пришли к следующему выводу: «И победоносное войско погибнет, и пушки все из рук уйдут; честь державы вплоть до самого воскресения мертвых будет потеряна, а мы подвергнемся за это проклятию!» Лишь ценой колоссальных потерь турецко-татарского войска Чигирин был захвачен, причем осажденные, вырываясь из окружения, подорвали пороховые погреба, превратив город в руины.

По итогам двух кровавых Чигиринских походов, в которых существенную роль сыграло татарское войско, в 1681 г. в Бахчисарае был заключен двадцатилетний мирный договор между Московским царством, с одной стороны, и Оттоманской Портой и Крымским ханством – с другой. Султан турецкий и хан крымский обязывались не помогать врагам Московии и быть «его царского величества другу – другом, а недругу – недругом». Условной границей между государствами считался Днепр, турки и татары признавали власть московского государя над Левобережной Украиной и Киевом. При этом Южная Киевщина, Брацлавщина и Подолье оставались под властью Турции, а крымские татары получали право кочевать в южных степях Украины.

Следует отметить, что хан Мюрад Герай выступил на переговорах в качестве принимающей стороны и, до некоторой степени, посредника между сторонами. Во время переговоров с московскими послами стольником Василием Тяпкиным и дьяком Никитой Зотовым в конце 1680 – начале 1681 г. крымский хан приложил все усилия к замирению и установлению добрососедских отношений, перекладывая ответственность за все неурядицы между государствами на зловредных казаков. Это же, по сути, делала и Москва, и в договоре было особенно оговорено, что обе стороны обязуются «в них не вступатца и под державу свою не перезывать». Для Крыма это было важным условием, ведь именно из-за запорожских казаков татары все время ввязывались в войны то с Польшей, то с Россией. Московская сторона обещала за это «дать любительных поминков, против старых росписей, за прошлые три года и впредь на двадцать лет давать погодно, по старым росписям». Что касается османского султана, то Мюрад Герай всячески заверял московских посланников, что «вся полная мочь от Салтанова Величества вручена ему, хану», и он будет выступать главным посредником для налаживания мирного диалога между Москвой и Стамбулом, чтобы между ними «мир учинить, а самому быть другом московского царя, а недругу его недругом».

Казалось бы, позиция Крымского ханства в Бахчисарайском мирном договоре 1681 г. выглядит существенно привлекательнее игнорирования Польшей и Россией Украинской гетманской державы при заключении Андрусовского мира 1667 г. Однако важным признаком провинциализации и утраты субъектности Крымского ханства стало то, что именно при хане Мюраде Герае московский царь перестал отправлять своих посланников к турецкому султану через Крым, как это всенепременно делалось до этого. Отныне Москва стала направлять послов напрямую через казацкую Украину и молдавские Бендеры. Поводом к этому стало оскорбление, нанесенное татарами одному из московских посланников за какой-то его проступок. Крымские историки сообщают: русского посла посадили на деревянную кобылу, привязали ему к ногам вместо стремян камни и в таком виде возили по базарам. Более обстоятельную информацию содержат московские источники, в которых сообщается, что надругательство было учинено над царским посланником Таракановым со стороны нурэддина Сеадета Герая, который, желая получить подарки, приказал схватить посла и угрожать ему на конюшне пытками.

Сам же хан Мюрад Герай характеризуется в русских источниках в высшей степени позитивно. Так, в то время, когда чиновники татарские, согласно сообщениям послов Тяпкина и Зотова, иногда говорили с послами «зело запалчиво, острыми и гордыми словами, которые трудно и писанию предать», «с сердцем и с шумом», сам хан «слушал прилежно и милостиво», а «выслушав говорил тихо и милостиво усмехаючись». Мюрад Герай даже «желаючи… с Великим Государем (московским) дружбы и любви, изволил оставить древние обычаи палаты своей» и не приказывал над послами «безчестного принуждения чинить», насильно заставляя их бить земной поклон хану. В. Тяпкин и Н. Зотов кланялись хану «по воле своей». Когда же хан присягал с целованием Корана и передавал грамоту не лично в руки послам, а через одного из своих чиновников, то даже просил их не обижаться, поскольку «самому его ханову величеству из своих рук для страху морового поветрия отдать не годится, а не для какие гордости и нелюбви». Как бы то ни было, такая благожелательная политика хана приносила свои позитивные плоды в виде богатых поминок от московского царя, и не исключено, что именно с этой целью он и любезничал с послами, чтобы те составили и сообщили царю блогоприятное мнение о нем. Когда же послы просили, чтобы Мюрад Герай поклялся в дружбе московскому царю и от имени будущих ханов крымских, то татарский правитель мудро заметил: «Почему де нам, по смерти своей, правду в сердцех их и крепости веры в душах их ведать; о том де вам и говорить сором. И выговоря, рассмеялся и молвил: на сем де свете мало того обретается, где бы государские наследники содержали правду предков своих».

Столь же благожелательно отзывались эти послы и о нурэддине Сеадете Герае: «Нурадын Саадет-Гирей-салтан молод, лет в 30, лицом добр, одним глазом крив, ростом повысок; разумен и в разговорах ласков». И потому не исключено, что либо Тараканов оговорил нурэддина, либо сам виноват был в том, что с ним произошло. По крайней мере, источники содержат жалобу на то, что он обманывал татар во время выкупа пленных. Бегадыр-ага, визирь Селим Герай-хана, даже сообщал об этом князю В. В. Голицину, завершая письмо словами: «Делать несправедливости, не отдавая взятых в долг денег, – это неподходящее дружбе и братству дело!».

Показное дружелюбие с целью получения богатых поминок на некоторое время скрадывало факт провинциализации внешней политики Крымского ханства и утраты им своего прежнего значения в регионе. Однако оно не могло отменить главного – судьба как украинских казаков, так и крымских татар отныне окончательно вершилась не в стертом с лица земли Чигирине или провинциально-пограничном Киеве и не в утопавшем в гаремной неге Бахчисарае. Судьба Крымского ханства и Украинского гетманского государства отныне была в руках Стамбула, Москвы и Варшавы.

Для крымского хана это проявилось в очень скором после заключения Бахчисарайского мирного договора низложении. Историк Мехмед Герай пишет об отставке Мюрада І Герая после поражения турецко-татарской армии под Веной, отмечая, что татарская знать не желала смены хана и всячески заверяла его в своей преданности: «Когда весть о его отрешении пришла в татарский военный стан, то все султаны и прочие крымские карачи – ширинские, мансурские, седжеутские мурзы и беи собрались в одно место и на совете решили, что они довольны и предовольны своим ханом и положительно не знают уважительной причины к его отставке. Затем все пошли к хану и клятвенно заявили ему, сказав: “Мы довольны тобою; мы не желаем твоей отставки; впредь мы не примем другого хана!” Он же отвечал на это: “Да, так вы говорите; но только крымский люд до сего времени не славился твердостью в своих клятвах и договорах. Пустые только речи, а стойкости и твердости нет. Вы разумно сделаете, предоставивши нас нашей собственной участи”. Тогда они стали пуще прежнего клясться. Затем начали связывать мосты на Дунае, чтобы переправляться; поднялся страшный гомон, а ночью все разбежались». Столь высокую популярность хана в народе историк объясняет тем, что при нем «московский краль, проклятник, три года платил трехгодичную казну, а потом уже давал только годичную. Крымские татары так были благоденственны и благоустроенны в его время, что полтора ока хлеба продавали по одному акчэ, а пеструю брюшчатую шубу по пяти бешлыков».

Впрочем, то, что нравилось самим татарам, могло не устраивать Высокую Порту, гнев которой могла накликать излишняя самостоятельность хана на внешнеполитической арене и самодеятельность в делах внутреннего управления ханством. В частности, Мюрад І Герай стремился всячески ограничить возможности вмешательства турецкого султана во внутренние дела Крымского ханства и выступал за возрождение древнего чингизидского права торэ в противовес исламскому шариату. Однако отныне судьба Крымского ханства вершилась в Стамбуле, а не в Бахчисарае, и султан не преминул показать, кто в доме хозяин.

Были конечно же и попытки вырваться из порочного круга зависимости, предпринимавшиеся как татарами, так и украинцами. Самостоятельная внешняя политика Ивана Мазепы, стремившегося сменить покровителя с российского царя на шведского короля, стала, пожалуй, наиболее яркой из них. Долгое время не оставляли надежды оторвать казацкую Украину от Московии и крымские ханы. Договор 1692 г. старшего канцеляриста Генеральной войсковой канцелярии Гетманщины Петра Иваненко (Петрика) с Крымским ханством и предоставление Войску Запорожскому протекции в 1709–1734 гг. ярко свидетельствуют об этих устремлениях крымских правителей. Впрочем, как и в случае с попыткой Ивана Мазепы, они не смогли получить реального воплощения в жизнь и остались на бумаге.

Так, заключенный с Крымским ханством 26 мая 1692 г. в Кизи-Кермене Петром Иваненко от имени «свободной державы» «Княжества удельного Киевского, Черниговского и всего войска Запорожского городового и народа малороссийского» договор предусматривал военную помощь Крыма в освобождении и защите Украины «от поляков и от Москвы и от всех неприятелей». Так же должна была действовать и Украина относительно Крыма. При этом хан не имел права вмешиваться во внутренние дела казацкого государства: «Княжеству Малороссийскому и всему Войску Запорожскому, как даст Господь Бог вольную державу, чтобы права себе природные и порядок, который понравится, избрать свободно». Впрочем, этот интересный документ так и остался сугубо бумажным памятником.

Своеобразной эпитафией, памятником украинско-крымскотатарской дружбе-вражде бурного XVII в. звучит третья статья еще одного знаменитого, но никогда не воплощенного в жизнь юридического документа эпохи – «Пактов и конституций прав и вольностей Войска Запорожского» 1710 г. авторства Пылыпа Орлыка: «Поскольку нам всегда нужна соседская дружба Крымского государства, у которого не раз просило помощи Запорожское Войско для своей обороны, поэтому, сколько под сие время будет возможно, имеет светлейший гетман со светлым ханом, его милостью, крымским заботиться через послов о восстановлении давнего с Крымским государством братства, военной колегации (сотрудничества) и подтверждение постоянной дружбы, на которую оглядываясь, близлежащие государства не осмеливались бы желать порабощения себе Украины и ее к чему-либо принуждения. А после окончания войны, когда Господь Бог поспособствует, при желаемом и удовлетворительном для нас мире, новоизбранному гетману осесть в своей резиденции, а спустя крепко и неусыпно придерживаться того. Он обязан должностью своего правительства, чтобы ни в чем дружбы и побратимства с Крымским государством не нарушали своевольные легкомысленные люди с нашей стороны, которые привыкли разрывать и разрушать не только соседское согласие и дружбу, но и мирные союзы».

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

 

ФИЗИКА

 

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.