logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Михаил, покинутый Ольгердом, заключил мир с Дмитрием, но лишь для того, чтобы поехать в Орду. Поездка состоялась в январе 1371 г. Судя по тому, чего он достиг, Мамай его принял хорошо. А Мамай в то время правил Ордой через своего ставленника – хана Мухаммеда Булака. Михаил получил не только ярлык на великое княжество, но и предложение помочь войском против «мятежного» Дмитрия – таков был Дмитрий в глазах Мамая, по крайней мере официально. Михаил отказался от войска, но взял с собой посла Сары-ходжу. Благосклонность Мамая и нового хана стоили Михаилу немалых богатств, так как помимо того, что он привез в Сарай, ему выставили долг в десять тысяч гривен – огромная сумма по тем временам, и в качестве залога он обязался прислать Мамаю своего сына Ивана.

У Москвы всегда были свои агенты в Орде, и от этих людей Дмитрий знал о сложившейся ситуации еще раньше, чем Михаил поворотился в сторону дома. В каждый город были посланы люди, чтобы взять со всех клятву в том, что они не примут Михаила и не позволят ему быть князем Владимирским. Все люди были на стороне Дмитрия, и он вместе со своим двоюродным братом во главе большого войска немедленно отправились на Переяславль.

Когда Михаил вернулся и объявил о своем назначении, жители Владимира не приняли его. Они послали ему весть, что не верят наличию у него ярлыка на княжение, и он был вынужден ретироваться. Монгольский друг Михаила – Сары-ходжа вызвал Дмитрия во Владимир, чтобы выслушать, как будут зачитывать жалованную грамоту хана. «Я не поеду на оглашение грамоты, – ответил Дмитрий. – Я никому не позволю войти во Владимир, а тебе, о, посол, путь открыт». Но бояре, которые привезли этот ответ князя, должны были вручить Сары-ходже подарки и с глазу на глаз пригласить его осчастливить Москву своим присутствием.

Сары-ходжа, получивший богатые дары от князя Михаила, заколебался. Он выразил свое великое почтение тверскому князю и повел того к реке Мологе, где и вручил ему жалованную грамоту хана. Он длинно говорил о своей неизменной преданности, а затем простился с князем. После этого Сары-ходжа поехал прямиком в Москву, где его одарили богаче, чем он мог вообразить. Он восхищался красотой и совершенством города и хвалил Дмитрия за обходительность и доброту, однако посетовал, что великий князь не посетил любящего его хана, хороший прием которого посол гарантировал. Прощаясь, он повторил, что никогда не забудет Дмитрия, а когда приедет в Орду – расскажет о его сердечности.

Дмитрию действительно пора было поостеречься от разрыва с монголами. Не раз уже приходили резкие напоминания от Мамая, который даже угрожал войной. Михаил, вооруженный жалованной грамотой хана, занимал один регион за другим, оставляя своих людей во всех спорных местах. Новгородцы сообщили Михаилу, что если он действительно назначен вместо Дмитрия, то они готовы целовать ему крест.

Дмитрий держал совет с митрополитом и своими боярами, «следует ли ему воевать с Ордой или прибегнуть к словам». Но, как бы мучительно ни было последнее, советники побоялись советовать князю сопротивляться, поэтому Дмитрий решил поехать к хану и по возможности договориться с ним. Когда было оглашено это решение, в Москве все упали духом. Все боялись дурного исхода, и Дмитрий перед отъездом написал завещание. Митрополит поехал с ним до реки Оки и благословил его при расставании. Вскоре после отъезда великого князя приехали послы от Ольгерда заключать мир с Москвой. Князь Владимир и боярский совет во главе с митрополитом заключили мир с Литвой. Затем последовала помолвка дочери Ольгерда Елены с двоюродным братом Дмитрия Владимиром. Через несколько месяцев состоялась церемония бракосочетания. Из Орды пришли такие благоприятные вести, что никто дурного слова не сказал про Сары-ходжу в Москве. В Сарае обрадовались приезду Дмитрия. Его дед Иван Калита был другом хана Узбека. Дмитрий был племянником Симеона Гордого – сыном брата Симеона Ивана Кроткого. Все эти князья были верными друзьями Орды и всегда повиновались ей. Дмитрию оказали большие почести. Подарки, которые он привез Мамаю, хану, его женам и магнатам, были такие, каких там давно не видывали. Другие князья не могли привозить такие богатые подарки в то время. Когда Дмитрий узнал, что Иван – сын Михаила Тверского – находится в Орде в качестве гаранта получения ею десяти тысяч гривен, он предложил немедленно заплатить деньги, и монголы ему ответили, что он может забирать юношу и держать его у себя до тех пор, пока его отец не выплатит всю сумму. Мамай и Дмитрий встретились лицом к лицу, и каждый сделал свои выводы. Они изучили податные списки, и эта работа, хоть она и была скучной, наконец закончилась к удовлетворению обоих. Великому князю была вручена жалованная грамота, и он возвратился домой. Вместе с ним поехали видные послы, которые сопровождали Ивана – сына Михаила Тверского – и доставили его в Москву как залог долга его отца.

Позже Дмитрий узнал, что он уехал из Орды не раньше, чем Михаилу Тверскому монголами было отправлено письмо такого содержания: «Мы дали тебе великое княжество и предложили войско, чтобы ты сел князем. Ты отказался и от нашей власти, и от наших воинов, решив справиться своими силами. Больше не проси у нас помощи и сиди там при поддержке того, кого захочешь».

Так что Дмитрий возвратился в Москву с хорошими результатами и с почетом, укрепив свое положение и во всех вопросах посрамив своих врагов. Он немедленно начал восстанавливать целостность московских владений, разрушенную в его отсутствие Михаилом, который занял несколько приграничных городов Московского княжества, а другие города разграбил. После своего воцарения в Новгороде Михаил заменил людей Дмитрия своими собственными людьми, и Новгород дал ему письменную клятву. Когда Дмитрий приехал из Орды с новой жалованной грамотой и с почетом, Новгород немедленно порвал с Михаилом и присоединился к Москве.

На следующий, 1372 год война стала уже более вероятна, особенно потому, что на стороне Михаила была Рязань. Было ясно, что Тверь и Рязань заключили против Москвы союз, более беспощадный, чем когда-либо, а также против Новгорода, который теперь помогал Москве. Ольгерд, выдавший свою дочь замуж за двоюродного брата Дмитрия – Владимира, какое-то время воздерживался от военных действий. Но даже с самого начала эта его сдержанность была похожа на насмешку, потому что он отправил к Михаилу несколько князей с подкреплением: князя города Полоцка Андрея Друцкого, одного из своих сыновей, своего брата Кейстута и его сына Витовта, которые привели с собой много литовцев и поляков. Москве снова пришлось вступить в схватку не столько с Тверью, сколько с Ольгердом.

Война с Рязанью закончилась в одном сокрушительном сражении. Дерзкий Олег Рязанский проявлял враждебность к Москве во время правления отца Дмитрия и претендовал если не на все земли, присоединенные к Коломне, то по крайней мере на те, которые включали Лопасню. Когда Ольгерд вторгся в московские земли во второй раз, рязанские войска помогли Дмитрию. Однако тогда ими командовал князь Пронска, а эти князья сами оборонялись от рязанского князя из-за своей дружбы с Москвой. Теперь Олег потребовал себе Лопасню в качестве цены за свою помощь в борьбе с Ольгердом, что вызвало разрыв между ним и Дмитрием. Дмитрий ответил, что войска Олега не защищали Москву, а лишь стояли на границе своих собственных земель, что Ольгерд сжег и разрушил Москву. Но чтобы Олег не мог пожаловаться хану, Дмитрий сказал, что обсудит с ним вопрос о границах. Олег захотел чего-то более реального, чем обещания, и захватил Лопасню крепкой рукой и удерживал ее – оккупировал регион, который ему был нужен.

 

 

Ненависть между людьми, подвластными Дмитрию и Олегу, уходила корнями во времена Всеволода Большое Гнездо, когда Москва была не чем иным, как деревней Кучково, а рязанцы ворвались через Лопасню и жестоко разграбили ее. Но Москва сильно разрослась с тех времен. Она стала главным городом, называла своего правителя великим князем всея Руси, а ее жители считали рязанцев «опасными, самонадеянными, грубыми недоумками».

У Дмитрия был воевода-ветеран – человек, обладавший редкими способностями и долгой практикой, полководец, испытанный во многих войнах, прекрасно знавший все военные хитрости и значение каждого шага, сделанного врагом. Кроме того, он был главным доверенным лицом Дмитрия, его зятем – мужем его сестры Анны. Люди обычно называли его князем Волынским, прибавляя прозвище Боброк. Этот Боброк-Волынский и должен был теперь усмирить Олега Рязанского.

Олег, собрав войско, выступил на Москву. Сражение было жестоким – одним из самых знаменитых сражений той эпохи. Название поля – Скорнищево, – на котором оно происходило, стало широко известным. Олег бился упорно, но, несмотря на его бесстрашие и храбрость, ему пришлось бежать с несколькими спутниками. Боброк взял Рязань и посадил в ней Владимира Пронского.

Теперь Михаил Тверской начал тревожить нападениями московские владения. На Пасхальной неделе его союзники неожиданно напали на Переяславль, разграбили его и сожгли, не оставив после себя ничего, кроме крепости. Затем они захватили все соседние поселения. Кейстут нанес этот удар так внезапно, что захватил врасплох людей, работавших на полях, и людей, шедших по дороге на рынок или еще куда-то, но он не смог взять крепость. Тверской князь, напавший на Дмитров, разграбил его и увел множество людей. Затем союзники сожгли Кашин и разрушили его. Кашинский князь поспешил в Москву. Союзники разошлись по домам, но тверской князь, дойдя до Торжка, захватил город и оставил в нем своих чиновников. Теперь пришла весть о том, что приближается Ольгерд, и было объявлено место, где Дмитрий должен сразиться с ним.

Тем временем Дмитрий послал людей в Торжок, и из Новгорода прибыли бояре и другой люд. Они выдворили тверских чиновников, а тех, кто не успел скрыться, взяли в плен. Они остановили тверских купцов и захватили их товары. Весть о том, что Торжок перешел к Дмитрию и на его стороне Новгород, разгневала Михаила. Он со всем своим войском поспешил в Торжок – в этот «довесок к Твери», как он его называл. «Выдайте тех, кто захватил моих людей и ограбил их. Верните моих помощников. Больше я ничего не прошу» – таково было требование Михаила, и он ждал с зари до полудня.

В то время в Торжке находились новгородцы – прославленные воины; и среди них был Александр Абакумович, известный своими грабежами кораблей на Волге и в других местах, но особенно прославившийся подвигом, который казался чудом, выходившим за рамки возможностей человека, – смелым и отчаянным путешествием по реке Оби через всю Сибирь. С ним были другие смельчаки и «новгородские сухопутные пираты». Эти люди ни за что не сдались бы тверскому князю. Они подняли крик, призывая к сопротивлению, и, собрав свое войско, выступили против него.

Абакумович пал в самом начале сражения, которое было беспощадным. Михаил вышел в нем победителем. Некоторые бежали с поля боя, чтобы спастись, другие поспешили назад, в цитадель. Воины Михаила подожгли город с наветренной стороны. В тот день ветер был очень сильный, и пламя пожрало все. Разрушение было полным. Некоторые люди, пытавшиеся спасти свое имущество, сгорели в своих домах или дворах; другие укрылись в церкви Христа Спасителя и задохнулись от дыма или выбегали из огня и города и были схвачены врагом; еще больше людей утонули в реке во время бегства. Воины Михаила неистовствовали. Они срывали одежды с женщин и девушек, и некоторые из них от стыда утопились. Они срывали одежды с монахов и монахинь и делали то, что не пришло бы в голову делать язычникам. Торжок еще ни разу так сильно не страдал даже от монголов.

Неожиданное выступление московского войска и союзников Москвы в сторону Калуги оповестило всех о том, что идет Ольгерд. На этот раз были приняты все меры к тому, чтобы помешать его приближению к столице. Менее чем через две недели после разрушения Торжка тверской князь был в Любутске, куда торопился Ольгерд и где чуть позже соединились два войска. Олегу Рязанскому тоже было дано указание идти туда. В это же место шло и московское войско.

Двенадцатого июня произошло страшное сражение, и Ольгерд впервые был сильно разбит в этих землях. Он отступил – или, скорее, бежал, – но Дмитрий преследовал его по пятам. Ольгерд остановился в местечке, изрезанном оврагами, и укрепил свои позиции на высотах, хорошо защищенных крутыми скалистыми обрывами. Дмитрий остановился прямо напротив и окопался там. Два войска стояли лицом к лицу и оставались в таком положении много дней, следя друг за другом. Между ними пролегал лишь заросший лесом овраг с крутыми склонами.

Ольгерд, который планировал захватить противника врасплох, попал в ловушку и вынужден был наконец попросить у Дмитрия мира. Нам неизвестны все условия того мира, но сохранилось достаточно сведений, чтобы мы получили представление о преимуществе, полученном Москвой. Ольгерд был на грани гибели – и не только потому, что все же принял условия предложенного мира. С этим мирным договором прекратились военные действия с Тверью и Литвой, насколько он мог положить им конец. Литва и Тверь обязались не вторгаться в московские земли в будущем, а Ольгерд не должен был вставать на сторону своего шурина. Все земли, захваченные Михаилом, должны были быть возвращены, равно как и все имущество – своим владельцам. Тверские чиновники должны были быть отозваны, а если нет – то у Дмитрия было право их выгнать. Мир с Тверью был заключен вместе с особым договором, по которому сын Михаила Иван, находившийся в то время в Москве, должен был быть освобожден, когда его отец заплатит свой долг, который взял на себя Дмитрий.

Но едва Москва своей победой на западе над Ольгердом отвратила от себя всякую опасность с этой стороны, как ей стали угрожать монголы. Мамай, разгневанный растущими успехами Дмитрия, гневался еще больше, желая проявления почтения к монголам с его стороны. Не только все князья «нижних земель», даже тверские и рязанские, были в подчинении у Москвы настолько, что Дмитрий казался более значимым, чем хан, и его приказам повиновались с большей точностью, но, видимо, и Дмитрий последнее время не платил монголам дань. Во всяком случае, в договорах того времени с князьями добавлялся такой пункт: «Независимо от того, мир у нас с монголами или война, вопрос о том, платить Орде дань или не платить, мы должны решать вместе».

Когда Мамай начал войну с великим князем, в качестве главной причины он выдвинул якобы невыплату им дани. Чтобы предотвратить вторжение, Дмитрий дал обязательство не прекращать оговоренные выплаты. Тогда Мамай потребовал больше, чем договаривались. К тому же князья рязанские и нижегородские и другие подчиненные Москве князья грубо обращались и даже оскорбляли монголов, а научившись оскорблять, они пошли дальше – напали на ханских воинов. Чтобы призвать к повиновению главного союзника Дмитрия, его тесть – мурза Сарайко был послан ханом из Сарая в Нижний Новгород. Но нижегородский князь, который, несомненно, предварительно посоветовался с Дмитрием, не испугался посла. Увидев, что с Сарайко прибыла свита из тысячи человек, нижегородский князь разместил этих монголов в разных местах, чтобы будто бы оказать честь. Сарайко хоть и жил в роскоши, на самом деле – в заточении.

У великого князя были доброжелатели в Сарае, и он платил им щедро. Они жили там под различными личинами, но всегда добывали для Москвы информацию. От них была получена весть, что Мамай, давно уже угрожавший Москве, решил наконец выполнить свои обещания. Но Москва была готова, и войска, посланные Мамаем наказать город, просто разграбили Рязань, что по тем временам не принесло ущерба Москве.

Все лето 1373 г. Дмитрий держал свои главные силы на берегу реки Оки, а повсеместно расставленные полки ждали монголов. Монголы, со своей стороны, тоже имели друзей в Москве и шпионов повсюду. Они получили известие, что Москва ждет незваных гостей, и поэтому они не переправлялись через Оку.

Если 1373 г. – год после заключения мира с Тверью – прошел спокойно для Москвы, то только потому, что сильное войско стояло «на краю» и не пускало монголов из рязанских земель. В семье великого князя царило полное согласие. Преданность его двоюродного брата Владимира, видимо, отразилась на боярах и чиновниках. Большая часть бояр служила еще Ивану Калите. Молодые люди следовали за стариками, и семейные династии продолжались. Например, потомок Протасия – известного боярина во времена Ивана Калиты – был московским полководцем у Дмитрия, а его брат Тимофей был известным воеводой и советником. Сам тысяцкий Василий Вельяминов, умерший в 1374 г., оставил трех сыновей, таких же верных, каким был он сам, за исключением одного, который был, как гласит русская пословица, «в семье не без урода». Один из сыновей Вельяминова женился на сестре жены Дмитрия, а другой сын – Полиевкт – тоже был связан с княжеским родом. Один из сыновей Дмитрия женился на дочери Полиевкта.

Иван Квашня – еще один ближний боярин Дмитрия, правивший в Заволжье, был сыном Родиона Несторовича, известного при Калите. Федор Свибл был правнуком Акин-фа – московского боярина, убитого на службе в Твери после того, как он оставил службу в Москве. Еще один Федор по фамилии Кошка был сыном известного Андрея Кобылы, а точнее, Камбилы (этот Андрей Камбила был предком правителей России Романовых). У Дмитрия было и много верных слуг и друзей, которые прибыли в Москву в годы его собственного правления. Первым среди этих недавних друзей был Дмитрий, князь Волынский по прозвищу Боброк, который женился на сестре великого князя Анне. Все с поразительным рвением служили Дмитрию; появился лишь один бунтарь – сын Василия Вельяминова, оставившего троих сыновей – Микулу, Полиевкта и третьего сына по имени Иван.

Когда тысяцкий умер, Дмитрий не назначил ни одного из его сыновей на освободившееся место. Это обидело Ивана, который рассчитывал получить отцовскую должность. Разочарованный, он принялся плести интриги или, точнее, строить заговор. Ни среди бояр, ни среди народа он не нашел себе сообщников. Его сторонником стал торговец шелком и восточными товарами некий Некомат. Был ли он московским жителем или приехал из Новгорода, каковы были его привычки, никто не мог с уверенностью сказать. «Иван и Некомат начали сочинять разную ложь, чтобы погубить людей» – вот что о них пишет летописец. Они поехали в Тверь и подбили Михаила снова поехать за жалованной грамотой к хану. Они уверили тверского князя, что множество людей в Москве восстанут, чтобы помочь ему. «У нас есть приверженцы повсюду», – сказали они. Они убедили Михаила, что успех в Орде ему обеспечен, без всякого сомнения. Оказалось, что Некомат хорошо знает Орду, монголов и все их дела. Конечно, Мамай поддерживал Михаила не из-за того, что эти люди могли сделать или сказать. Но эти двое стали действовать в Орде в пользу тверского князя, потому что Мамай гневался на Дмитрия. И они добились успеха.

Михаил не только был снова назначен великим князем. Мамай также взял на себя обязательство послать войско. На этот раз Михаил очень просил монгольских воинов. Посол Атчи-ходжа привез ханский ярлык, но не привел воинов. Тогда Михаил обратился за помощью к Ольгерду и, пока ждал войск из Орды и Литвы, нарушил мирный договор с Москвой. Он отправил послов отозвать клятву, данную Дмитрию.

Великий князь не медлил с ответом, созвал своих союзников и повелел им всем поторопиться. Собрав войско, он пошел к Волоку, куда спешили его подчиненные и союзники. Они быстро собрались и объединились в грозное войско. Их гнев на Михаила был безграничен. «Сколько раз он приводил против нас Ольгерда! Сколько вреда он причинил и как часто это делал! Теперь же он на стороне хана и помогает ему. Если мы позволим Михаилу пойти дальше, то монголы уничтожат нас». И из Волока они пошли прямо на Тверь. Михаил заперся в городе и в ожидании осады быстро укрепил его. Стремясь добраться до Твери, осаждающие построили два моста через Волгу. Новгородцы, помня недавнюю обиду от Михаила и то, как был разрушен Торжок, поспешили на помощь к Дмитрию. Тверичи сражались с отчаянной храбростью, тушили пожары и заделывали бреши. Пока шла осада, Старица, Зубцов и другие города отошли Москве, которая вместе со своими союзниками захватывала все населенные пункты на своем пути и брала пленных. Это войско уничтожало или подчиняло себе все.

Каким бы сильным ни было сопротивление Михаила, он был побежден. Он не мог надеяться ни на помощь монголов, ни на помощь от Ольгерда. Литовцы все же пришли, но, когда подошли ближе, заколебались, а затем повернули и ушли домой. Из Орды вообще не было никаких вестей. В Твери начался сильный голод. Михаил, проигравший по всем пунктам, был вынужден делегировать епископа Тверского и самых почтенных бояр, чтобы просить у великого князя мира.

Дмитрий дал ему мир суровый, но справедливый. Он навсегда лишил Михаила права соперничать с Москвой и подчинил его московской власти. Он позволил ему именоваться и быть в определенных границах великим князем тверских земель; но было установлено, что город Кашин должен стать независимым от Михаила. Каждое положение договора имело строгую формулировку, и в случае спора Дмитрий согласился, чтобы Олег Рязанский выступал в роли третейского судьи. Никто не мог представить себе, чтобы Олег был расположен к Москве. В дальнейшем Михаил не должен был добиваться Москвы, или великого княжества, или Новгорода для себя, или своих детей, или какого-либо члена своей семьи и не должен был принимать великокняжеский титул Владимирский от монголов.

Дмитрий не должен был захватывать Тверь ни при каких обстоятельствах. Заслуживает внимания следующая статья договора: «Жить ли нам с Ордой мирно или платить ли ей дань – это будет решаться на совместном совете. Если монголы нападут на какого-либо князя, мы все должны оказывать им сопротивление. Если великий князь Московский пойдет войной на Орду, тверской князь должен идти с ним».

Михаил отрекся от всякого союза с Ольгердом, его братьями и его семьей. В дальнейшем он обязался воевать с Литвой, если она нападет на Москву или какого-либо союзника Москвы. Бояре и свободные люди могли переходить от одного князя к другому; в этом отношении права считались равными с обеих сторон; однако два человека были исключены из договора – Иван и Некомат; их имущество было конфисковано, а сами они – объявлены изменниками.

Так в 1375 г. закончилась кровопролитная война между Тверью и Москвой, и какое-то время было спокойно. Но даже теперь Михаил в глубине души не сдался; он все еще надеялся одержать победу над Дмитрием. Он не отказался и от своего союза с Ольгердом. Напротив, упорно старался его укрепить. В том же году его сын Иван, недавно бывший заложником в Орде за долг Михаила, женился на племяннице Ольгерда – дочери Кейстута. Литва начала войну со Смоленском из-за его сотрудничества с Москвой. Войска Ольгерда жгли, грабили и уводили людей в плен. «Зачем вы помогали разрушать Тверь?» – спрашивали они, глумясь над своими жертвами. Однако дружба с Литвой приносила меньше плодов, чем рассчитывал Михаил.

Через год и шесть месяцев – в 1377 г. умер Ольгерд, и начались серьезные и продолжительные смуты. Ягайло убил своего дядю Кейстута и женился на Ядвиге Польской, вызвав тем самым новые и очень большие осложнения.

Как только буря на западе улеглась, на Москву стала надвигаться другая – с востока.

Монголы напали на Нижний Новгород и нещадно разграбили его, нанеся удар по великому князю через его союзников, главным из которых был его тесть. «А зачем вы помогали Москве и пошли войной на Тверь?» – спрашивали они, когда грабили Нижний. А на еще более южных землях они заявляли: «Мы делаем это, потому что вы воевали против тверского князя».

Теперь нижегородцы поднялись, чтобы отомстить; они убили посла Сарайко и тысячу сопровождавших его монголов. Это произошло в то время, когда Дмитрий Нижегородский отсутствовал, а недолгое время правил его сын. Боясь нападения монголов на свой город, старый князь приказал держать людей Сарайко отдельно от него. Когда сын князя Василий повиновался этому приказу, Сарайко встревожился и укрылся в епископском дворце с несколькими слугами. Это бегство показалось некоторым нападением, и они поднялись, чтобы защитить епископа. Защищаясь, монголы пускали стрелы, одна из которых, не ранив епископа, застряла в его мантии. Это разъярило толпу, и люди ринулись, чтобы очистить дворец от монголов. Началась драка, которая продолжалась до тех пор, пока не погиб Сарайко со всеми своими слугами. «Язычник рассчитывал, – сказали люди, – делать то, что хотел, но он со всеми своими людьми погиб». После этого в декабре 1375 г. и январе 1376 г. все земли Нижнего Новгорода на всем протяжении к востоку от реки Суры и к югу от реки Пьяны были преданы огню и мечу безо всякой жалости.

Дмитрий Московский поехал за Оку с войском для защиты земель от монголов, которые, как ему доносили, приближались. Защищая земли своего тестя, великий князь счел необходимым внушить всем в регионах за Сурой великий страх перед русскими. Он послал сильные отряды под командованием Боброка-Волынского, Ивана и Василия – двух сыновей нижегородского князя. Они дошли до современной Казани, и их победа была знаменательной. Казань склонилась перед воеводой великого князя и дала ему две тысячи рублей деньгами того времени и три тысячи рублей – войску. Казань приняла московского чиновника и обязалась платить дань. Ордынский хан считал эти земли безоговорочно своими, и поэтому победа русских еще сильнее распалила гнев Мамая.

В 1377 г. из-за реки Суры пришла весть, что там появился новый монгольский хан Арапша и разбил свой лагерь в местечке под названием Волчьи Воды, но этого места ему показалось недостаточно, и он стал распространять свою власть в разных направлениях. Страх, который наводило на всех его имя, охватил и Казань, и Волгу и встревожил Нижний Новгород. Нижегородский князь во второй раз попросил у Москвы помощи. Ситуация казалась настолько серьезной, что Дмитрий сам поехал со своим войском. Так как о новом завоевателе не было никаких вестей, Дмитрий, прождав две недели, возвратился в свою столицу, однако часть своего войска, состоявшую из владимирских и муромских воинов, он оставил.

Вскоре стали приходить сообщения об Арапше и его войске. Говорили, что он уже близко, но никто не знал, в каком месте таится. Разведчики предпринимали тщетные попытки обнаружить его. Наконец нижегородский князь выслал вперед своего сына Ивана с новгородским войском, а также московских военачальников с полками, оставленными Дмитрием. Они должны были переправиться через реку Пьяну и охранять земли к югу от нее. Оказавшись в необжитом регионе, который русские в те дни называли Диким полем, эти воины не боялись местных жителей и думали, что их ждет легкое времяпрепровождение. Там было всего несколько деревень, да и те немногие находились в укромных местах; человек мог пройти мимо очень близко и не заметить их. Вся местность, покрытая лесами и травой, была хорошо обводненная, изобиловала дичью и медом. Князь Иван и его люди сочли здешнюю жизнь приятной. Они ходили на охоту и ездили по окрестностям, не думая об опасности, не принимая никаких мер предосторожности.

Вскоре пришла весть о том, что Арапша приближается. Однако по-прежнему никаких его следов нигде не было видно. Коварные местные жители прятали войско Мамая, которое затаилось совсем близко от войска Нижнего Новгорода. Монголы пришли сюда незамеченными и полностью окружили русских. Второго августа 1377 г. они перебили воинов Ивана, можно сказать, не сражаясь. Монголы, разделенные на пять групп, ударили одновременно с пяти сторон, и лишь только тогда, когда на них напали, воины в этом лагере перед лицом смерти осознали опасность. Они искали свои щиты, мечи и копья. Ни у кого под рукой не было оружия; какое-то оружие было в чехлах, другое – в повозках; некоторые воины были полуодеты. Монголам оставалось только наносить удары, колоть и рубить своих жертв. Все были перебиты. Князь Иван бросился в реку верхом на коне и утонул. Погибли тысячи простых людей и много военачальников.

Через три дня торжествующие монголы были в Нижнем Новгороде. Князь, не имея войска для защиты города, бежал в Суздаль. Те, у кого были средства бежать, спаслись. Те, у кого их не было, погибли или попали в плен. Город был сожжен, и 7 августа монголы повернули назад, уведя с собой множество пленников. От Нижнего мало что осталось, кроме обугленных развалин.

Князь Дмитрий Кирдяпа искал тело своего брата, наконец, нашел его и похоронил в единственной каменной церкви, оставшейся в Нижнем. Тридцать две церкви были сожжены.

Теперь пришли вести о том, что Арапша убивает всех, кто остался в живых за Сурой, но это была неправда.

Арапша искал новых сражений и вскоре напал на Рязань. С ним сразился Олег Рязанский и потерпел поражение. Рязанский князь чуть было не оказался в плену. Раненый и весь покрытый кровью, он оторвался от монголов и спасся. Приблизительно в это же время нижегородским землям выпало еще одно бедствие: на них совершила грабительский налет «немытая мордва», как русские называли местных жителей. Нижегородский князь, вернувшийся домой в тот момент, выступил в поход, чтобы покарать этих «поедателей ежей и волков» за их нападение и вероломство: ведь это они скрытно привели монголов, чтобы перебить русских. Самый младший брат Ивана Борис загнал некоторых этих грабителей в реку Пьяну; большая часть других была перебита, и лишь немногие ушли за реку в свои жилища. Но в Москве не удовлетворились этим наказанием. Было решено захватить старейшин, которые привели монголов, и вселить ужас в тех, кто обитал к югу от реки Пьяны.

В январе 1378 г. Дмитрий Московский послал людей к своему тестю. С ними поехал один из его лучших воевод Свибло. Московские воины ступили на землю, на которой были зарублены их друзья, и перерезали ее жителей. За эту зиму исчезли деревни, уничтоженные русскими. Некоторые старейшины были убиты сразу же после захвата в плен, других отвезли в Нижний Новгород и затравили до смерти собаками на льду Волги.

Мордовские земли монголы считали не самыми худшими среди земель, принадлежавших их хану. Смерть мордовских старейшин за их помощь ордынским воинам разбудила в Мамае величайший гнев (ярость, глубокое возмущение), и он решил примерно наказать Москву.

Нижний, который немного оправился от первого разрушения монголами, теперь был разрушен во второй раз. Старый князь, который бежал к своему брату Борису в Городец, подал весть, что заплатит выкуп. Любой выкуп был отвергнут. Монголы опустошили все княжество и повернули домой, чтобы присоединиться к тем войскам, которые готовились покарать Дмитрия Московского.

Монголы собрали войско огромной численности. Оно выступило в поход под командованием многих князей. Главным военачальником был один из самых великих воинов Мамая – его верный помощник темник Бегич. Москва быстро собрала свои войска. В то время Дмитрий находился в дружеских отношениях с Олегом Рязанским, который согласился оказать немедленную помощь в борьбе с Мамаем. На подступах к столице Олега Дмитрий увидел всю монгольскую армию, стоявшую лагерем на реке Воже. Противники оказались лицом к лицу каждый на своем берегу реки. Монголы были на левом, а русские – на правом ее берегу, не замеченные врагом; они нашли хорошее место для сражения и разбили рядом свой лагерь.

Одиннадцатого августа 1378 г. после полудня монголы, рассчитывая задавить противника числом, переправились через реку Вожу. У монголов и мысли не было сражаться немедленно, но Дмитрий не дал своему врагу времени на отдых или выбор места после переправы. Со всей возможной скоростью он ринулся в сражение. Пронский князь атаковал один фланг, тысяцкий Вельяминов – другой. Сам Дмитрий ударил в центр. Сражение хоть и было яростным, длилось недолго. Монголы были разбиты по всем пунктам, и еще до ночи весь берег реки был усеян их трупами. Оставшиеся в живых при переправе через реку тонули в огромных количествах. Победители не могли преследовать врага в темноте, и это спасло некоторых людей хана. На следующее утро, несмотря на то что густой туман покрыл местность, погоня была возобновлена. Побежденные бросали все; их путь можно было проследить по брошенным оружию, повозкам и пожиткам, но сами они были уже далеко. Это сражение завершилось полной победой русских. Бегич остался лежать мертвым на поле боя, как и многие ордынские лидеры.

Тридцатого августа 1379 г. в четыре часа пополудни в Москве был обезглавлен первый человек, которого казнили публично. Сына Василия Вельяминова Ивана отвезли на Кучково поле. Эта большая площадь была запружена народом. И когда везли преступника, чей отец и вся семья пользовались любовью и уважением города, в глазах многих людей стояли слезы. А когда сверкнул и упал меч, все на площади застонали. Спустя чуть более двух лет на том же самом месте это зрелище повторилось. Был найден Некомат и тоже обезглавлен за государственную измену.

Битва на Воже очень сильно возвысила Москву. «Господь помогал великому князю; монголы повернули назад и бежали» – так говорили все, и это воспринималось как предвестник свободы от монголов и начало более светлого и лучшего времени.

Великий труженик митрополит Алексий умер в тот же год за шесть месяцев до этого сражения. Люди стояли вокруг его могилы и со слезами вспоминали все его труды и просили: «Не забывай нас в своих молитвах, о, Алексий, потому что твои слова перед Богом имеют силу». Дмитрий стоял у гроба со своим наследником – шестилетним Василием, другим сыном четырех лет, своим двоюродным братом Владимиром и многими другими князьями. Дмитрий, крестник Алексия, прекрасно помнил, как он, восьмилетний мальчик, встретился с митрополитом, который возвращался из Орды, после того как вылечил мать Бердибека Тайдулу и получил от нее ее кольцо с печаткой и великие почести.

Алексий дожил до восьмидесяти пяти лет. Вместе со своей должностью он унаследовал от своего предшественника Феогноста много трудноразрешимых проблем. У Церкви в то время было немало источников волнений. Алексий много претерпел из-за интриг в столице Византии, где благодаря влиянию Польши был назначен митрополит для Галича, а другой – для Литвы и Руси благодаря влиянию Ольгерда. Оба этих митрополита претендовали на власть, которая принадлежала Алексию по праву и исторически, поэтому борьба была бесконечной, и окончательное решение казалось чрезвычайно трудным, если не совершенно невозможным.

Но причиной самой большой и худшей беды был великий князь Дмитрий. Вот как все было. Во времена Ивана Калиты была основана церковь Спаса на Бору, а через несколько лет рядом с ней был построен мужской монастырь. Этому монастырю среди всех других оказывал покровительство великий князь Дмитрий; не только его настоятель, но и монахи высоко почитались. Жители Москвы очень любили, чтобы церковные службы велись глубоким, звучным голосом. В те времена в Москве был священник, голос которого превосходил все голоса, которые помнили люди. Этот священник так нравился великому князю, что он поднял его из низшего ранга на такую высоту, что люди с любопытством спрашивали: «Кто такой этот Митяй? Почему у него такие власть и влияние?» Оказалось, что Митяй был сыном священника из Коломны, который служил в церкви в Тащилове. Этот священник заботливо вырастил своего сына и поселил его в Коломне. Люди говорили о Митяе, что он искусно пишет, мастер читать и петь, а также цитировать летописи. Он превосходно знал церковную службу. Мог найти пословицу для любого случая. Одним словом, он был разносторонне талантлив. Он настолько очаровал великого князя, что Дмитрий сделал его своим наперсником, затем хранителем печати, а чуть позже – духовником. И в этой должности тот успешно пребывал много лет.

Настоятель монастыря Спаса на Бору, которого люди прозвали Непей, потому что он не только сам не пил алкогольных напитков, но и не позволял монахам своего монастыря делать это, был освобожден от должности и заперся в келье, чтобы размышлять в тишине. Митяй стал монахом, а затем – настоятелем вместо настоятеля Иоанна. Это произошло, когда Алексий был уже в преклонных годах и немощен, приблизительно за два года до его кончины. Наверное, он не сильно удивился, что хранитель печати стал настоятелем монастыря, но спешка, с которой его постригли в монахи, глубоко обидела митрополита. Несмотря на все это и в то время как Митяй был всего лишь послушником, Дмитрий сказал в присутствии Алексия, что этот настоятель станет великим митрополитом.

Это были неслучайные слова, от которых можно было бы отказаться по зрелом размышлении; они были сказаны специально, чтобы обозначить свою позицию. Ответом было молчание. Потом Дмитрий попросил митрополита благословить настоятеля как его преемника. Алексий не желал этого, а Дмитрий настаивал, и так продолжалось долгое время. Митрополит кротко слушал, не желая обидеть отказом, но благословения не давал.

Шло время, настойчивые просьбы продолжались. Дмитрий не отступал; митрополит был хоть и кротким, но несгибаемым. Просьбы Дмитрия становились все настойчивее, выражались чаще и в конечном счете стали казаться требованиями. Он осаждал ими митрополита и послал самых старых бояр, чтобы те уговорили его дать благословение, и Алексий сказал наконец с досадой, устав слушать: «Я дам согласие, если Бог, Его Святая Мать, Патриарх и Вселенский собор благословят его». Они сочли его слова за согласие и объявили, что митрополит назвал своего преемника.

Когда Алексий умер, Митяй ушел с должности настоятеля монастыря и по приказу Дмитрия занял самый высокий пост, исполняя большинство обязанностей, с ним связанных. Смерть Алексия вызвала большое волнение. Киприан, который был тогда действующим митрополитом в Киеве, объявил себя митрополитом всея Руси. Но в то время в Царьграде был кризис. Патриарх Филотей, который рукоположил Киприана, был изгнан. Его преемник Макарий не счел рукоположение Киприана чем-то обязывающим и быстро взял ситуацию в свои руки. Он немедленно написал в Москву, прося не признавать Киприана и прислать все документы на Митяя. Он чтил Митяя как первого священника в Москве и вверил ему Церковь, пока тот не стал главным пастырем на Руси, а также пригласил его в Царьград.

Неприязнь народа к Киприану теперь поменялась на нечто, напоминающее сочувствие, хотя люди мало знали о его хороших или дурных качествах. Их оскорбила бесцеремонная и диктаторская манера патриарха в Царьграде. Люди подумали, что Макарий благоволит к Митяю, вдохновленный надеждой на поживу, и сильно рассердились. Когда пришла весть о введении Митяя в должность, Митяй стал им ненавистен. Это означало расположение к Киприану.

Во время пребывания Митяя в должности с февраля 1378 г. по август 1379 г. в Царьграде разразился новый кризис. Император Андроник был свергнут, а патриарх Макарий смещен. Новый патриарх решил в пользу Митяя, так что удаление Макария не причинило Митяю никакого вреда, а лишь отсрочило решение его вопроса, так как новый патриарх Нил не был введен в должность, а был лишь назначен. Тем временем Митяй пользовался всеми правами, связанными с его должностью, за исключением власти посвящать в духовный сан. Летописец утверждает, что ни у кого в Москве не было столько славы и почета, как у Митяя. В то время он казался образцом величия. Внушительного телосложения, высокого роста, энергичный, с ниспадающей бородой и красивой внешностью, обладавший плавной и ясной речью, знаток древних поговорок и пословиц из книг, из духовного опыта и из народной жизни, он превосходил всех людей своими достоинствами ума и тела. Ни один человек, занимавший его пост, не одевался с таким вкусом и не выглядел так импозантно.

Великий князь был рад; ему льстил успех его фаворита и советника. Но простые люди и духовенство не любили Митяя; никто не хотел, чтобы он был митрополитом. Епископы, настоятели монастырей и монахи молили Небеса не допустить, чтобы Митяй стал митрополитом. Митяй рассчитывал на великого князя и ни на йоту не тревожился о своих врагах. Люди тем более были настроены против него, потому что он был заносчивым, суровым и резким с подчиненными, сам судил их своей властью и сурово наказывал.

Теперь пришла весть о том, что в Москву едет Киприан с кортежем приближенных и слуг, которому требовалось сорок шесть лошадей. Немедленно были приняты меры к тому, чтобы не принимать его. Гонцы с адресованными ему письмами перехватывались, и были расставлены караулы в нужных местах, чтобы остановить его, а так как Киприан приближался к Москве, то он был задержан. Бояре, посланные схватить его, забрали все имущество, осыпали его насмешками и проклятьями и посадили без пищи в отвратительное сырое помещение. Послы от патриарха, ехавшие вместе с Киприаном, вынуждены были терпеть оскорбления. Их вместе с патриархом и императором называли «литовцами». Все, что было у слуг Киприана, отняли; их посадили на коней без седел, хлестнули коней, и те ускакали из города. На следующий день с наступлением темноты, когда Киприан провел уже сутки в заключении без пищи, его вывезли из Москвы те же бояре, которые его и схватили. Остановившись недалеко от города, Киприан написал настоятелям монастырей Сергию и Феодору о том, что он претерпел. Он возражал против незаконных притязаний Митяя и проклинал людей, которые его арестовали.

После этого инцидента у Митяя состоялась беседа с великим князем. «В правилах святых апостолов написано, – сказал он, – что два или три епископа могут посвятить в духовный сан нового епископа. Будь милостив, прикажи всем епископам в твоих владениях собраться в Москве и посвятить меня в духовный сан». Дмитрий и его ближние бояре одобрили это предложение. Это помогло бы избежать неприятностей и расходов на поездку в Царьград. И тогда всем епископам на Руси было послано повеление собраться в Москве. Они прибыли один за другим и пошли за благословением к новому так называемому митрополиту. Но епископ Суздальский Дионисий, негодуя на Митяя, не захотел подойти к нему. Поклонившись собранию и великому князю, он сказал так: «Мы приехали по твоему повелению, и мы видим, что ты желаешь с нашей помощью создать митрополита, но мы не можем нарушать закон, данный нам. Следует получить благословение от патриарха. Таков закон с древних времен».

Назначенный митрополит, видя, что его план посрамлен, и спровоцированный людьми, которые подстрекали и его, и Дионисия, упрекнул последнего такими словами: «Что же ты не подойдешь ко мне за благословением? Разве нет у меня власти над тобой и в столице? Знаешь ли ты, кто я?» Тогда Дионисий подошел к Митяю и ответил: «Ты говоришь, что у тебя есть власть надо мной; нет ее у тебя. Если у тебя есть власть, скажи сам, кто согласно Священному Писанию более велик, священник или епископ? Это ты должен склониться передо мной и просить благословения, потому что ты священник, а я епископ». «Ты назвал меня священником? – вскричал Митяй. – Меня, настоятеля монастыря и назначенного митрополита! Знай тогда, что ты не будешь даже священником при мне! Я своими собственными руками сорву с тебя твою ризу, лишь дождись, когда я возвращусь от патриарха».

Между ними разгорелась яростная ссора. Дионисий заявил, что он сам поедет к патриарху. Возможно, у него вырвались такие слова: «Посмотрим, кто – ты или я – будет митрополитом!» Митяй сказал великому князю, что Дионисий произнес их, и попросил наказать суздальского епископа.

Великий князь задержал Дионисия, и к нему была приставлена надежная стража. Ему было сказано, что он может поехать в Царьград не раньше, чем оттуда возвратится Митяй. Дмитрий был раздражен сверх меры. Мероприятие провалилось, и поднялся громкий скандал. Теперь Митяя ничто не могло спасти, кроме введения в должность патриархом. Великий князь торопил его с поездкой и был готов сделать все, чтобы она увенчалась успехом. По зрелом размышлении ему показалось небезопасным держать епископа Суздальского в заключении. Он пользовался уважением в народе, его епархия имела важное значение, и у него были широкие связи среди духовенства. Дмитрий освободил его, взяв с него обещание: «Я не поеду в Царьград без твоего позволения; настоятель Троицкого монастыря будет гарантом моего обещания». Но, вернувшись в свою епархию и поразмыслив некоторое время, Дионисий отплыл по Волге в Сарай, а оттуда поспешил в Царьград, тем самым нарушив свое слово и предав своего поручителя.

Полный негодования, Митяй, который настаивал на содержании Дионисия под замком и пытался убедить великого князя не доверять ни Дионисию, ни его поручителю, теперь дал волю своему гневу в адрес настоятеля и епископа. Он представил их как давних хитрых заговорщиков против него. Дмитрий, смущенный и опечаленный, не знал, как утихомирить своего фаворита. Он снова посоветовал ему поспешить в Царьград и сказал, что еще более, чем когда-либо, ему хочется, чтобы эта поездка увенчалась победой.

Естественно, Митяй смотрел на настоятеля Троицкого монастыря с подозрением. Поговаривали, что перед смертью усопший митрополит тайно беседовал с этим настоятелем о том, чтобы тот занял его пост, и Митяй нашел в нем, как он считал, соперника. Либо он не знал, что Сергий отказался, либо не поверил в отказ. Он был убежден, что Сергий и Дионисий попросили Алексия не давать ему благословения. Митяй доказывал великому князю, что настоятель и Дионисий стали причиной такого сопротивления Алексия, который не уступал до самой смерти. И если в гневе Митяй сказал Дионисию, что сорвет с него ризу, то Сергию в ярости он заявил, что выгонит всех монахов из Троицкого монастыря и уничтожит сам монастырь. «Я молю Бога, – сказал Сергий, – чтобы он не позволил хвастуну уничтожить священные места и выгнать невинных людей!» Когда монахи заговорили об отъезде Митяя и том ужасе, который вернется вместе с ним, настоятель сказал просто: «Бог знает, увидит ли он когда-нибудь Царьград, не говоря уж о том, чтобы быть миропомазанным».

Между тем приготовления к поездке были беспрецедентными. Те, кто недавно говорил, что рукоположение в Москве сэкономит расходы и избавит от проблем, теперь думали только о том, как прибавить величия этой ситуации. Все знали, что великий князь любил Митяя. Никто не знал этого лучше, чем сам Митяй, который основательно это проверил. На протяжении многих лет будучи хранителем княжеской печати, он прекрасно знал, что небольшой листок бумаги несет человеку смерть или богатство, если на нем стоят имя и печать князя, а над ними написаны нужные слова. И он сказал своему покровителю при расставании: «Если ты ко мне благоволишь, дай мне лист бумаги с твоими печатью и подписью. Если мне потребуется тысяча монет или случится еще какая нужда, я смогу написать на бумаге нужные слова».

Дмитрий не только согласился, но и похвалил Митяя за такую предусмотрительность. «Пусть будет так, как ты говоришь», – ответил он и дал ему не один, а несколько листов. Летом 1379 г., когда Митяй выехал из Москвы через Коломну, великий князь вместе со своими детьми и старейшими боярами, а также епископами, настоятелями монастырей и духовенством при большом стечении народа выехал из города. В поездке его сопровождали три настоятеля – настоятель московского Высоко-Петровского монастыря Иоанн, архимандрит переяславского Горицкого монастыря Пимен и настоятель из Коломны, а также другие священники, бояре и слуги – «целый полк». Они поехали через Рязань в монгольские земли. Мамай услышал, что Митяй едет в Царьград, и приказал остановить его. Но, узнав, что назначенный митрополит едет к патриарху (несомненно, Митяй послал ему подарки), он не только освободил ему дорогу, но и пожаловал грамоту, освобождающую его и русское духовенство от дани. Прибыв в Феодосию, Митяй сел на генуэзский корабль и поплыл над «безднами Понта Эвксинского».

Когда Черное море было уже позади и корабли приближались к Константинополю, Митяй заболел и внезапно умер. Как только корабль достиг суши, его похоронили в пригороде Константинополя – Галате.

Церковные пастыри были сильно обеспокоены не тем, что умер Митяй, а тем, что им нужно было решить, кто может занять его место. Все быстро узнали о случившемся и поговаривали о насильственной смерти. Но более важный вопрос занимал этот «целый полк»: где взять митрополита? Кто-то предложил Иоанна Московского, а другие настаивали на Пимене. Когда большинство высказалось за Пимена, Иоанн выступил против них и пригрозил разоблачением. В ответ его заковали в кандалы и выбрали Пимена единогласно. Пимен взял ризу Митяя со всеми его деньгами и бумагами. Он нашел пустые подписанные листы бумаги и на одном из них изложил якобы желание великого князя сделать Пимена митрополитом; другие такие листы он использовал для того, чтобы достать денег. Когда желание Дмитрия было оглашено на соборе, император и патриарх выразили сильное удивление, так как на Руси уже был митрополит. На последующих встречах этим удивлением пренебрегли, ведь уже были вручены богатые подарки. Пимен был утвержден митрополитом.

Но беды, которые начались с Митяя, были лишь началом смуты и повлекли за собой целую цепочку проблем, которые долго еще не заканчивались и после продолжительного княжения Дмитрия. Дмитрий не находил покоя в церковных делах с того дня, когда возвысил своего фаворита Митяя. «Я не знаю, – сказал великий князь, – как умер митрополит или как начался обман. Я не посылал Пимена, чтобы он стал митрополитом, и я не приму его. У меня нет никакого желания видеть этого человека». Немного позже Дмитрий послал за Киприаном и принял его с почестями на том самом месте, где того так подло оскорбили. Но во время церемонии, когда Дмитрий целовал Киприана, пришло сообщение: «Митрополит Пимен едет из Царьграда. Он проехал через Орду и приближается».

Великий князь отказался принять Пимена, который остановился в Коломне. Его риза и деньги были у него отобраны, а сам он отправлен в заточение в Чухлому. «Целый полк» его советников и слуг разбежался, но некоторые были посажены в темницу. И все же чуть позднее Киприан был изгнан во второй раз. Патриарх встал на сторону Пимена и провозгласил положение Киприана незаконным, а Дмитрий принял митрополита, которого отказывался видеть раньше. Пимен, теперь признанный в Москве и встреченный со всей торжественностью, получил почести, которые до этого были оказаны Киприану. Срок пребывания Киприана в должности митрополита был короток, да и Пимена тоже. Было совершенно невозможно иметь такого интригана в качестве церковного сановника.

Наконец, великий князь решил назначить на этот пост Дионисия, епископа Суздальского, который поссорился с Митяем и, несмотря на свое обещание, поехал в Царьград и присутствовал на рукоположении Пимена. Дионисий был поднят до сана архиепископа патриархом, который дал должности всем, кого он боялся из-за того, что они знали о необычном возвышении Пимена.

Через три года и шесть месяцев Дионисий вернулся в Суздаль с бумагами от патриарха. Как свидетель он знал все подробности рукоположения Пимена и рассказал обо всем великому князю. В тот 1383 г. Дмитрий отправил Дионисия в Царьград, чтобы добиться изгнания Пимена. Позднее митрополитом был рукоположен Дионисий, но по дороге домой он был схвачен в Киеве, где и умер три года спустя в темнице. Пимен, изгнанный со своей должности и даже лишенный возможности общаться, не уступил Киприану.

В разгар этих проблем встал вопрос об оказании сопротивления монголам – вопрос о спасении или гибели Руси. Мамай поднял все силы монголов, чтобы полностью уничтожить Русь. Он хотел выглядеть вторым Батыем, заново завоевать Русь, а затем править ею, как ему вздумается. Весь 1379 г. Мамай провел в приготовлениях. Как бы он ни старался скрыть эти приготовления, они становились более и более очевидными. Московские шпионы в столице Орды четко сообщали обо всем, что в ней происходит, и, наконец, Дмитрий объявил своим боярам и советникам: «Мамай идет на нас!»

Великий князь был сильно встревожен грядущей войной и ее опасностью, но стал радостным и обрел решительность, когда все его сомнения исчезли, и он начал готовиться к этому испытанию со всей расторопностью. Опасность была огромна, так как монголам помогали Олег Рязанский и Ягайло. Они фактически вошли в союз с Мамаем. К концу 1379 г. Дмитрий собрал свои войска. Затем он послал гонца к Михаилу Тверскому, назвал его братом и попросил помощи. Михаил делегировал своего родственника – князя Холмского с его войском; поехал также и кашинский князь во главе своих воинов.

Дмитрий призвал войска из Пскова и Новгорода. Новгород спешно выслал отличный полк. Псков прислал весть, что примет участие в войне. Нижегородский князь прислал людей с обоих берегов Волги.

В 1380 г. Мамай похвастался, что собрал полмиллиона воинов. Помимо монгольских воинов, в его войске было много наемников – турок и армян. Один полк целиком состоял из генуэзцев из Каффы. Мамай, который хотел повторить успех Батыя, собирался переправиться через Дон и идти дальше так, чтобы к нему могли присоединиться Олег и Ягайло и в подходящий момент усилить его войско. Он безудержно хвастался. «Нам нужны запасы на зиму, – говорил он своим монголам. – Мы будем есть русский хлеб и разбогатеем за счет русских богатств». «Знает ли мой слуга Митя в Москве, что я иду его проведать?» – спрашивал он, смеясь, в присутствии русских. «Со мной идут двенадцать орд с тремя королевствами и тридцатью тремя князьями, помимо чужеземных королей. У нас семьсот три тысячи воинов. Сможет ли мой слуга Митя развлечь нас всех?»

Олег Рязанский обратился к монголу с такими словами: «Мамай, свободный великий хан над ханами Востока, я, твой назначенный верный слуга, молю тебя. Ты идешь покарать Дмитрия, своего слугу. Близится час, светлейший хан, когда твои руки будут держать все богатства Москвы. Освободи меня, твоего раба, милостью своей от этого несчастья. Дмитрий и я – твои рабы, но я послушен и смирен и служу тебе. Дмитрий – непокорный и дерзкий». Документы вроде этого, захваченные быстрыми всадниками Дмитрия, раскрыли замыслы его врагов.

Интересна переписка Олега с Ягайло. «Великий князь Ягайло, с радостью пишу тебе. Ты давно уже хотел наказать Дмитрия – настало время сделать это. Мамай идет на Москву с несметным войском. Мои послы отправились к Мамаю с многочисленными подарками и поклонением. Ты пошлешь ему подарки настолько же более ценные, насколько ты выше меня по величию. Когда придет хан, а Дмитрий скроется в дальних краях, мы будем сидеть в Москве или Владимире. По приказу хана мы поделим между собой Москву: ты из Литвы, я из Рязани».

Следует отметить, что Мамай, радуясь тому, что они предложили служить ему, заявил каждому из князей следующее: «Столько Русской земли, сколько вы захотите под моей властью, я дам вам в награду, а вы дадите мне крепкую клятву. – А затем с монгольским высокомерием он добавил: – Мне не нужна ваша помощь, но раз вам было нанесено оскорбление, я награжу вас и окажу вам милость». Он двусмысленно сказал им, что рассматривает войну с Москвой как средство покарать за неповиновение. «Ужас передо мной погубит Москву», – сказал он, как будто журя их за раздувание его славы от приближающейся победы. Для такого непобедимого величества, как он, не было подвигом усмирить Дмитрия.

В начале лета 1380 г. Ягайло выступил в поход, чтобы присоединиться к Мамаю. Весть об этом вовремя пришла в Москву. Быстрые гонцы поспешили во многих направлениях. Все были в тревоге и нетерпении. Казалось, каждый высланный гонец движется черепашьим шагом. Вскоре вести подтвердились: «Мамай идет». Тем временем к Москве подходили полк за полком и шли дальше к Коломне. Чуть позднее пришла весть, что Мамай остановился или стал двигаться медленнее, дожидаясь прибытия своих союзников. Он договорился с Ягайло встретиться на Оке и вступить на московские земли в начале сентября. Все войска Дмитрия должны были собраться в Коломне еще до середины августа.

Так как в то время в Москве не было митрополита, Дмитрий пошел к настоятелю Троицкого монастыря Сергию за благословением. Он разделил пищу со святым отшельником и, заметив среди присутствовавших монахов двух мужчин огромного роста и силы, которых звали Пересвет и Ослябя, спросил, не смогут ли они пойти с ним на войну. В миру они были боярами и известными людьми. При расставании Сергий в утешение так сказал Дмитрию: «Бог защитит, Он тебе поможет. Он усмирит твоих врагов и даст тебе великую славу».

Двадцатого августа Дмитрий покинул Москву и поехал к своему войску, которое ожидало его в Коломне. Там прошел общий смотр войска и перераспределение его частей. Когда все было улажено, прямо на поле была вознесена молитва, а потом все воины в войске запели «Спаси, Господи, люди Твоя». Наверное, никогда такая сила и великий смысл этих слов не были прочувствованы так глубоко на Руси, как в Коломне в тот день.

Войско было поделено на центральную часть, левый и правый фланги, тыловой и передовой полки; и каждая из этих частей была так же поделена на более мелкие подразделения. Дмитрий находился в центре со своими главными воеводами. Первым среди них был Боброк-Волынский, которому поручили самую тяжелую работу в этом сражении. Другим прославленным воеводой был Микула Вельяминов. На правом фланге командовал двоюродный брат Дмитрия Владимир, а на левом – князь Глеб Брянский, один из самых любимых в народе военачальников, которого друзья называли Бренко. Когда все места были распределены, войско выступило вперед к Дону, двигаясь так, чтобы помешать продвижению войска Ягайло.

Как только войско вышло из Коломны, во все стороны были высланы разведывательные отряды, чтобы точно знать, где находятся Мамай, Ягайло и Олег. В первые дни сентября войско дошло до донских земель, а 6 сентября 1380 г. воины Дмитрия увидели саму реку. Они разбили лагерь прямо напротив того места, где в Дон впадает небольшая речка Непрядва. Некоторые воеводы были за то, чтобы ждать монголов, не переправляясь через реку, но в этом случае Дмитрий проявил решительность и колоссальную твердость. Он хотел переправиться через реку и дать сражение Мамаю немедля. Когда были высказаны все доводы против, он сказал: «Я пришел к Дону не для того, чтобы смотреть на монголов». И тогда один из двух монахов, которые поехали с ним из Троицкого монастыря, вручил ему письмо от настоятеля Сергия, в котором были написаны слова, которые, видимо, указали Дмитрию правильный порядок действий: «Иди вперед, князь Дмитрий, Наш Господь – Святая Троица поможет тебе».

Тем временем привели монгольского пленного из сторожевого отряда Мамая – не простого воина, а человека, который, боясь пыток, сообщил верные сведения. «Хан ждет, – сказал он, – Олега Рязанского и Ягайло. Он не знает, что московский князь дошел до Дона». На вопрос, велико ли войско хана, пленник ответил: «Огромное; оно несметное».

Теперь с запада пришли вести, что Ягайло находится в Одоеве. И снова встал вопрос, переправляться ли через реку или ждать врага на месте. «Лучше переправиться, – говорили одни. – Мы наведем страху на воинов Мамая». Другие возражали: «Подождем на этом берегу. Здесь безопаснее. Мамай могуч. Если мы нападем, это может погубить нас». Но сторонники первой тактики настаивали на том, чтобы удар был нанесен до того, как Ягайло соединится с монголами, и они приводили пример, как Невский разгромил шведов, переправившись через реку, и как Ярослав Мудрый, перейдя через Днепр, разбил Святополка Окаянного. «Если мы останемся здесь, – добавили Андрей и Дмитрий – двое братьев Ягайло, – то мы дадим слабое сражение, а если переправимся на другой берег, то воины будут думать: «Нам нет пути назад, мы должны победить, пусть даже погибнем в сражении». Монголов может быть много, но разве мы не православные христиане? Бог в правде, не в числе». «А хорошо ли будет, если мы оставим Олега у себя в тылу? – спрашивали другие. – Лучше окопаться на одном берегу и ждать; посмотрим, что будет делать Олег. Как мы можем оставить его позади себя?»

Затем поднялся Дмитрий и заговорил: «Я обращаюсь не к кому-то по отдельности, а ко всем равно. Я пришел сюда не для того, чтобы караулить Олега или смотреть на Дон. Лучше уж вообще не выходить из дома, чем прийти сюда и ничего не делать». И тогда он повелел найти броды и немедленно переправляться через реку. «Милые други мои и братья, – сказал он, позже объезжая полки, – мы готовимся переправляться через реку. На ее другом берегу мы найдем то, что пошлет нам Бог. Мы либо победим и спасем всех, либо положим свои животы за наших братьев – православных христиан». «Мы готовы умереть или победить!» – ответили все воины как один.

Решение Дмитрия было своевременным и мудрым. Прискакал его боярин Семен Мелик и сообщил, что он сразился со сторожевыми отрядами Мамая, что Мамай пришел на Гусин брод и знает о прибытии Дмитрия и торопится помешать ему переправиться через реку и тем самым отложить сражение до прихода Ягайло. Стало известно, что Ягайло вышел из Одоева, и Мамай знает о его передвижениях. Мешкать было нельзя; наоборот, момент мог оказаться решающим.

Седьмого сентября войско Дмитрия стояло на правом берегу реки. Брод был найден у Непрядвы, и, когда луна коснулась горизонта (полнолуние было 1 сентября), все полки уже перешли реку и разбили лагерь. Войско растянулось вдоль реки Непрядвы приблизительно на три с половиной мили, оставив у себя в тылу реку с обрывистым берегом, и было скрыто лесом. Перед войском расстилалась широкая открытая местность с небольшими холмами и слегка приподнятой ровной поверхностью. Этот канун Рождества Пресвятой Богородицы – 7 сентября (по старому стилю) был спокойным и теплым, на небе светила ясная луна. Как раз в полночь, когда все воины отдыхали, великий князь и Боброк-Волынский стали объезжать поле боя. Отъехав на хорошее расстояние, они оглядели свой лагерь, в котором спало двухсоттысячное войско. Там и сям им было видно угасающее пламя бивачных костров, а дальше за ними виднелись бесчисленные далекие огоньки маленьких сигнальных костров. С Непрядвы и Дона периодически слышались крики ночной птицы или плеск крыльев по воде, из леса – завывание волков, пронзительные крики совы, как будто их манил запах плоти.

Боброк, хорошо знакомый с военными хитростями и их применением на практике, так как побывал во многих военных походах и сражениях, показал Дмитрию, как оценивать силу и позицию врага по тому, как дрожит земля. Они оба слезли с коней, приложили каждый ухо к земле и стали слушать. Они услышали топот копыт десяти тысяч лошадей – такой звук, будто мириады людей строят город или будто на огромной бескрайней торговой площади собралось множество людей, чтобы обсудить что-то. Грядущий день казался таинственным и зловещим из-за этой глубокой дрожи земли. Однако Боброк дал Дмитрию надежду, а так как и в его собственном сердце была вера, он уверил великого князя в победе, но победе на грани поражения. «Ты победишь монголов, – сказал он, – но многие и многие верные тебе люди падут от рук язычников». «Да свершится воля Божья», – печально ответил Дмитрий.

Тщательно изучив поле боя, они вернулись, не говоря ни слова. Широкое поле Куликово было разрезано надвое низиной, на дне которой протекала река Смолка. У ее устья стоял густой лес, но его дальняя граница и вся верхняя часть этой низменности состояли из плоских возвышенностей, пологие склоны которых были обращены друг к другу. На высоком поле, примыкающем к Непрядве, расположилось русское войско. Из-за возвышения, лицом к которому оно стояло, ожидали монголов. К этому возвышению от обрывистого берега Непрядвы протянулась еще одна низменность, в которой находилась дубовая роща. Это было урочище Нижний Дубик, на дне которого протекала небольшая речка Дубик, впадавшая в Непрядву. Начало этой низменности с речкой Дубиком находилось далеко за Куликовым полем, но вблизи Непрядвы на плоском пространстве она распадалась на небольшие боковые уклоны, которые, становясь менее выраженными, выравнивались наконец у подножия этой возвышенности, за которой начинались пологие спуски к реке Смолке. Поэтому это было самое высокое место на всей возвышенности. Было ясно, что на этой возвышенности монголы разобьют свой лагерь; оттуда они и пойдут сражаться. В целом позиция казалась Дмитрию благоприятной.

Хорошо известную тактику монголов – растянуться широким фронтом и окружить врага, которая им удавалась благодаря численному превосходству, Мамай не мог использовать на Куликовом поле. Он не мог ни обойти русских с фланга, ни зайти им в тыл. Крутой берег Смолки, на котором стоял левый фланг войска, казался неприступным из-за лесных зарослей на некотором протяжении, пока не достигал Дона; а правый фланг стоял на труднопроходимом берегу Непрядвы, в которой нигде не было брода. Кроме того, спуск с возвышенности, которую должны были занять монголы, к центру Куликова поля был несколько затруднительным. Главное было – не дать Мамаю времени составить план после того, как он придет, а русским – наступать так далеко от Дона, насколько это было нужно, и быстро. Монгольская конница смешается из-за нехватки пространства для маневра. Действительно, в случае поражения гибель русских казалась бесспорной. Пути к спасению будут отрезаны с трех сторон, а наступление будет блокировано противником. Но войско перешло реку, чтобы никому не пришла в голову сама мысль об отступлении. Лес, который скрывал нижнее течение Смолки, также давал возможность спрятать там полк воинов, чтобы встретить монголов, если они попытаются обойти русских с тыла или прорвутся в центре и рассекут русское войско надвое; вот тогда этот полк и должен был вступить в бой. В соответствии с этим планом различные части войска и были расставлены на свои позиции.

Восьмого сентября (21 сентября по новому стилю. – Пер.) – в день Рождества Пресвятой Богородицы и осеннего равноденствия, когда солнце встает в шесть часов утра и заходит в тот же час вечером, все поле боя было покрыто густым туманом. Шло время, а неба все не было видно. Тем временем полки занимали свои позиции. Воины под командованием Боброка и Владимира Храброго заняли место на левом фланге. К ним добавилось новгородское войско под командованием Дмитрия Нижегородского. Он должен был стоять на этом фланге и не покидать его, но после начала битвы Боброк и Владимир должны были войти в лес и ждать, пока Боброк не подаст сигнал к действию. Правый фланг, который граничил с рекой Непрядвой, находился под командованием Андрея и Дмитрия – сыновей Ольгерда. К их войску присоединились воины из Пскова и Стародуба, войско из Ростова и другие. Великий князь занял место в центре; «большой полк» составляли воины из Москвы, Владимира и Суздаля. Это был огромный сильный полк, поделенный на части. Его левым флангом, соприкасавшимся с нижегородцами, командовали белозерские князья; его передовой полк возглавляли Николай и Тимофей Вельяминовы с князем Глебом, известным как Бренко. Его правый фланг, который соприкасался с войском Андрея и Дмитрия, был под командованием других известных бояр.

Приблизительно за час до полудня туман рассеялся, и день стал лучезарным. Великий князь объехал полки, ободряя всех и побуждая твердо верить в Бога и непоколебимо стоять за священную Христову Церковь и всю Русскую землю. «Мы готовы умереть или победить!» – был ответ. Желание сражаться стало неудержимым, когда по рядам этих двухсот тысяч человек пробежал шепоток: «Монголы идут! Монголы!» Великий князь устремился к своему полку, и со словами «Бог – наше прибежище и сила!» войско двинулось вперед. Благоговейный трепет этого момента охватил каждого. И каждый желал превзойти других в храбрости. Говорить не было возможности; все голоса тонули в грохоте движения.

Монголы, появившиеся за час до полудня, не остались на возвышенности, как они собирались сделать. Побужденные к действиям быстрым приближением русских, легионы Мамая катились вниз, как поток, на Куликово поле. Когда они приблизились к русским, из их рядов выехал монгольский воин огромного роста и угрожающего вида и вызвал кого-нибудь сразиться с ним. Услышав эти слова, один воин среди русских обернулся к тем, кто стоял рядом с ним, и сказал: «Отцы и братья, простите меня, грешного. Молись за меня, брат Ослябя!» Это был монах Пересвет. Когда монгольский богатырь увидел его, он пришпорил коня и помчался изо всех сил ему навстречу. Русский нещадно подгонял своего коня, и двое поединщиков ударили друг друга копьями; оба коня упали, но поднялись. Монгол свалился на землю и остался лежать. Пересвета конь принес к своим еще живым, но вскоре он умер.

С обеих сторон зазвучали трубы, призывая к сражению, и началась великая битва. В полдень они шли друг на друга грудью на грудь, дрались лицом к лицу. Копья ломались, как тростинки; стрелы летали в таком количестве, будто капли дождя. Пыль затмила солнце. Люди падали, как подкошенная трава. Под Дмитрием был убит конь; он пересел на другого. Позже его видели пешим, хромающего и раненого. После этого его никто уже не видел до окончания битвы.

Когда русские начали сражаться, то река Дубик была от них на западе, а Смолка – на востоке, слева от них, а сами они смотрели на юг. Боброк и Владимир удалились в лес и спрятались там, как им было приказано. На левом фланге, с которого они ушли, был нижегородский князь. В полдень монголы двинулись на центр русского войска, где стояло знамя великого князя. В первых рядах были отважные бояре Семен Мелик и Микула Вельяминов. Солнце светило русским в лицо, и ветер был встречный. Монголам солнце светило в спину, и их лица были в тени; для них ветер был благоприятный, он помогал им. Главная часть их войска со всей ее мощью была брошена на «большой полк» в центре, даже чуть ближе к его левому флангу. На правом фланге русским было легче, несмотря на превосходящие и растущие силы врага. Шатер Мамая, командовавшего битвой, стоял на возвышенности под названием Красный холм; оттуда он следил за сражением и посылал подкрепления, которые с громкими криками устремлялись в указанные места; Куликово поле стонало от грандиозной битвы.

Звуки страшной сечи прокатывались от края до края поля, как сильные раскаты грома. И как бы русские ни разили монголов мечами, поднимали на копьях или рубили топорами, те теснили русских во всех местах. В сражение устремлялись легион за легионом, многочисленные, как во времена Батыя; это было такое огромное множество, что в некоторых местах им самим было тесно от такого колоссального количества людей. Временами толпа сражающихся была такой плотной, что, отбросив оружие, люди дрались голыми руками; когда кто-то падал, его затаптывали. Через некоторое время стало казаться, что монголы побеждают. Казалось, что половина поля слева от русских завоевана людьми Мамая, но русские помнили, как умирали их предки на реке Калке, и с молитвой: «Господи! Не допусти, чтобы мы погибли, как наши отцы на Калке», – они снова кидались в бой. «Поразительно, – по словам очевидца, – как эти тысячи воинов бились на Куликовом поле». Каждый человек старался превзойти другого. Но враги тоже были не менее храбрыми. В два часа дня битва бушевала во всей своей ярости и ужасе.

Ни одна сторона не могла победить другую, нападение и сопротивление были равными по силе. Тогда воины Мамая пошли на штурм в центре и, хоть были отброшены, снова устремились в атаку и потеснили левый фланг противника.

Мамай с Красного холма увидел, что ряды русских ослабли, что знамена и флаги склонились в большом количестве, и послал вперед свой последний сильный резерв. Левый фланг русских был оторван от центра. Там продолжали биться жалкие остатки нижегородских полков, а сам русский центр держался с огромным трудом. Сыну Ольгерда Андрею пришлось послать с правого фланга часть своего войска, чтобы укрепить центр, который теперь уже был готов распасться на части. Пройдя с тыла позади воинов, сражавшихся под командованием Бренко, это подкрепление появилось в том месте, где левый фланг был отделен от центра, и закрыло собой брешь. В сражении установилось равновесие. Владимирские и суздальские полки пришли в беспорядок, потому что в их рядах были люди без подготовки, взятые недавно от сохи, которые, решив, что настал их конец, ломали ряды. Теперь они пришли в себя и под командованием бесстрашного Тимофея Вельяминова не дали монголам победить. Борьба в тот момент стала отчаянной. Монголы в свою очередь пришли в смятение и отступили, подвергнувшись безжалостной резне. Всех русских ободрило обретенное преимущество, и они отплатили врагам мощными ударами.

Так сражение бушевало до трех часов дня, когда настал момент величайшего напряжения. Мамай, глядя с холма, дрожал от возбуждения, тревоги и гнева. Его начали охватывать сомнения в силе, имеющейся в его распоряжении, когда внезапно монголы громко закричали от радости: воины Мамая потеснили центр русских. Ряды русских заметно подались в сторону Дона. Правый фланг русских держал свою позицию с возвышенности; левого фланга не было видно; на той части поля были видны только монгольские войска. Семен Мелик и Микула Вельяминов уже оба были мертвы. «Большой полк» был почти уничтожен.

Разбив войска Тимофея Вельяминова и Бренко, монголы повернули к левому флангу. Там они встретили слабое сопротивление войска белозерских князей и еще меньшее – войска Дмитрия Нижегородского. Таким образом, весь левый фланг и центр русских монголы все больше и больше отодвигали с их первоначальных позиций к Дону.

Правый фланг меньше пострадал от монголов – даже имел преимущество.

Сыновья Ольгерда не только отбили нападение края левого фланга монголов, но и пошли в наступление. Однако их сдерживало то, что центр не мог развивать наступление вместе с ними. Весь центр одолевали и теснили назад несметные полчища монголов, но все же он еще держался. Тогда псковские и другие войска были посланы на помощь левому флангу. Двое сыновей Ольгерда отражали все атаки конницы до тех пор, пока наконец, не двигаясь вперед, они оказались впереди всех остальных войск. В четыре часа пополудни большое знамя великого князя упало, и почти одновременно с этим погиб Бренко. Судя по его одежде, монголы приняли его за великого князя, и над полем боя раздались победные крики. Белозерские князья пали. Среди груд убитых лежали и двое тарусских князей и многие другие. Но отбивающееся войско заставило врага дорого заплатить за каждый сделанный им шаг; воины сшибались грудь с грудью и отступали, можно сказать, делая один шаг вперед и два назад, чтобы потом сделать еще один шаг вперед. Поле было покрыто телами: тела русских поверх тел монголов. Сила русских убывала, они поддавались, отступали – были на грани разгрома.

Мамай торжествовал. С высоты Красного холма левый фланг и центр русского войска казались раздробленными на части.

Все это видели Владимир и Боброк-Волынский из своей засады. «Почему мы так долго медлим?» – спрашивал Владимир Боброка с упреком, полный нетерпеливого желания ринуться в сражение. Боброк сдерживал его и следил за каждым маневром чрезвычайно внимательно и с величайшей тревогой. Люди, посланные им наблюдать с вершин деревьев, сообщали подробности. «Подожди, подожди еще немного», – сказал Боброк. Тем временем русские в ходе битвы сделали такой поворот, что монголы, всегда стоявшие к ним лицом, теперь наконец повернулись тылом к полкам, сидевшим в засаде, тогда как русский левый фланг оставался почти там же, где и был в начале сражения. Правый фланг отразил все атаки и находился на своей изначальной позиции. Воины, сидевшие в засаде, негодовали на Боброка. «Почему мы тут сидим? Что мы тут делаем?», «Чего мы ждем? Когда наших товарищей перебьют?» «Если мы начнем в неподходящий момент, – сказал Боброк, – то все будет потеряно». Когда же, наконец, увидел, что этот момент настал, он сказал: «Теперь молитесь Богу, братья! Пора!»

Все перекрестились и устремились вперед. Засадный полк появился, как ураган, в разгар сражения. Эти воины, казалось, выскочили из-под земли позади врага. Сильные, свежие, с нетерпением ждавшие своего часа, чтобы вступить в сражение, под командованием таких героев, как Боброк и Владимир, они решили исход битвы.

Монгольские воины были уже уставшими, хотя их и поддерживала мысль о победе и славе – и тут в одно мгновение их охватил безграничный ужас. Получив удар в тыл и фланг от свежих сил русских, они оказались в безнадежном положении. Каждый монгол, у которого были силы покинуть поле боя, бежал. Левый и правый фланги русского войска под командованием Дмитрия Нижегородского и сыновей Ольгерда устремились за бежавшими. Поражение и гибель Мамаева войска были полными. Он вместе со своими соратниками бежал, бросив все. Свежие войска Боброка преследовали их всю ночь. Остальное войско, уставшее от битвы, осталось на поле этой отчаянной сечи.

Владимир предоставил Боброку продолжать преследование и возвратился. Его единственный вопрос был: «Где великий князь? Где мой двоюродный брат Дмитрий?» Никто не мог ему ответить. «Ищите его! Ищите!» – кричал Владимир. Его искали везде, и наконец два воина нашли его недалеко от того места, где началось сражение. В этом месте было много недавно поваленных деревьев. Среди ветвей одного из этих деревьев они увидели, как они подумали, мертвое тело. После осмотра оказалось, что человек дышит, и тогда они узнали великого князя. Один из воинов остался с ним, а другой побежал с этой вестью к Владимиру. Тело Дмитрия было покрыто кровоподтеками и имело внутренние повреждения; и хотя он поправился, раны, полученные в этой страшной битве, укоротили его жизнь.

Много времени прошло с того памятного дня, но имя Дмитрия Донского по-прежнему живет в сердцах людей, и в Дмитриеву субботу – годовщину Куликовской битвы, Церковь возносит молитвы в знак поминовения людей, которые на Куликовом поле отдали свои жизни за отечество и веру.

Победа дала огромный выигрыш Москве и сильно укрепила ее главенство. Но освобождение Руси от монголов было еще далеко в будущем. Лишь спустя сто четыре года во время правления правнука Дмитрия – Ивана Великого она окончательно добилась свободы.

 

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.