logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ РОССИИ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

Поскольку в науке неоднократно высказывались предположения, что в знаменитой летописной статье поздней вставкой являются упоминание либо русов, либо варягов, для прояснения этого вопроса обратимся к независимым от ПВЛ источникам. Как первоначальную близость, так и последующее различие между понятиями варягов и руси мы видим и на юге от Древнерусского государства. Производные от этих названий топонимы встречаются поблизости друг от друга на территории Крыма. При изучении итальянских средневековых карт было обнаружено, что Varangolimen («залив или гавань варягов») соседствует с мысом Rosofar. На другой стороне полуострова карты фиксируют Uarangido, Casai de li Rossi и, наконец, в Перекопском заливе упоминается Insula rossa. О примерном времени появлении этих названий говорят другие крымские названия как Zacharia, Cacaria, Bacinachi, соотносимые с хазарами и печенегами. Анализировавший эти карты А.А. Шахматов, исходя из своей концепции, первое название признал связанным с варягами, но категорически отказался связать с русами топоним Rosofar. С другой стороны, с русами он связал Casai de li Rossi, но зато Uarangido отнес не к варягам, а к печенегам на основании того, что совершенно невероятно допустить существование еще второго Варангского залива в Азовском море. Как видим, подобную довольно искусственную интерпретацию топонимов этот исследователь произвел, чтобы данные карт не противоречили сформулированной им ранее концепции о варягах и русах.

 Вместе оба этих термина встречаются и в Византии для обозначения контингентов наемников. Так, например, императорские хрисовулы освобождали Афонскую лавру от постоя варягов и русских (июнь 1060 г.), русских, варягов и кульпингов-колбяг отечественных источников (июль 1079 г.); русских, варягов и кульпингов (март 1082 г.), русских, варягов и кульпингов (май 1086 г.). Как видим, даже в иностранных юридических документах того времени русы и варяги тесно между собой связаны и постоянно упоминаются вместе. Соответственно, гипотеза о более поздней вставке одного из названий противоречит не только отечественным, но и зарубежным источникам, притом не только византийским, но и мусульманским, которые, как было показано выше, уже с IX в. упоминают русов, а с X в. — варягов. Ценность иностранных данных не исчерпывается только этим. На основании сопоставления и тщательного анализа всех известных византийских, восточных и западноевропейских источников, упоминающих оба этих контингента, В.Г. Васильевский пришел к следующему выводу: «Мы разобрали значительное количество мест и отрывков у византийских писателей, где… большая часть приведенных нами мест, при взаимном их сопоставлении, указывает на тождество варяжского и русского корпуса… Во всяком случае несомненно то, что ни в одном из византийских, а равно и южноитальянских упоминаний о варягах не содержится ни малейшего намека на их скандинавское происхождение… Скандинавизм варангов, правда, и доказывался всегда не столько византийскими источниками, сколько исландскими сагами. Но мы знаем ценность этого свидетельства и думаем, что вопрос об авторитете саг можно считать решенным. Далее, мы до сих пор не нашли ни одного места — и несомненно, что нельзя найти такого места, — в котором варяги противопоставлялись бы руси, состоящей на византийской службе, где русь и варяги прямо отличались бы между собою; потому что… где у одного писателя стоят русские, там у другого стоят варяги». Наконец, ученый приводит фрагмент из сочинения византийского автора Атталиота, где в одном и том же тексте понятия варяги и русские используются как синонимы. В.Г. Васильевский особо подчеркивает, что для византийских авторов XI в. русские были уже хорошо известным православным народом, говорящим на славянском языке. Вывод этого выдающегося ученого однозначен: «Но если русские, русь, P, тавроскифы в XI в. суть православные славянские люди, то и Варанги XI в. были такие же православные славянские люди, другими словами: варяжская дружина в Византии состояла первоначально из русских… если скандинавские норманны входили в состав этого корпуса, то они вступали в готовую уже организацию и составляли здесь незаметное меньшинство…» Начинается этот процесс лишь в конце первой трети XI в. Согласно скандинавской же «Саге о людях из Лаксдаля» первым норманном, вступившим в варяжскую дружину, был Болле сын Болле, прибывший в Константинополь в 1023–1027 гг., а в 1030–1040-х гг. в корпусе варангов сначала служил, а затем и командовал им будущий норвежский король Харальд Суровый, приплывший в Византию из Руси. Затем с 1050 г. в составе варангов появляются франки, затем «кельты», а после норманнского завоевания Англии в 1066 г. и англосаксы. Таким образом, и в Византии относительно корпуса варангов мы видим примерно такую же картину, что и на Руси применительно к варягам: появившись на берегах Босфора в 988 г., он примерно через полвека утрачивает свой первоначальный состав в результате включения в его отряды наемников из различных европейских народов.

Насколько мы можем судить, для древнерусских летописцев, равно как и для их читателей, понятие варяги было нечто само собой разумеющееся и не требующее особого разъяснения. Как уже отмечалось, в ПВЛ отсутствует прямое объяснение их племенной принадлежности. Нет его и в других древнерусских летописях.

 Когда понятие варяг потеряло свою племенную принадлежность и превратилось в обобщенное название заморских европейцев, оно также не требовало особых пояснений. Первые пояснения, кто же были варяги в момент их призвания, появляются на Руси уже в конце завершения летописной традиции, когда термин забылся уже настолько, что потребовалось специально его объяснять отечественному читателю. Рассказывая о призвании варяжских князей, автор рукописного Хронографа Е.В. Барсова сообщает: «И отъ техъ местъ прозвашася русь и словетъ и доныне роусь. Ведомо же боуди яко ноугородцы отъ роду варяжского, варязи бо прежде быша словяне». Как видим, данный автор особо подчеркнул, что варяги прежде были славяне, чтобы отличать их от варягов, известных на Руси в его время. Совершенно независимо от Хронографа об этом же говорит и украинский Синопсис 1674 г.: «Понеже Варяги надъ моремъ Балтійскимъ, еже отъ многихъ нарицается Варяжеское, селенія своя имуще, языка Славенска бяху, и зело мужественны и храбры. И тако по совету Гостомыслову сбыстся. Пріидоша на прошеніе Россовъ Князіе Варязстіи, отъ Немецъ три родные братія… в землю Русскую…» В данном случае варяжские князья выводятся «отъ Немецъ», как неоднокретно говорилось об этом событии в поздних русских летописях. Обусловлено это было тем, что западнославянские земли были захвачены немцами, а местное славянское население подверглось истреблению или онемечиванию. Соответственно с этим менялось указание на местоположение родины варяжских князей в отечественной традиции. Как видим, два автора допетровской Руси совершенно независимо друг от друга утверждают славянскую принадлежность варягов.

 Возникает закономерный вопрос: есть ли следы представлений о том, что варяги — это западные славяне в более древней летописной традиции? Несмотря на то что это понятие уже с XI в. утратило свою племенную конкретику и превратилось в собирательное, отдельные следы этого имеются. Рассказывая о встрече киевского великого князя Изяслава Мстиславича со своим братом Ростиславом в Смоленске в 1148 г., летописец отмечает, что братья обменялись дарами, причем «Ростиславъ да дары Изяславоу что от верьхнихъ земль. и от Варягъ». Верхними землями эта же летопись годом ранее называет Смоленск и Новгород, «верхние» по отношению к Южной Руси. Что же касается варягов в данной статье, то на основании детального анализа международной обстановки в тот период В.В. Фомин убедительно показал, что ими могли быть только южнобалтийские славяне, а не немцы, готландцы, датчане или шведы. В статье, посвященной событиям 1296 г., в Ермолаевском списке Ипатьевской летописи отмечается, что польский король Пшемысл II был убит за смерть своей жены Лукерий, которая «бо бе рода князей Сербскихъ зъ Кашубъ, от Поморія Варязскаго, отъ Стараго града за Кгданскомъ». Чтобы избавить себя от необходимости хоть как-то объяснять последнее известие, норманисты В.Я. Петрухин и Е.В. Каменецкая объявили его мистификацией, в использовании которой они обвинили своих оппонентов. В том, что данное место действительно есть во втором томе Полного собрания русских летописей, может убедиться любой читатель, и в этом случае норманисты или не дочитали до конца летопись, или сознательно вводят людей в заблуждение. Таким образом, традиция восприятия варягов как славян в поздних памятниках отечественного летописания имела свое начало в более древних летописных текстах.

 Кто такие были варяги, было понятно любому непредубежденному читателю летописей, даже иностранцу. Великолепным примером этого может служит С. Герберштейн. Посол Священной Римской империи хорошо знал славянский язык, бывал по делам службы как в Дании, так и на Руси, которую посетил в 1516–1517 и 1526 гг. В своем сочинении он отмечал, что поначалу полагал, будто призванными варяжскими князьями были шведы, датчане или пруссы, однако под влиянием собранных данных изменил свое мнение: «Далее, по-видимому, славнейший некогда город и область вандалов (некоторые средневековые авторы и писатели Нового времени неоднократно отождествляли вандалов со славянами), Вагрия, была погранична с Любеком и Голштинским герцогством, и то море, которое называется Балтийским, получило, по мнению некоторых, название от этой Вагрии… и доселе еще удерживает у русских свое название, именуясь Варецкое море, т.е. Варяжское море, сверх того, вандалы в то время были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию. На основании этого мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком». Еще до С. Герберштейна С. Мюнстер, заслуживший за свою ученость славу «немецкого Страбона», в 1544 г. отождествлял вагров и варягов и утверждал, что именно к этому народу принадлежал Рюрик, приглашенный на княжение на Русь. Поскольку древнерусских летописей С. Мюнстер не читал, можно предположить, что он исходил из традиции отождествления варягов с западными славянами, сохранившейся на противоположном берегу Варяжского моря. В этом мнении он был далеко не одинок. Польский историк С. Сарницкий в своих изданных в 1587 г. «Польских анналах» писал о славянах-вендах с южного побережья Балтики как о предках русов, а опубликованная в 1725 г. в Амстердаме «История рутенов» утверждала, что варяги были русы с того же южного побережья Варяжского моря.

 Наконец необходимо упомянуть мусульманского автора XIV в. Димешки, который оставил нам чрезвычайно ценное сообщение о варягах: «Здесь есть большой залив, который называется морем Варенгов. А Варенги суть непонятно говорящий народ, который не понимает почти ни одного слова (из того, что им говорят). Они славяне славян (т.е. знаменитейшие из славян)». Сохранилось у него и упоминание о пути «из варягов в греки»: «Иные утверждают, что… русское (Черное) море имеет сообщение с морем варенгов-славян». Поскольку в XIV в. тема варягов была для исламского мира неактуальна, и тем более к тому времени мусульманские купцы явно не могли уже непосредственно общаться с поморскими славянами-варягами, чтобы отметить непонятность их речи, очевидно, что Димешки передавал сообщение каких-то более ранних исламских авторов, что было обычным делом для географических сочинений арабо-исламского мира. Таким образом, мы видим, что совершенно независимо друг от друга отечественная, византийская, германо-польская и мусульманская традиции совершенно однозначно исходят из того, что варяги были славянами.

 Однако отсутствие четкого указания на племенную принадлежность первоначальных варягов в ПВЛ, определенная двойственность других источников и в еще большей степени их тенденциозная трактовка дали основание части ученых настаивать на их ином происхождении. Первым западноевропейским автором, заявившим о скандинавском происхождении варягов, был шведский дипломат П. Петрей. В своей «Истории о великом княжестве Московском», изданной в 1614–1615 гг., он при пересказе «римской» легенды о происхождении трех варяжских князей из Пруссии, впервые заявил, что «кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», хоть в другом месте своего труда на основе своих личных наблюдений отмечал, что «русские называют варягами народы, соседние Балтийскому морю, например, шведов, финнов, ливонцев, куронов, пруссов, кашубов, поморян и венедов». С легкой руки Петрея высказанная им догадка пошла гулять по страницам сначала шведских, а затем и немецких исторических трудов, продолжая свое странствие по сию пору. Однако политический подтекст «догадки» Петрея очевиден: именно в это время Швеция стремилась максимально поживиться за счет предельно ослабленной в ходе Смутного времени Руси, вынашивая различные планы от избрания шведского королевича на русский престол до образования марионеточного Новгородского государства под шведским протекторатом. И в этом отношении «догадка» профессионального дипломата и специалиста по московским делам пришлась как нельзя более кстати, создавая исторический прецедент шведским притязаниям.

 Отметим, что некоторые иностранные источники как будто подтверждают предположение Петрея. Турецкий географ XVII в. Хаджи-Хальф, комментируя текст Ширази (XIII–XIV вв.), пишет: «Аламанское море называется в наших астрономических и географических книгах морем варенгов. Высокоученый Ширази говорит в своем сочинении: “На берегах оного живет племя рослых, воинственных людей” — и под этими Варенгами разумеет шведский народ». Однако еще С. Гедеонов отметил, что автору XVII в. после Тридцатилетней войны, конечно, не с кем было отождествить варягов, кроме рослых и прославленных воинов Густава Адольфа. Таким образом, данное свидетельство не только весьма позднее, но и представляет собой собственное умозаключение Хаджи-Хальфа, сделанное им под влиянием современной ему политической обстановки. Гораздо более существенно сообщение византийского писателя XI в. Кевкамена. Рассказывая об обороне южноиталийского города Идрунта силами «русских и варягов», он называет будущего правителя Норвегии Гаральда «сыном василевса Варангии», подразумевая под последней Скандинавию. Однако это обстоятельство объясняется отмеченным в предыдущей главе вливанием скандинавов в византийский варангский корпус и вряд ли может являться доказательством того, что греки изначально под варангами понимали именно скандинавов.

Подобная характеристика Гаральда встречается только у данного писателя. Внимательно проанализировавший все остальные византийские источники, касающиеся пребывания норвежского принца, В.Г. Васильевский отмечает, что «отряд Гаральда, сына Сигурдова, состоявший из его соотечественников-скандинавов, в своей отдельности и особности от целого союзного (русского) корпуса не назывался у византийцев варангами…» Кроме того, Гаральд участвовал в перевороте 1042 г., когда был свергнут византийский император. Скандинавский скальд XI в. Вальгард, описывая деяния будущего правителя Норвегии, приводит одну чрезвычайно показательную подробность. Анализировавший данный эпизод отечественный исследователь подчеркивает: «Гаральд Гардрад является здесь вождем в каком-то смятении или восстании; он ворвался в ту часть императорского дворца, где стояла стража его или телохранители; он велел повесить стражей, и число этих повешенных было так значительно, что количество вэрингов сократилось. Вот подлинный и современный рассказ скандинавского свидетеля. Спрашиваем: является ли здесь Гаральд вэрингом, их главою? Нет, он их убивает. Кто же после этого вэринги? Что они не были Гаральдовы единоплеменники, это дает чувствовать самый торжествующий тон придворного поэта, Вальгарда: без всякого сожаления и, напротив того, с ярким сочувствием воспевает он истребление вэрингов». Кто именно были эти вэринги, мы узнаем из других источников, описывающих данный переворот. Византиец Пселл, современник и очевидец тех событий, говорит о тавроскифах, под которыми в ту эпоху обычно подразумевали русов, а мусульманский автор Ибн эль Атир прямо говорит о русах и булгарах. С учетом того что сам скандинавский скальд противопоставляет Гаральда и вэрингов, свидетельство Кевкамена едва ли может считаться доказательством скандинавского происхождения последних.

 Исходя из своих представлений об этнической природе варягов, приверженцы каждой из научных школ высказали свои предположения о происхождении самого их названия. Многочисленные последователи П. Петрея в своих трудах обычно не обременяли себя доказательствами, традиционно производя обычную подмену понятий по принципу «варяги, то есть викинги». Тем не менее некоторые из них постарались подвести под свои построения более солидную базу, подыскав соответствующие аргументы. Подводя итог изысканиям своих единомышленников, норманист М. Фасмер утверждает, что само это слово произошло от корня v'ar, «верность, порука, обет», то есть «союзники, члены корпорации». Действительно, в скандинавских языках есть такой корень, и в «Песне о Трюме» Старшей Эдды упоминается даже связанная со свадебным ритуалом богиня Вар, имя которой буквально и означает «договор». Однако вряд ли ей поклонялись отправлявшиеся в далекие походы воины, и тем более странным представляется то, что свои союзы они стали называть термином, связанным с богиней брака. Наконец, существенные расхождения в понимании смысла названия варяг наблюдается даже у тех норманистов, которые пытаются произвести его от указанного выше корня. В. Томсен трактует его как «человек, положение которого обеспечено по договору» либо «пользующийся безопасностью и защитой», либо «граждан, состоящих под (особым) покровительством». Отталкиваясь от его идеи о более позднем возникновении слова варяг по сравнению со словом рос, Е.А. Мельникова возвращается к ортодоксальной трактовке и категорически утверждает: «Понимание летописного слова “варяги” как обозначения скандинавов мало у кого ныне вызывает сомнения. Можно уточнить, что его основное содержание было сугубо этническим: это было как собирательное название всех скандинавских народов, так и каждого отдельного их представителя безотносительно к тому, находился ли он на Руси или дома. Появление термина мы связывали с возникшим в конце IX — начале X в. противопоставлением скандинавов, занявших в середине IX в. в соответствии с договором-рядом положение князя и великокняжеской дружины, т.е. собственно “руси”, вновь прибывающим скандинавам, выступающим в основном в качестве наемников в княжеских дружинах (…) Позднее формирование терминов варанг/вэринг в Византии и Скандинавии указывает на то, что он возник не в самой Скандинавии и не в Византии, а на Руси, причем в скандинавской среде, т.е. той, где говорили на древнескандинавском языке. Обстоятельства (но не время) его возникновения восстанавливаются на основе рассказа летописи, князь Игорь, не рассчитывая на силы только что разгромленной греками руси, призывает в 944 г. из-за моря скандинавов. Заключение договора с наемниками, определявшего условия их службы, могло вызвать к жизни их название warangr от var — “верность, обет, клятва”». Даже если исходить из ее представления, то неизбежно возникает целый ряд вопросов: если само слово варяг/варанг возникает только в конце IX в. на Руси, то из этого следует, что дружина Рюрика, Олега и Игоря не была связана с ними клятвами верности, что весьма маловероятно. Если следовать этой логики, то получается, что обетом или клятвой скандинавские воины не были связаны ни со своими конунгами, ни с иноземными государями, к которым они нанимались на службу. Применительно к Византии эта же исследовательница отмечает, что «в истории Геста и Торстейна (а также и ряде других), и вэринги, и норманны бесспорно служат в византийском войске и совместно участвуют в некоторых церемониях, но они различаются и подчас противопоставляются и ими самими, и на основании информации, полученной от них, авторами саг». Следует ли из этого, что византийские императоры нанимали и вэрингов, и норманнов, но обет верности приносили им только первые, а вторые получали жалованье безо всякой клятвы? Едва ли следует говорить, что ПВЛ не говорит о призвании Игорем скандинавов — в летописи речь идет о варягах, которых исследовательница произвольно заменяет выходцами из Скандинавии. Что касается этимологической стороны вопроса, то даже ее постоянный соавтор по многим статьям норманист В.Я. Петрухин в свое время признал, что скандинавский корень var — «обет, клятва» никогда не имел значения «дружина», «отряд воинов». Таким образом, вся конструкция Е. А. Мельниковой вступает в противоречие не только с элементарным здравым смыслом и этимологией, но и с данными как ПВЛ, относившей деятельность варягов на Балтийском море еще до призвания Рюрика, так и со всем комплексом иностранных источников, посвященным византийским варангам, который, как показал В.Г. Васильевский, отождествляет их с русами. К этому надо добавить, что сами себя скандинавы варягами или варангами не называли, за исключением тех из них, кто служил наемниками в Византии. В самой Скандинавии слово «вэринг» становится известно лишь после середины XI в., причем, как отмечал В. Томсен, «по своему смыслу является наполовину иностранным». Наконец, число этих вернувшихся домой наемников по сравнению с основной массой населения было ничтожно, чтобы дать название не то что стране, где они жили, а хотя бы области, не говоря про Балтийское море в целом. Если первоначально Е. А. Мельникова из 3500 скандинавских рунических надписей на стелах с понятием «вэринг» связывала имя uirikR, которое упоминается всего лишь дважды, причем в обоих случаях говорилось об одном и том же человеке, то в своей последней статье она отказалась и от этого единственного отождествления. Таким образом, приведенной норманистской версии происхождения слова «варяг» противоречат как данные письменности, так и факт названия Балтийского моря Варяжским в отечественной и мусульманской традициях, причем в последней данное название, как уже отмечалось выше, появляется уже в первые десятилетия X в.

 С другой стороны, корень -вар- широко представлен в славянских языках, обозначая в нем широкий комплекс понятий от «жара» и вареной пищи до «защиты» и «ссоры». Как и скандинавы, славяне обозначали этим корнем понятие «союз», и он также встречается и в имени бога-кузнеца Сварога. Как свидетельствует Титмар Мерзебургский (976–1018), одним из наиболее почитаемых богов у западных славян был Зуаразици, что представляет собой искаженную форму имени Сварожич, то есть сын Сварога. В древнерусском языке известны слова варити, варю в значении «беречь», а варовати, варую — «сохранить, защищать». Кроме того, корень -вар- использовался ими и при самоназвании: варнами называлось одно из западнославянских племен, обитавшее к востоку от ободритов на реке Варне. В том же Мекленбурге есть озеро и место Варин, город Варен на озере Меря, а у вильцев был город Вар. Интересно и название Варславяны, зафиксированное у реки Евикшты недалеко от Мемеля. У западных славян слово war означало также «меч», что опять-таки отсылает нас к образу бога-кузнеца. В этом смысле название варягов означало у славян «мечников», «меченосцев», «ратников». О западнославянском происхождении интересующего нас слова еще в XIX столетии писал С. Гедеонов: «Грамматическая правильность производства русского варяг от живого, по всем законам славянской лингвистики составленного, у Геннига буква в букву записанного вендского varag, -warang, неотрицаема…» Меч играл большую роль в жизни древних русов, у которых Ибн Руст отметил следующий обычай: «Когда у кого из Руси родится сын, отец (новорожденного) берет обнаженный меч, кладет его перед дитятею и говорит: “Не оставлю в наследство тебе никакого имущества: будешь иметь только то, что приобретешь себя этим мечом”». Как видим, меч сопровождал мужских представителей варяжской Руси практически с первых минут их жизни, и в свете этого славянская этимология слова варяг является более обоснованной.

Примерное время возникновение этого названия мы можем определить благодаря англосаксонской поэме «Видсид». Текст ее, по оценкам специалистов, сложился примерно в VII в., однако автор перечислял в ней различных правителей эпохи Великого переселения народов, значительная часть которых относится к III–VI вв. Непосредственно перед упоминанием племени варнов в поэме отмечалось, что «Бреока (правил) брондингами». В англосаксонской поэме «Беовульф», единственная рукопись которой датируется примерно 1000 г., упоминается, что ее герой в молодости состязался в плавании с Брекой из «земли Бродингов». Из этого следует, что их земля находилась где-то на побережье Балтийского моря. Поскольку «Беовульф» описывает события конца VII — первой трети VIII в., это позволяет более точно определить время, когда англосаксам был известен данный персонаж. В других источниках название этого племени больше не встречается. Буквальное значение слова «брондинги» — «меченосцы». Исследователи «Видсида» соотносят его с племенным названием саксов, образованным от слова seax — «нож», однако маловероятно, чтобы англосаксонский певец стал называть оставшихся на континенте соплеменников каким-то другим именем. Более того, перечисляя далее уже не правителей, а племена, которые он посетил, автор «Видсида» упоминает саксов под их общепринятым именем. Однако значение названия «брондинги» на древнеанглийском полностью совпадает со значением названия «варяги» на западнославянском языке. Их тождество объясняет и тот факт, что брондинги впоследствии ни разу не упоминаются: если сначала германоязычный певец перевел название варягов на свой язык, то впоследствии они стали известны соседям под своим собственным именем. Как будет показано ниже, в эту эпоху западнославянские племена фиксируются на севере Германии уже по археологическим данным. Что же касается имени их правителя, то в славянских языках встречаются имена Брег, Бренко, Бренок, Брисок (живший в VI в.), Брык, Бьрько, и Брек-Бреока вполне мог быть искаженной формой одного из них. Вместе с ПВЛ, в которой земля англов называется западной границей варягов и, следовательно, предполагает время этого соседства до переселения данного племени в Британию, англосаксонская поэзия указывает на достаточно раннее возникновение этого названия.

 Не менее интересен и другой вариант их названия, сохраненный в «Беовульфе». Форма бродинги весьма напоминает название бродников, которые впервые упоминаются в русских летописях под 1147 г. как союзники черниговского князя Святослава Ольговича: «В то же время, придоша к нем Бродничи. и Половци…» Это название фигурирует и в связи, с битвой на Калке, где они выступают на стороне татар и помогают им обманом пленить князя Мстислава. При этом текст летописи показывает, что воевода бродников носит славянское имя и является православным: «Ту же и Бродници быша старые и воевода их Плоскыня. и тъи окаянный целовавъ крстъ. кы кнзю Мстиславу…» Из этого сообщения летописца становится очевидно, что бродники представляли собой вольное русское население в половецких степях, предтечу будущих казаков. Это предположение подтверждается характеристикой, данной им Никитой Акоминатом в 1190 г.: «…бродники, презирающие смерть, ветвь русских… народ, повинующийся богу войны…» Само их название, скорее всего, было образовано от слова брод и, как показывают данные сравнительного языкознания, возникло еще в эпоху славянской общности: болт, бродник, «колдун, чародей, волшебник», диал. броник вместо бродник, «небольшая группа ряженых, которая ходит и пугает по ночам»; сербохорв. brodnik, «перевозчик, паромщик», словен. brodnik, «перевозчик, паромщик; корабельщик, матрос». Таким образом, мы видим, что первоначально это название обозначало не собственно племя, а передвигающуюся по суше или по воде дружину, и эта древнейшая форма была зафиксирована «Беовульфом». Следующая стадия развития их самоназвания отразилась в брондингах «Видсида». То, что оно было образовано по образу племенного самоназвания саксов, равно как и территориальное соседство западных славян с этим германским племенем, показывает, что здесь мы имеем дело с оппозицией «носящих ножи» саксов с «носящими мечи» варягами и подразумеваемым превосходством последних. Это показывает, что самоназвание варягов возникло у части западнославянских племен после их появления на севере Германии и установления контакта с саксами. После «Видсида», давшего это название в переводе на древнеанглийский, новое имя постепенно становится знакомым и Западной Европе: в VIII в. во Франции, а именно в Нормандии, причем еще до прихода норманнов, появляется Варангевилл (Варяжский город), с 830 г. известно личное имя Вэринг у саксов, а в 915 г. основанный английским королем город получает название Вэрингвик, то есть Варяжская бухта. В начале IX в. часть славян-ободритов «была переселена (Карлом Великим) в глубь империи, так, например, возникла бургундская деревня с весьма любопытным названием для сторонников алгоритма “варяги = викинги” в норманнской теории — Варэнгус (villa Varengus)». Как видно, слово «варанг/ вэринг» становится знакомо франкам и англо-саксам за столетия до появления его в Скандинавии. Поскольку никаких скандинавских наемников в ту эпоху не было в Византии и в помине, остается предположить, что в западноевропейские языки этот корень проник из западнославянского языка.

 Весьма показательно и упоминание варягов их ближайшими соседями как на севере, так и на западе. На немецкой Санкт-Эммерамской карте, происходящей из одноменного монастыря в Регенсбурге и датируемой 1145–1152 гг., на крайнем севере обозначены CADES VARACIS, то есть Варяжские столпы. Чтобы объяснить, почему на средневековой немецкой карте вместо скандинавской формы «вэринги» фигурирует славянское «варягиварязи», Л.С. Чекин, следуя норманистскому символу веры, сочинил целую историю. Согласно ей немецкие участники Крестового похода Вельфа Баварского 1101–1102 гг. в Византии познакомились с наемниками варягами-варангами, соотнесли их со скандинавами, и поскольку они знали, что те живут на севере, а на карте уже была обозначена Нормандия, то картограф прибег к синониму, заменив норманнов на варягов. Что касается образа столпов для обозначения крайних сторон света, то данная традиция идет еще от античных Геркулесовых столпов, а автор карты поместил их не только на западе, но и на всех остальных известных ему пределах. Однако близость наименования северных столпов к славянскому названию варягов столь велика, что в завершение своих рассуждений Л.С. Чекин все-таки был вынужден признать, что «нельзя исключить и славянское влияние».

 Однако против этой гипотезы говорит не только искусственность ее построения, но и конкретные факты. Как отмечал еще В.Г. Васильевский, после поражения при Гастингсе основную часть варяжского корпуса в Византии с 80-х гг. XI в. начинают составлять англосаксы, сражаться с которыми пришлось еще участникам Четвертого крестового похода. Самое первое сообщение о них мы встречаем у Готфрида Малатерра в связи с битвой 1082 г. («англяне, которых называют варангами»), а Кодин при описании придворного пира отметил, что «варанги восклицают императору многая лета на своем отечественном языке, т.е. по-английски». Следовательно, отождествление византийских варангов со скандинавами немецкими участниками Крестового похода 1101–1102 гг. не являлось само собой разумеющимся.

 Кроме того, на крайнем севере Европы действительно стоял каменный столп, связанный с варягами, и в этом отношении немецкому картографу не надо было ничего придумывать. Предание о нем было записано от лапландских старожилов в 1592 г. и использовано русскими послами в 1601 г. во время переговоров об установлении точной русско-норвежской границы: «Был в Кореле и во всей Корельской земле большой владетель, именем Валит, Варент тож, а послушна была Корела к Великому Новгороду с Двинскою землею, и посаженик был тот Валит на Корельское владение от новгородских посадников; и как ту мурманскую землю учал войною проводити под свою власть, и мурмане били челом норвецким немцам, чтобы они по соседству за них стали… и отстояти (немцы) их не могли, потому что сам собою он (т.е. Валит) был дороден, ратный человек и к рати необычный охотник… и побивал немец, а на Варенге, на побоище немецком, где Варенгский летний погост, на славу свою принесши к берегу своими руками положил камень, в высоту от земли есть и ныне более косые сажени… а тот камень, что в Варенге, и по сей день слывет Валитов камень…» Названная по его имени Валитова губа и Валитово городище находились на самой крайней границе русской Лапландии. Норвежцы называли это место в Баренцевом море Варангер-фьорд, и подобное совпадение топонимики указывает на связь Валита с варягами. Что касается скандинавского названия данного места, то суффикс -ang чужд всем германским языкам, за исключением франкского, в котором он развился из — Ing под романским влиянием. Показательно также, что в «Книге Большому чертежу» имя Валита писалось не через а, как в данном предании, а через о — Волитово городище, что тем более говорит о его связи с западнославянским племенем волотов-велетов. Еще более показательно то, что местные лопари (саамы) называют этот залив Варьяг-вуода и, следовательно, познакомились с названием варягов от славяноязычного населения, ибо знают его «в славянской, а не скандинавской огласовке». Грамоты Василия III сборщикам дани в Л опекой земле 1517 г., дошедшие до нас в датском переводе, не только фиксируют славянское название интересующего нас топонима (Варяги, Variagi и Wariagiske погост), но и неподалеку от него Норвежский конец. Это говорит не только о том, что варяги в данном случае отличались от скандинавов, но и о том, что датским переводчикам и в голову не пришло отождествить варягов с вэрингами. Хоть эти грамоты относятся к московскому времени, однако данная топонимика явно восходит к новгородской эпохе: согласно грамоте Василия III варяги входят в состав волости Колоперемь, которая упоминается в договорах Новгорода с князьями с 1264 г.

Время продвижения новгородцев на север и столкновения их с норвежцами позволяет определить период возникновения предания о Валите. Уже в 1032 г. летопись фиксирует плавание новгородского посадника на Северной Двине Улеба на восток к Железным (Карским?) воротам. «На Печере, Югре и Кольском полуострове ушкуйники появляются в XI–XII веках. Уже тогда местное карело-лопское и ненецкое население подчинилось новгородской власти». Написанная в 1200 г. «Гулатингская правда» при описании Халогаланда, самой северной окраины Норвегии, отмечает участившиеся случаи нападения на него русских. Дело не ограничилось одними походами: «Достаточно рано русские осели и на землях, примыкающих к Баренцову морю от Колы-реки до Варангер-фьорда». Следует также отметить, что воздвижение столпа в честь победы являлось западнославянской традицией, как это следует в сообщении Галла Анонима о деяниях Болеслава: «Неукротимых же саксов он подчинил с такой доблестью, что определил границы Польши железными столбами по реке Сале в центре их страны». Таким образом, предание о победе варяга Валита-Волита над скандинавами и о воздвижении им в честь своей победы каменного столпа на самом севере обитаемых земель благодаря новгородскому посредничеству в XI–XII вв. вполне могло попасть к западным славян и через них стать известно немецким монахам. Данный способ возникновения интересующего нас названия на Санкт-Эммерамской карте требует гораздо меньшего количества допущений, чем это делает Л.С. Чекин (знакомство немецких крестоносцев с варангами в Византии; отождествление их, несмотря на преобладание к тому времени в этом корпусе англосаксов, со скандинавами; возвращение этих крестоносцев на родину и рассказ о варангах монахам монастыря; соотнесение монахами варангов с Крайним Севером, притом что в Западной Европе, за одним-единственным исключением, скандинавы так не назывались; придумывание монахами связанных с ними колонн и, в довершение всего, запись самого их названия не в византийской или скандинавской, а в славянизированной форме).

 К этому ряду топонимов относится и прусский Варген (Wargen, современный пос. Люблино в Калининградской области). Помимо того что само название его опять-таки восходит не к скандинавскому, а к славянскому термину, весьма интересно, что в 1995 г. там был найден ритуальный топорик с изображениями козла, волка и косого креста. Ближайшей аналогией ему является костяная игральная фишка, или жребий, IX в. из Микульчиц (Великая Моравия), с одной стороны которой был изображен предположительно Перун с луком, на другой — поединок козла и дракона. Сам топорик относится к числу прусских древностей, а не является предметом импорта. Следовательно, в данном случае мы имеем дело не только с лингвистическими, но и религиозными контактами балтов и западных славян. Тот факт, что совершенно независимо друг от друга саамы, немцы и пруссы знают название варягов в славянской, а не скандинавской форме произношения этого слова, достаточно красноречиво говорит о том, что и сами варяги говорили по-славянски. Наконец, в самом Мекленбурге, на землях онемеченных славян, поблизости от Деммина до сих пор сохранилось название города Warrenzin, также передающий название варягов.

 Против отождествления варягов и викингов говорит и совершенно разное их поведение на востоке и западе Европы, отраженное в соответствующих источниках. С этим фактом вынуждены согласиться даже норманисты: «Для Западной Европы типичен образ викинга-грабителя, для Восточной — воина-наемника на службе русских князей. В образе варяга на Руси отсутствуют основные стереотипные характеристики норманна-врага, сформировавшиеся в условиях ожесточенной борьбы с викингами, но доминируют представления, обусловленные преобладанием договорных отношений со скандинавами». Казалось бы, все ясно: если при описании одного народа у него «отсутствуют основные стереотипные характеристики» другого народа, речь идет о двух различных народах. Однако Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин изо всех сил стремятся убедить читателя, что это один и тот же народ, только по-разному воспринимаемый в разных частях Европы. Причину этого они видят в «договорных отношениях», хотя в другой своей совместной статье они пытаются поставить призвание варягов в один ряд с договорами, заключенными с викингами в Англии и во Франции. Там, однако, это почему-то не привело к формированию более положительного образа северных пришельцев. В завершение следует отметить, что если «наполовину иностранное» «вэринг» сохранилось лишь в исландских сагах, а отнюдь не разговорной речи скандинавов, то слово варяг было зафиксировано пастором X. Геннигом именно в живой речи потомков полабских славян в 1679–1717 гг. На фоне того, что понятие «вэринг» в Скандинавии обозначало наемников в Византии, а в континентальной Европе и Англии оно становится известным еще до появлении скандинавов в Константинополе, различная судьба рассматриваемых слов в обоих языках вновь указывает на славянское происхождение данного термина. Тем не менее все это не помешало Л.С. Клейну гордо подвести черту под спором представителей обоих точек зрения: «Если, однако, вернуться к основному вопросу этой ступени спора — норманны ли варяги, имелись ли варяги на землях восточных славян (в последнем случае автор “слегка” передернул: подавляющее большинство антинорманистов признавали присутствие летописных варягов в Восточной Европе и мало кто из них полностью отрицал присутствие хоть какого-то числа скандинавов в составе варяжских дружин в X и последующих веках в принципе, подчеркивая при этом, что скандинавский элемент отнюдь не являлся главенствующим в данной среде), — то взвешивать утверждения сторон в этом вопросе просто даже не имеет смысла. Ясное дело, чаша норманистов камнем полетит вниз: чаша антинорманистов пуста». Ну что же, каждый читатель данной главы может самостоятельно убедиться как в «пустоте» чаши антинорманистов, так и в беспристрастии и объективности подхода их противников.

 

Частные мастера Винтовые лестницы на второй этаж

Полное описание первых признаков и выраженных симптомов при гепатите В здесь

Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Правильное создание сайтов в Киеве https://atempl.com/r/

Поиск

 

Блок "Поделиться"

 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2022 High School Rights Reserved.